мы просто чертовски устали, да?

Они стояли вдвоём на пустой ночной улице. Оба из разных миров, отличных друг от друга, но одинаково потерянные, не знающие, как справиться со своими переживаниями. Две небольшие фигуры, освещённые неярким светом фонаря, в окружении ночной тьмы. В нерешительности Содо приблизился к Копии, хвост гуля неловко щелкнул о землю и обвил ногу Папы. Копия так же нерешительно легко обнял Дью. Каждое их движение было осторожным и выверенным, словно они боялись спугнуть друг друга в этот момент. Содо чувствовал тепло Папы, его терпкий парфюм, смешанный с запахом табака, и не мог до конца осознать происходящее. Этот запах преследовал его в воспоминаниях, пробирался в его сны, вызывал мурашки и дрожь в коленях, он так по нему скучал. Тягучее, невыносимое, почти болезненное счастье грело его, заставляло гуля зажмуриться, прильнув к плечу Папы, не желая отстраняться. Сердце Копии бешено билось, и он был не в силах его успокоить. Грубое, но легкое прикосновение гуля заставляло его щеки пылать. Его худое, почти костлявое тело, казалось, хранило в себе всё тепло мира, и Копия наслаждался им. Они долго стояли обнявшись, потеряв счёт времени, не в силах отдалиться друг от друга. Копия опомнился только когда почувствовал, как дрожит гуль. "Всё-таки ночью на улице холодно. Холоднее, чем хотелось бы" – подумал он, почти сразу теряя эту мысль без возможности зацепиться за неё и запомнить. Папа слегка потянул Дью на себя, намекая зайти внутрь, на что тот только растерянно что-то пробормотал, освобождая ногу Копии от своего хвоста. Эхо коридоров вторило их шагам, две небольшие фигуры торопливо шли, словно опасаясь, что их заметят. Их было двое, неспящих взрослых, чувствующих себя школьниками, сбегающими ночью из дома. Они хватались за руки друг друга, все время оглядывались по сторонам и старались не слишком громко идти, чтобы никого не потревожить, но сбитое дыхание и гул сердца в ушах выдавал их с потрохами в глазах друг друга. Оцепенение прошло и теперь они открыто рвались ухватить все прикосновения, все жесты, всё, чего до этого так не хватало. В номер Копии они почти вбежали, каждый то и дело останавливал себя, точнее, пытался остановить поток своих чертовски глупых желаний. Пробежка по коридорам отеля раззодорила Содо, сейчас он чертовски хотел снова ощутить тот спектр переживаний, которые в нем пробуждал Папа. Он грубо, почти на грани боли, вжал Копию в стену, не давая ему включить свет, и навис над ним. Его тяжелое дыхание обжигало кожу Папы, заставляя его съеживаться перед гулем. Дью был пьян и чертовски голоден, он изголодался по поцелуям, по мраморной коже своего Папы, по его томному взгляду. От тревожного и неловкого упыря не осталось и следа. Он, может быть, вернется следующим утром, но сейчас его место занял настоящий гуль во всей его нечеловеческой красе. Привыкший к покладистому нраву своих подопечных, Копия забыл об их истинной природе, дьявольской и необузданной. Они могли давать себе немного свободы во время выступлений, но вне сцены они всегда были собраны и сосредоточены. Порой сложно было отличить их от обычных людей, если, конечно, не обращать внимания на тускло-серую кожу и сопутствующие их природе рога и хвосты. Поэтому сейчас он успел испугаться резкой перемене в поведении Содо, который всегда превращался в сгусток тревоги, как только уходил из поля зрения слушателей. В темноте его номера гуль как будто слетел с катушек, и это будоражило сознание Копии. Он не сразу понял, когда губы Дью впились в его. Жадно, требовательно, не терпяще отказа гуль целовал своего хозяина, и в этом поцелуе они менялись ролями. Было жарко и душно, от поцелуев перед глазами плыли цветные пятна. Двое, гуль и его хозяин, не стесняясь целовались, как будто взахлёб, их руки изучали тела друг друга. Первым не выдержал Копия и потянул за подол футболки, чтобы стянуть ее с Содо. Одной рукой он нащупал рога, чтобы не зацепить ими ткань, и от этого прикосновения гуль глухо зарычал. Горячие пальцы Папы, трогающие чувствительные рожки, сводили его с ума. Содо позволил снять с себя футболку и почти сразу вырвал инициативу из рук Копии. Папа не ожидал, что в хрупком теле гуля может скрываться столько силы, чтобы подхватить его на руки и почти бросить на кровать. Поведение Содо было на грани, он был близок к грубости и даже жестокости, но всегда останавливался перед чертой, за которой в полной мере раскрывалась его дьявольская сущность. Он не был монстром, он был зверем, преданным своему хозяину. Дью не позволил бы себе причинить слишком много боли своему Папе, даже находясь в состоянии, заставлявшем его кровь закипать. У Копии перехватывало дыхание от этого зрелища, он удивлялся тому, как сейчас раскрывался Содо, и ему это действительно нравилось. Он позволил гулю сорвать с себя рубашку, не желая возиться с ней, и подставил тело прохладному воздуху, охлаждающему номер отеля. Пуговицы глухо ударились о пол, разлетаясь вокруг кровати, нарушая тишину. – Cara mia, – сдавленно произнес Копия, разглядывая в темноте гуля. Его темная кожа и длинные волосы, закрывающие лицо, сейчас возбуждали Папу. Это чувство накатывало волнами, во рту пересыхало, а сердце, казалось, почти выпрыгивало из груди. Хвост Дью подрагивал от нетерпения, когда он наклонился к Папе и прошептал: – Sembra che ora tu capisca come mi sento, mio Signore.