Сезон персиков

Разговор с Аланой в итоге не состоялся ни в этот день, ни на следующий. Поразмыслив, Уилл решил взять паузу и сперва разобраться в себе, прежде чем начинать разбираться с другими. Он слишком хорошо себя знал. Он знал, как легко поддается влиянию эмпатии, и поэтому дар порой давил на него сильнее, чем ему бы хотелось. В темных, пропитанных злобой и болью местах, вроде психиатрической лечебницы или тюрьмы, Грэм нередко становился раздражительным и злым, поэтому не было ничего удивительного в том, что в доме, наполненном ощущением любви, покоя и солнца, он и сам решил, что влюблен. Он действительно все больше увлекался Ганнибалом Лектером — его манерами, стилем общения и блестящим умом, и, откровенно говоря, не находил в этом ничего предосудительного. Его не смущал пол Лектера, не напрягала постепенно проявляющаяся романтическая тяга к мужчине, не пугало мнение окружающих по этому поводу. В глубине души Уилл всегда был готов признать, что физический пол не имеет для него принципиального значения — он, в конце концов, был эмпатом, и интересовала его только душа. Но именно это и вносило ложку дегтя в бочку меда — всегда оставалась вероятность того, что чувства окажутся не его собственными. На самом деле, Уилл думал об этом постоянно. Стоило лишь девичьему взгляду зацепиться за его буйные кудри и зеленые глаза и захотеть большего, как Грэм начинал препарировать свои чувства, пытаясь понять, его ли они собственные, или нет. Это было проклятьем его дара, побочным эффектом зеркальных нейронов. Это было комплексом, который Уилл никак не мог отпустить. Ему нужно было выбраться из дома. Прочистить голову, переполненную ощущением полного покоя и вкуса персиков, стряхнуть с себя довлеющее присутствие Ганнибала и увидеть других людей. Шум многоголосой толпы всегда смывал с него последствия долгой близости с одним человеком, помогая понять самого себя, и именно поэтому через два дня Грэм просто вызвал такси и направился в Римини, ближайший крупный город, первая встреча с которым оставила у него не особо приятное впечатление. Во второй раз все оказалось иначе. Теперь Уилл уже не дремал по дороге, во все глаза глядя в окно и впервые замечая белокрылые стаи яхт, томящихся в порту, и добротные сельские дома, прячущиеся от суеты в тени ветвистых фруктовых рощ. Этот край Италии, обрамленный Адриатическим морем, был куда спокойнее другой стороны, граничащей с Тирренским. Здесь ценили добротность и покой, трудолюбие и ненавязчивость. Здесь было в порядке вещей жить не скученно в городах, а вполне привольно в уединении просторного дома среди собственных же виноградников. Здесь к соседям наведывались по случаю и исключительно по приглашению, чтобы не отвлекать уважаемого человека от его важных дел. Безусловно, темперамент итальянцев от этого никуда не делся, и тут они были такими же экспрессивно-громкими, как и чайки, парящие в вышине, но меньшая плотность населения рождала ощущение покоя. Что уж тут говорить, когда даже сам Римини был совершенно другим. Он не был битком набит туристами, и по его древним улочкам было совершенно не сложно пройти. Уилл вышел из такси, не доехав до центра. Его совершенно не интересовали достопримечательности или туристические диковинки здешних мест. Памятники архитектуры оставались всего лишь памятниками, символами давно минувших дней, и для Грэма они были ничуть не лучше надгробий на реальном кладбище, особенно если вспомнить памятные доски на зданиях, сообщающие, кто и когда здесь жил. Замершему склепу истории Уилл всегда предпочитал жизнь. Он куда больше ценил малолюдные старые кварталы, где дома по-прежнему несли на себе отпечаток живущих в них людей. Улочка Святого Джулиана, на которой вышел Уилл, была как раз из таких. Разномастные дома теснились друг к другу теплыми боками, сбиваясь в компании, словно друзья перед субботней попойкой, а разнообразие форм окон, цветов стен и декора входных арок радовало глаз. Здания спорили между собой ажурной ковкой балконов и обилием пышных петуний в многочисленных кашпо. Окна были заботливо прикрыты от чужих глаз и зноя решетчатыми ставнями, совершенно, впрочем, не скрывавших волшебных ароматов готовящейся внутри пищи. Пахло паэльей, чесноком, свежей фокаччой и еще черт знает чем, от чего во рту немедленно скапливалась слюна. Сохнущее белье хлопало на ветру, где-то монотонно бубнил телевизор, вдалеке прикрикивала на ребенка молодая мать. В это время дня город был малолюден, тих и пустынен, даже автомобильный траффик иссяк, решив переждать жару в тени деревьев и подземных парковок, и только Уилл из чистого упрямства брел вперед по медленно раскаляющимся плитам мостовой, словно ища что-то. Возможно, самого себя. Наткнувшись на крутые ступени и массивную дверь, профайлер не сразу сообразил, что стоит перед храмом. Он достаточно давно не бывал в церкви, чтобы опознавать ее по одной лишь двери, но удивляться было нечему — он был в Италии, в глубоко верующей католической стране, где часовни и капеллы встречались на каждом шагу. Может быть, настало и его время прийти к Богу? Грэм надавил на створку и зашёл внутрь. В соборе стояла удушающая тишина — извечный полумрак, стройные ряды кресел и выжидательное молчание, в котором каждый верующий должен был расслышать ответ на мучающий его вопрос. Но Уилл не был верующим, и этот собор от других для него отличала только невероятная древность и бесспорное мастерство фресок, наверняка написанных талантливой и знаменитой рукой. И Грэм ушел прочь. Его не остановила даже жара, поджидающая снаружи. Он не готов был сидеть там один, в тишине, под испытующими взглядами многочисленных святых. Собор казался не местом успокоения души, а местом вечного упокоения. Его деревянный лакированный интерьер слишком сильно напоминал просторный, но все же гроб. Оказавшись на улице, он снова побрел вперёд, не глядя на карту и не разбирая дороги. Для чего он вообще оказался здесь? Разобраться в себе? Он и так знал себя лучше прочих. Найти ответы на вопросы? Так ведь на некоторые из них Уиллу намеренно не хотелось отвечать. Неужели он приехал сюда, чтобы найти в себе веру и Бога? Но не поздновато ли это делать после всего, что он совершил? Второй собор ударил Грэма поддых, едва он только успел повернуть за угол. Громада храма возвышалась на площади, как мертвый кит, сплошь покрытый ракушками голодных мидий. Профайлер вздрогнул и волна непрошенной дрожи прокатилась по его телу, зябко растворяясь на спине. Сооружение было отвратительно и в то же время прекрасно. Если бы Уилл однажды убил человека, он наверняка инсталлировал бы его именно так. Отбросив крамольную мысль, Грэм подошел ближе, и ракушки мидий, написанные его не в меру богатым воображением, оказались простым кирпичом. Углы торчали из стен, рождая причудливый и неуловимый силуэт собора, носящего, судя по табличке у входа, название Сан-Франческо Саверио. В этот раз Уилл даже не стал заходить внутрь. Это точно было не тем, что он искал, хоть Грэм и не знал, что именно ищет. Просто интуиция и странное предчувствие продолжали гнать его вперед. Он свернул еще за пару углов, пересек пару улиц и, наконец, замер, пораженный в самое сердце. Перед ним лежал изломанный силуэт базилики из камня, белого, словно чаячье крыло. Простой силуэт, пара колон, круглые вентиляционные оконца, которыми собор смотрел на мир, и самое удивительное — ассиметричный фасад и полное отсутствие купола, будто строители просто сняли леса и ушли, решив не завершать свой труд. Это был не роскошный храм, не великий собор, а простой набросок, так и не ставший законченным творением. Он был несовершенен, так же, как и сам Уилл. Собор был приземистым и белобоким, выглядя белой вороной среди своих высоких и мрачных готичных собратьев, но манил Грэма куда больше, чем все они, вместе взятые. Что, если это было именно тем местом, которое Уилл искал? Что, если именно здесь он если и не обретет Бога, то, по крайней мере, получит ответы на вопросы? Когда Уилл вошел внутрь, то понял, что не прогадал. Внутри собор был таким же непритязательным и светлым. Простые стены, скудный алтарь, окна без витражей, никаких фресок и позолоты. Казалось, что время тут обернулось вспять, и он стоит в церкви первых христиан, вырубленной прямо в белом известняке. Здесь не было ничего от помпезной вычурности итальянской классики, кроме, разве что, многочисленных резных нефов. Уилл вздохнул и прикрыл глаза. Он не был религиозным человеком, но в некоторых местах плотность человеческих историй была так велика, что казалось, будто ты ощущаешь присутствие Бога. Грэм прошел ряды скамеек насквозь и сел в первом ряду. Со стены на него взирал распятый Христос. — Ну привет, — одними губами сказал ему Уилл, но его собеседник промолчал. Впрочем, как всегда. Когда ты разговариваешь с Богом — это молитва, когда Бог разговаривает с тобой, это шизофрения, и Грэм за свою жизнь видел слишком много людей, которым внутренний голос предлагал убивать, чтобы оспаривать истинность этого утверждения. Он снова посмотрел на Христа и ухмыльнулся краешком губ. — За время, прошедшее со дня твоего распятия, люди изобрели куда более изощренные способы пыток, — пробормотал Уилл, не понимая, почему сень собора располагала его к бессмысленному монологу. — Тебя называют мучеником, но я видел такое, от чего содрогнулся бы даже Бог. Лишь одно осталось неизменным — родители все так же считают себя вправе приносить в жертву своих детей. Впрочем, если мы созданы по образу и подобию… Это даже логично. Уилл снова посмотрел на распятие. В лице умирающего на кресте человека не было ни осуждения, ни злости, только принятие своей судьбы и мука, которую он должен был вынести. Работу явно писал мастер, потому что неуловимая живость взгляда была так велика, что Уилл внезапно увидел в нем Эбигейл. Она смотрела на него точно так же в те несколько секунд, когда отец перереза́л ей горло, а Уилл еще мешкал, не начав стрелять. Агнец, что должен быть принесен в жертву. Уилл откинулся на спинку сидения и закрыл глаза. Вокруг царила незыблемая тишина. Не было слышно ни потрескивания свечей, ни воркования голубей, ни эха шагов. Собор был пуст. Тут находился только Грэм и сотни призрачных образов преступников, убийц и маньяков, теснящихся в его голове. Уилл искал ответ на вопрос, успел ли он стать одним из них, но так и не находил. Где эта грань между эмпатией и собственным желанием? Где неуловимое отличие между «понять» и «принять»? Уилл понимал их. Он видел причины, что толкали людей на те или иные поступки, он чувствовал эмоции, которые они испытывали — страх, неверие, желание, силу, страсть. Они всегда представляли собой изменчивый калейдоскоп, разнящийся от человека к человеку, но одно всегда оставалось неизменным — доминирующее ощущение могущества. Убивая другого человека, каждый из них становился подобен Богу, принимающему решение карать или миловать, и не было ничего удивительного в том, что это могущество соблазняло слишком многих. Оно соблазнило и Уилла. Убивая Гаррета Джейкоба Хоббса, он чувствовал, что это правильно. Что это хорошо. Уилл зажмурился еще крепче и замер. Он знал, что в слабости своей пришел сюда за ответами на вопросы, и еще лучше он знал, что не сможет их здесь получить. Как дорого Уилл бы сейчас дал за то, чтобы провидение направило его, чтобы он смог ощутить прикосновение божественного перста… Чья-то ладонь уверенно легла профайлеру на бедро, в опасной близости от паха. — Жаждешь ощутить руку Бога, Уилл? — спросил голос со знакомым акцентом, и Уилл решил не открывать глаза. — Как ты меня нашел? — Я не искал. Я часто захожу в Tempio Malatestiano, когда бываю в Римини. Это очень необычный собор. — Ну разумеется.., — невпечатленно протянул Грэм, не понимая, что хорошего в недострое. Администрация города вполне могла бы выделить средства, чтобы закончить проект. — Начнем с того, что он был построен еще в девятом веке. Впечатляющая цифра, не так ли? Францисканцы перестраивали собор несколько раз, добавляли боковые приделы, возводя бастионы и форты вокруг ядра своей веры, — задумчиво произнес Ганнибал. — Мне казалось, что эта идея может прийтись тебе по вкусу. Вот теперь профайлер открыл глаза. — А потом? — А потом собор попал в руки Сигизмундо Пандольфо по прозвищу Малатеста, что с итальянского переводится как «дурная голова», — Лектер выдержал паузу, позволив Уиллу оценить всю иронию прозвища, и продолжил. — Он замыслил сделать из собора усыпальницу для своей семьи, произведение архитектуры, равное своей красотой и величием Пантеону. Но вскоре его отлучили от церкви, средства закончились и здание осталось в том виде, в котором было. В дальнейшем архитекторы пытались воссоздать исторический облик, но замысел, к сожалению был утерян. Так что собор сохранил тот же вид, что и четыреста лет назад. — И к чему мне сейчас этот экскурс в историю? — с подозрением спросил Грэм. — Возможно, что ни к чему. Но ты должен знать, что сегодня собор Темпио Малатестиано является кафедральным в Римини. Это первая достопримечательность для посещения и охраняемый законом объект. Несовершенство собора сделало его не испорченным, а уникальным. Здание прошло через годы и многих владельцев, но сохранило себя. Мы с тобой, милый Уилл, до сих пор сидим в базилике ордена францисканцев девятого века… Уиллу стало трудно дышать. Впервые в жизни мука и наслаждение быть увиденным коснулась его естества. Он ожидал, что этот момент станет болезненным, что он приведет к отторжению или разочарованию, но Ганнибал, казалось, не только видел его, но еще и понимал. — Твой дар отражает не только худшее в других, но и лучшее в тебе, — тихо произнес Лектер и крепче сжал ладонью бедро Грэма. Уилл был настолько шокирован сказанным, что его даже не смутил этот жест. — Ты не понимаешь, — выдохнул профайлер, пользуясь приватностью пустого собора. — Я убил человека. И мне понравилось его убивать. — Делать плохие вещи с плохими людьми бывает приятно, в этом нет ничего предосудительного, Уилл. — Но это ненормально! — упрямо произнес Грэм, вторя тому, что много лет втолковывали ему коллеги и психиатры. — Ненормальная реакция на нестандартную ситуацию – это как раз-таки нормально, — совершенно спокойно возразил Лектер. Впрочем, он всегда был спокоен. Уилл просто не видел его другим. Грэм удрученно вздохнул. — У тебя есть ответы на все вопросы, так ведь? — Это моя работа, Уилл. Было это частью работы Ганнибала или нет, но это сработало. Груз сомнений и переживаний, лежащий на душе Уилла, действительно стал легче. И дело было вовсе не в соборе Малатестиано, не в католической вере и не в распятии на стене церкви, а в мужчине в неизменном костюме, сидящем рядом. Мужчине, который до сих пор держал руку у него на бедре. Уилл выразительно покосился на эту руку, Ганнибал посмотрел туда же, но ладонь не убрал. А Уилл и не попросил. — Что привело тебя в Римини? — спросил Уилл. — Все две недели мне казалось, что ты просто призрак дома и не можешь покинуть его стен. Губы Ганнибала дрогнули, но он не улыбнулся. — Мне позвонил Ринальдо Пацци, в городе произошло убийство. Тишина вокруг стала не просто густой, а непроницаемой. Уилл уехал в Италию, чтобы отдохнуть от расследований и убийств, но, похоже, реальная жизнь нагоняла его в любом уголке мира. Грэм сухо сглотнул. Ему хотелось посмотреть. Вопреки логике, здравому смыслу и собственным словам о том, что он ненавидит свою работу, Уиллу хотелось приехать на место преступления и посмотреть. Вступить под сень больного разума и снова взглянуть на мир глазами убийцы. Он хотел и ненавидел себя за это. — А причем здесь ты? — хрипло поинтересовался Грэм, стараясь не выдать своего состояния. Ноздри Ганнибала снова подозрительно затрепетали, прежде чем он наконец произнес: — Я обещал помочь инспектору Пацци с расследованием. У него есть подозрение, что это не рядовое убийство, а работа серийного убийцы. Маньяка. — О, это как раз по моей части, — хмыкнул Уилл, не сразу замечая, как странно это звучит. — Я же… профайлер. — И, насколько я знаю, очень хороший, — согласился Ганнибал, не сводя с него глаз. — Мне, безусловно, была бы крайне приятна твоя компания, Уилл, но я не могу просить тебя о подобном. Ты гость не только моего дома, но и этой страны, и с моей стороны было бы просто бестактно просить тебя пожертвовать осмотром достопримечательностей ради работы. — Но ты ведь и не просил, — ухмыльнулся Грэм, кладя ладонь поверх руки Лектера, все еще надежно покоящейся на его бедре. — Я сам предлагаю это тебе. К тому же, с моей стороны было бы бестактно находиться в городе и не предложить коллеге посильную помощь. Вместо ответа Лектер лишь благодарно улыбнулся и первым поднялся со скамьи, чтобы проводить Грэма к своему автомобилю. В этот раз Уилл все-таки доехал до центра города и даже чуть дальше — на набережную, где массивной доминантой высилось огромное колесо обозрения. В данный момент оно не работало, и, судя по постам полицейских и ограждению лентой, причина простоя была весьма весомой. Уилл вслед за Ганнибалом проскользнул под полицейской лентой и тут же окунулся в привычную рутину работы. Правоохранительные органы всех стран, несмотря на разницу в названиях, действовали одинаково — оградить место преступления, убрать зевак, дать поработать экспертам. Уилл видел это собственными глазами столько раз, что знал процедуру наизусть. Видимо поэтому, несмотря на языковой барьер, Грэм чувствовал себя здесь абсолютно в своей тарелке. Увидев седеющего мужчину, до странности напомнившего ему Джека, Уилл понял, что это и есть инспектор Пацци и первым протянул руку для рукопожатия. — Специальный агент Грэм, ФБР, США, — представился Уилл, и у инспектора невольно поползли вверх брови. — Прихватили тяжелую артиллерию, доктор Лектер? — впечатленно произнес Ринальдо, переходя на английский с сильным итальянским акцентом. — Слава деве Марии, ваше присутствие здесь как нельзя кстати, сейчас я готов принять любую помощь. Похоже, это опять он. Уилл удрученно вздохнул. Похоже, в каждой стране и в каждом городе существовал свой собственный «он», не дающий ни мирным гражданам, ни стражам порядка спокойно спать по ночам. — Вы подозреваете кого-то конкретного? — спросил Грэм, понимая, что Ганнибал предоставляет ему право первого слова. — Иль Мостро, — процедил Пацци, явно подавляя желание брезгливо сплюнуть на землю, чтобы не портить экспертам криминалистам картину места преступления. — Это всегда только он. Сколько себя помню, орудует в области Эмилия-Романья, причем, как назло, именно летом. Не брезгует ни местными, ни туристами. Забирает трофеи, а трупы выставляет в публичных местах, портя жизнь не только полиции, но еще и местным отельерам, ведь все это происходит именно в туристический сезон. Уилл обернулся на Лектера, но тот продолжал молчать. — Гоняюсь за ним с самого начала службы, — продолжил разоряться Пацци, — но все бесполезно. Мы не продвинулись ни на йоту, поэтому в этом году я рискнул обратиться к эксперту со стороны и премного благодарен доктору Лектеру, что он мне не отказал. Не зря говорят – если хочешь поймать психа, надо знать, как думает псих… Грэм кивнул. Он точно знал об этом лучше многих. Рассказ инспектора Пацци показался ему смутно знакомым, поэтому он не стал дожидаться его окончания, и так догадавшись, что у итальянской полиции нет ни единой наметки, иначе инспектор уже бы работал, а не торчал с ними здесь. — Я могу взглянуть? Итальянец махнул рукой в сторону одной из кабинок, вокруг которой суетились эксперты, и Грэму пришлось уточнить самое главное: — Небольшая просьба. Вы должны оставить меня одного. В отличие от своих американских коллег, итальянские копы не стали задавать лишних вопросов, с удовольствием воспользовавшись паузой, чтобы сходить за кофе или выкурить пару сигарет. Уилл же использовал уединение по-своему, нырнув в застекленную кабину колеса обозрения. Войдя, он с трудом нашел, куда ступить. Кровь, казалось, была всюду. Это смахивало бы на креативный дизайн или шедевр абстракционизма, если бы не одно «но» — ее источник сидел прямо здесь, навечно замерев на одном из сидений, и бессмысленно таращился вверх мертвыми глазами. Кишки нежным кружевом сбегали на пол по его бедрам и коленям, а изъятые органы были хаотично пришпилены строительными болтами прямо к стенам кабинки. На первый взгляд место преступления казалось абсолютным хаосом, но Уилл знал, что в этом всегда имелся какой-то смысл. Поэтому он сел напротив жертвы на единственное чистое место и прикрыл глаза… Когда Уилл снова их открыл, то первым, на что напоролся его взгляд, оказалось не мертвое тело, а неизвестно откуда возникший Ганнибал Лектер, беззастенчиво изучающего его самого вблизи. — Это не он. Не Иль Мостро. Ганнибал прищурился, глядя на него с непонятным удовлетворением. — И кто же это по-твоему? — Это Чесапикский Потрошитель, — выдохнул Уилл, не спеша покидать кабинку. Он знал, что стоит ему только выйти из царства смерти на воздух, как Ринальдо Пацци, подобно своему коллеге Джеку Кроуфорду, сядет ему на шею и уже не слезет. Но сейчас Уилл буквально не мог молчать. — Как это вообще возможно? Почему он здесь? Может, я просто схожу с ума? — пробормотал Грэм, ища в Ганнибале поддержку и, разумеется, получил. — Иногда сойти с ума вполне уместная реакция на реальность. — Если бы я только знал, где реальность… — тихо сказал Грэм, упираясь локтями в колени и нервно зарываясь пальцами в волосы. Мешанина эмоций сбивала с толку — он был и взбудоражен, и ошарашен, и возбужден. В спектре его эмоций не хватало всего одной — страха. Как-то так вышло, что Чесапикский Потрошитель давно перестал его пугать, и, откровенно говоря, вызывал в Уилле совершенно другие чувства. Чувства, о которых Уиллу не хотелось даже задумываться. — Не беспокойся, Уилл, реальность — это всего лишь набор иллюзий, — вмешался Лектер, загораживая спиной единственный вход, чтобы в кабинку никто не смог даже заглянуть. — Лучше скажи мне, почему ты так уверен, что это именно он? Уилл поднял на него глаза и, наконец взяв себя в руки, начал деловито перечислять: — Манера, стиль, техника исполнения… Ты только посмотри на эти идеальные разрезы – инструмент должен был быть идеально острым. Эксперты наверняка подтвердят, что это скальпель. Я готов побиться об заклад, что здесь не обнаружат ни единого отпечатка или органического следа убийцы, на камерах ничего не окажется и, разумеется, выяснится, что никто ничего не видел. Скорее всего, его нашел сторож рано утром, ведь Потрошитель чаще всего орудует по ночам. — Все, что ты перечислил, характерно и для того, кого инспектор Пацци зовет Иль Мостро. Я уже ознакомился с материалами дела. Все это довольно типично и не может служить единственным обьяснением. Что еще ты увидел? Поделись со мной, Уилл. — Я увидел... его. Взгляд Лектера хлестнул Уилла наотмашь, но он слишком привык, что люди смотрят на него именно так. — Я чувствую Потрошителя, я знаю его, — без стеснения продолжил Уилл, желая хоть раз высказать то, что видит. — Он не убивает ради какой-то цели или причины. У него нет мотива. Он просто убивает, поэтому даже я не могу его спрогнозировать или предсказать. Но он не тратит плоть впустую. Он использует мертвое тело, чтобы выразить свои мысли, поэтому он не просто убийца, но еще и творец. Потрошитель — демиург своего собственного мира, и этот мир… красив. Ганнибал посмотрел на стены в потеках крови и тихо спросил: — Ты думаешь, что этот мир красив? — Этот? Да, — Грэм скупо улыбнулся. — Вглядись в расположение органов и брызги крови. Вот Юпитер, а это Сатурн, вот тут Кассиопея и ковш Большой Медведицы. Все это всего лишь карта звездного неба, по которой убийца пытается найти свой путь, как и любой из нас. Уилл удрученно потер шею, только сейчас отметив, как глубоко он погрузился в свой рассказ. — Потрошитель всегда ощущался очень однозначным и уверенным в себе. Прямолинейным. Мне даже не верится, что что-то могло сбить его с пути. Но посмотри на выпавшие кишки — внутри он чувствует себя уязвимо. А колесо обозрения? Почва явно уходит у него из-под ног. Он всматривается в звездное небо, как делали это древние мореплаватели, и ищет свою путеводную звезду. Все это выглядит так, будто Потрошитель… — Ну? Вы закончили? — прозвучало сзади, и Ганнибал был вынужден сдвинуться, освобождая место для потной физиономии Пацци, ожидающего от Уилла какого-то вердикта. — Да. Почерк довольно типичный, напоминает Балтиморского Чесапикского Потрошителя, — сообщил Уилл, вылезая из тесной кабинки. — Но убийца не может действовать в двух странах одновременно, особенно в таких, которые разделяет океан. Так что ваш убийца, вероятно, обычный подражатель. Он обладает высоким интеллектом и низким уровнем эмпатии, никогда не оставляет следов и не имеет мотива, поэтому его практически невозможно отследить. А еще он, похоже, влюблен. Боюсь, скоро у вас будет новое тело. Высказав свои соображения, Уилл торопливо вернулся обратно к машине, оставив за Лектером право вежливо попрощаться за них обоих. Когда Ганнибал подошел ближе и пискнул ключом, сняв автомобиль с сигнализации, Грэм первым оказался внутри. — Почему ты не озвучил свои настоящие подозрения, если был так уверен? — ровно и без упрека произнес Лектер. Только этот факт удержал профайлера от того, чтобы огрызнуться в ответ. — Я не был уверен на все сто. Ганнибал, я тоже человек и могу ошибаться, поэтому мне не хотелось подавать инспектору Пацци ложные надежды. Тем более, что Чесапикского Потрошителя мы так и не смогли поймать. Это был логичный и разумный аргумент, и Уилл всецело рассчитывал, что Ганнибал ему поверит. Истинная же причина смущала даже его самого. Уилл любовался Чесапикским Потрошителем, как редким и благородным хищным зверем, и, как и любого зверя, Грэм предпочел бы видеть его на воле, а не в клетке. Лектер почему-то очень знающе улыбнулся и включил зажигание. — Пользуясь возможностью, я бы хотел пригласить тебя на ужин, — внезапно произнес он. — Неизвестно, когда мы выберемся в Римини еще раз. Уилл, разумеется, не стал возражать. Они закончили вечер в недрах одного из прибрежных ресторанов. Белоснежные скатерти, деревянные балки и лампы, опутанные морскими канатами, намекали на осовремененный рыбацкий интерьер, этому же уместно вторило море, прекрасно видимое в огромное панорамное окно. К вечеру жара спала, и водная гладь подернулась стыдливой дымкой тумана. Вид из окна так сильно напоминал Грэму поле вокруг его собственного дома, что он невольно вздохнул. — Когда в Вулф Трап приходит осень, я часто зажигаю в доме все огни, прежде чем выйти на вечернюю прогулку с собаками. Тогда мой дом в темноте похож на корабль, плывущий ко мне сквозь туман. — А в воздухе пахнет первым морозцем с терпкими нотками дыма, прелой листвой и грибами. — Ты очень точно это подметил, — рассмеялся Уилл, принимая налитый официантом бокал вина. — Здесь пахнет совершенно иначе. Я чувствую соль и запах жаркого солнца, эти ароматы воскрешают воспоминания о детстве. Мое детство было не хуже и не лучше, чем у других, но воспоминания о нем все равно навевают печаль. — По естественным физиологическим причинам запах возбуждает память сильнее, нежели любое другое ощущение. Однако любую печаль можно пережить, если превратить ее в захватывающую историю, — произнес Лектер, который, как и Уилл, задумчиво смотрел на море. — Тогда я, вероятно, буквально полон захватывающих историй. — Как и любой из нас, милый Уилл. Жизнь человека — лишь череда принятых им решений, и каждый сделанный нами выбор определяет тот путь, по которому мы идем. Выбор неизбежно порождает сожаление, а сожаления, увы, изрядно отравляют жизнь. Человек сожалеет не о том, чего он не сделал, а о том, что он мог бы сделать, но побоялся решиться. А о чем сожалеешь ты, Уилл? Уилл замялся, не зная, что именно ответить. Сожалений было так много, что он потерял им счет. Он не решился сделать Алане предложение встречаться, он не решился отказать Джеку, когда тот пришел просить его о помощи. Даже сейчас с Лектером, ломая голову над странностью посылаемых им сигналов, он так и не решился задать откровенный вопрос и все прояснить. Но в этот раз Грэму повезло — официант подоспел как раз вовремя, чтобы переключить невыносимо-пристальное внимание Лектера на себя. Ганнибал долго переговаривался с ним по-итальянски, и судя по тому, как гладко и почти без акцента звучала его речь, Уилл понял, что итальянский Ганнибал выучил раньше английского. Черт возьми, сколько вообще языков знал этот человек? — Congratulazioni, ha il giovanotto molto bello, — с обезоруживающей улыбкой произнес официант, расставляя тарелки. Ямочки на его щеках и весьма очевидное смущение заставили Уилла насторожиться. — Что он сейчас сказал? — спросил Грэм, как только молодой человек отошел. — Сказал, что мне крайне повезло иметь такого симпатичного визави. И я с этим полностью согласен, — покладисто ответил Ганнибал, поднимая бокал. Но то, как он отсалютовал им Грэму, то, как он лучился гордостью и жадно взирал на профайлера, тая лукавую улыбку в уголках рта, намекало Уиллу, что Ганнибал сказал ему не всю правду. Они сидели вдвоем за столиком видового ресторана, ели устриц и пили вино, с ними не было женщин, чтобы составить компанию, а значит предположить о них можно было только одно. — Знаешь, Ганнибал, люди могут решить, что мы пара, — с ноткой вызова произнес Грэм, намереваясь вывести доктора на чистую воду. Половина бокала вина, усталость и перспектива присутствия Чесапикского Потрошителя заставили Уилла осмелеть в достаточной мере, чтобы он решился расставить все точки над i. — Но мы действительно пара, Уилл. Пара человек, которые сочетают хороший ужин с беседой. И, как на мой вкус, это действительно идеальное сочетание. — Нет, Ганнибал, я не это имею в виду, — продолжил Уилл, не собираясь позволять Лектеру вновь ускользнуть между пальцев. — Я говорю о том, что персонал может решить, будто мы с тобой близки. — А разве это не так? Мы живем в одном доме, едим за одним столом, а сегодня и вовсе вместе ездили на место преступления. Мы друзья, Уилл, а дружба, без сомнения, предполагает близость. Ганнибал был воистину невыносим. Уилл залпом допил вино и отставил бокал подальше, надеясь, что официант не воспримет это как просьбу налить еще. — Я не эту близость имею в виду, — значимо надавил профайлер, глядя уже не на море, а Лектеру прямо в глаза. — Окружающие могут решить, что мы состоим в романтических отношениях. Что мы любовники, черт подери! — И что? — не моргнув глазом, ответил Ганнибал. — Тебя это сколько-нибудь беспокоит? Уилл ошеломленно замолк. Воспользовавшись его замешательством, Лектер склонился чуть ближе и с интересом спросил: — Неужели твоя жажда стать частью отторгающего тебя общества так велика? Неужели ты готов беспокоиться о чужом мнении даже здесь, в месте, которое ты скоро покинешь? — Нет, на самом деле, нет, — честно признал Грэм. — Тогда что именно тебя беспокоит? Уилл открыл рот и чуть было не выпалил «То, что Алана скажет по этому поводу», но вовремя спохватился и прикусил губу, понимая, что Лектер был прав. Он действительно использовал Алану, как ширму, как барьер, как средство защиты собственной гетеросексуальности и последний оплот целомудрия. Уиллу казалось, что любовь к женщине, особенно к достойной женщине, сделает его самого лучше. Но, похоже, его связь с достойной женщиной могла привести к единственному — сделать жизнь этой женщины только хуже. — То, что я не понимаю, что происходит, и поэтому не знаю, как себя вести. — Уилл, ты же эмпат… — Но не тогда, когда речь заходит о личной жизни, — нарочито безразлично пожал плечами Грэм. — Как только появляются эмоции другого человека, я не могу понять, где заканчиваются чужие чувства и начинаются мои. — И что же подсказывает тебе твой дар эмпата? — с лукавой улыбкой спросил Ганнибал. — То, что я интересен тебе. — Ну что ты, Уилл, — скептически хмыкнул Лектер, продолжая фразу достаточно быстро, чтобы Грэм не успел запаниковать, — это явное преуменьшение. Ты мне не просто интересен — я очарован тобой, целиком и полностью. Я с самого утра жду, когда ты спустишься к завтраку, а потом коротаю часы до момента, когда ты снова окажешься за моим столом. И мой интерес превосходит платонический. Я хотел бы познать тебя целиком. Уилл шумно сглотнул. Во рту внезапно стало суше, чем в пустыне. Он сталкивался в своей жизни с кокетством и флиртом, но с такой довлеющей и обезоруживающей прямолинейностью — никогда. До сего дня Грэм жил в гетеросексуальном мире. Мире, где женщины не делали мужчинам комплиментов и не говорили впрямую о своих желаниях, эта прерогатива всегда оставалась на стороне мужчин. Это он, Уилл, должен был завоевывать и покорять. Сегодня же осадили его крепость, и Уилл не был уверен в том, как долго продержатся его бастионы. Быть объектом пристального внимания и искреннего интереса оказалось слишком хорошо. Он еще какое-то время смотрел на Лектера, а затем просто пожал плечами. — Что ж. Почему бы и нет. На лице Ганнибала мелькнула тень недоумения. Похоже, он все-таки сумел его удивить. — На самом деле, я когда-то думал об этом, — задумчиво продолжил профайлер, — думал о том, что замыкаться на женщинах — не единственный путь, но так и не решился рискнуть. Так что, отвечая на твой вопрос, Ганнибал, – я сожалею о том, что в моей жизни пока не было отношений с мужчиной. — Что ж, как минимум, это мы в состоянии изменить. Ты позволишь мне ухаживать за тобой, Уилл? — спросил Ганнибал, и Грэм искренне не понял, как можно было ухаживать за ним еще больше. — Конечно, — легко согласился Уилл и первым потянулся к папке со счетом за ужин. В конце концов, любые отношения это равносторонний процесс. Раз уж Ганнибал решил ухаживать за Грэмом, Уилл тоже будет ухаживать за ним в ответ.