l'été sous la fenêtre

      ичжо никогда не рвала и не резала свои скетчи, как и картины, написанные долгими ночами. да даже если это были какие-то совсем ненужные порисульки в скетчбуке или на полях общей тетради, что использовалась для всех предметов ее университета. все всегда было оставлено на месте. она считала что каждая линия нарисованная ее рукой это что-то переварачивающее мышление. что каждый штрих и мазок это олицетворение ее души. без этих кривых линий ее будет мира. не будет нин.       но всему когда-нибудь приходит конец. и целым, милым даже, линиям тоже.       «карина», как она представилась при знакомстве, была кристально чистой душой, не запачканной ничем, для ичжо. она казалась идеальной. каждую черту ее лица и тела хотелось повесить в картинной галерее и любоваться от рассвета до заката семь дней в неделю. хотелось видеть ее всегда. хотелось видеть ее руки, что всегда обрамляли кольца, хотелось видеть волосы, иногда ломающиеся и секущиеся, после подростковых похождений по краскам для волос, хотелось видеть пухлые губы, обрамленные до жути милой родинкой. хотелось видеть. иногда хотелось чтобы видела только она.       — ты в точности копирка афродита. по-другому быть не может. — восхищенно шепчет ичжо, смотря на другую девушку. та смеётся легко и улыбается в ответ, отпивая немного из стакана с кофе, что стоит на их столике. атмосфера кафе словно красит «карину» еще больше. щеки ичжо тоже.       — не правда. ты на афродиту смахиваешь больше. — нин тает от этих слов, наклоняя голову и пряча улыбку под волосами. другая вновь смеётся.       нин соврет если скажет что не рисовала новую, и уже заевшую в голове, знакомую. у нее даже был отдельный скетчбук, подписанный «карина в лучшем ее виде» на первой странице, внутри которого около сотни скетчей и полноценных картин, выполненых акрилом. а ещё у нее на айпаде около двадцати рисунков «карины» и две картины маслом за шкафом, срисованных с фото, которые были сделаны самой ичжо.       сказать что как художник нин была вдохновлена ей — ничего не сказать. кажется, она ловила кайф от рисунков с девушкой чье настоящее имя даже не знала.       — как тебя зовут? — спрашивает, смотря на чужие темные волосы, что обрамляют лицо неземной, по ее мнению, красоты.       — карина. глупышка, я же говорила. — она беззлобно улыбается и смотрит в глаза ичжо. через секунду эти же глаза уставляются в пол, а щеки и уши предательски краснеют.       — нет, я имею в виду, твое настоящее имя, — поправляет нин, перекидывая глаза с пола в небо. «карина» немного хмурится и начинает смотреть вперед.       — не думай об этом. просто зови меня кариной.       но незнание о имени не дает никаких флагов на пути отступления. и, уже спустя законченный прошлый скетчбук, а так же начало нового, они начинают встречаться. на новых страницах иногда появляются части тела карины, что другим, ненужным людям, показывать нельзя. на это можно смотреть только ичжо. только для нее милое нижнее белье и только для нее чужой голос. только для ичжо.       они начинают проводить еще больше времени чем раньше. на страницах со временем выводились новые и новые чувства. некоторые работы нин рисовала при самой карине, что смотрела на ее скетчбук как-то зачарованно. словно это были не просто молочные листы в обложке, а самое настоящее сокровище. ичжо смущалась очень с этого, поэтому часто прикрывала блокнотом смущенное лицо. карина лишь улыбалась.       спустя пару месяцев нин отодвинула шкаф и обнажила, к тому моменту, пять картин. три из них карина унесла с собой в тот вечер. ичжо в тот вечер унесла воспоминания о чужой хвале и изгибах чужого тела.       — зачем тебе столько картин меня? — спрашивает карина, на одном из свиданий. нин смущённо опускает голову, прекрываясь волосами. — не в плане мне не нравится, а в плане зачем тебе столько меня?       — ты красивая. художники рисуют то, что им кажется красивым. — тихо, неловко даже, произносит она, все так же смотря в плитку торгового центра. карина смеётся. как и всегда.       второй блокнот подходит к концу, а нового, кажется, и не предвидится. ичжо не знает в какой момент ей перестает нравится рисовать карину. казалось бы, она ничего такого не сделала, да и красота осталась при ней. что поменялось? нин не знает.       карина тоже как-то поменялась. словно другой стала. меньше водила свою девушку на свидания, меньше приходила, отнекиваясь. ичжо бы действительно хотела списать это на «показалось», но ведь не получалось. она словно стала неважной, ненужной.       — карина, что происходит? — спрашивает с порога нин, смотря на растерявшуюся девушку у двери. карина глядит странно, словно боится.       — о чем ты?       — как о чем? — напряженно отвечает ичжо. — ты перестала мной интересоваться, перестала приходить ко мне почти, даже моим творчеством не интересуешься.       — и что. я и так о тебе знаю и о том что ты меня рисуешь тоже. в чем проблема? — она проходит внутрь, но не разувается. будто знает что ее хотят выгнать.       — в том что люди в отношениях так не делают! — более уверенно твердит, захлопывая входную дверь. замок не закрывает. — да в отношениях как минимум не скрывают свое имя!       — имя? — растерянно спрашивает «карина», удивленно смотря на ичжо. она будто не ожидала — хорошо, будет имя. меня зовут джимин. что ты с этого получила?       — и в чем проблема была просто об этом сказать? я что, шутка для тебя?       — нет, но почему ты не можешь меня понять? — нин скептически поднимает бровь, пока джимин кусает губы в оправдание — да, я не говорила как меня зовут, но...       — но что?       — но я не знаю что! — уже будто плачет она, хотя слезы не льются. ичжо вестись на это не хочет. — я слишком утонула во лжи, я хотела чтобы ты думала о том что меня зовут карина, но прогодала и не ожидала что ты начнешь спрашивать. просто пойми, мать твою, я не хочу быть джимин.       — почему. — она не спрашивает. она смотрит в чужие темные глаза с уверенностью. джимин хочет убежать. как обычно.       — потому что из-за этого имени меня жалеют, как и из-за моей фамилии. — говорит, словно сейчас умрет. — что, никогда не слышала про семью ю? никогда не слышала про крупнейший пожар в корее? никогда не слышала про семью которая в нем умерла? моя семья. это моя семья. я не хочу чтобы меня вечно жалели. ты хоть раз переживала сотни слезливых глаз, смотрящих на тебя? нет? а я да. много раз.       — но ты ведь... — растерянно говорит ичжо, но ее прерывают:       — ты хотела имя, я его сказала. но теперь я хочу уйти. ты не смогла продержаться и полугода ради меня.       она ушла, захлопнув дверь. нин скатилась по двери вниз в страхе. страхе себя. ей по-настоящему было страшно за то что она сделала. у нее в голове крутилось миллион оправданий и себя и джимин, она буквально рвала себя на части. это страшно. страшно терять часть себя. неимоверно страшно.       она встала лишь спустя час, в попытке успокоиться от истерики. телефон давно отлетел в стену от чужой невидимой аватарки и статусе «был(-а) давно» в чате. кажется он разбился тогда.       в порыве злости она бежала в свою комнату. спустя пару минут был отодвинут шкаф, а картины перед заплаканным лицом. нож в руке появился незаметно. она была зла. и на себя и на «карину».       по рукам, что так трепетно ичжо подносила к своим щекам, шли рваные разрезы. на темных глазах-бусинках появились дыры и пару соленых капель. на родинке, которую она так любила целовать, тоже дыра. и в районе груди, где сердце, тоже дыра. и у глупой-глупой ю и у нин.       скетчбуки она выкинула из окна, предварительно оторвав самые красивые, по ее мнению, рисунки и сожгя их на пламени свечи, что иногда тушилось слезами. она плакала долго. очень. кажется, если бы слезы ее высыхали, она бы смогла наплакать целое море.       — я ненавижу это. я ненавижу тебя, карина. — говорит, сжигая последний лист. свеча расплавилась на треть, пока она решалась сжечь и этот рисунок. самый лучший, казалось ей. решилась. теперь все ее творчество либо на улицах под ее окнами, либо плавает пеплом в воске. — я никогда больше не притронусь к бумаге, кистям и карандашам. никогда, черт возьми.       и она держит обещание. ни через день, ни через неделю, ни через месяц, ни через пол года. она выкидывает все что может. а то что не может — продает. в ее квартире не останется ничего. изрезанные картины отправляются на мусорку. она перестаёт следить за художественным миром, отдавая предпочтение работать в маленькой кофейне.       из-за этого она не видит то, что картины, когда-то написанные для «карины» продают на выставках. из-за этого она не узнает, что картины эти, джимин аккуратно подписывает «от ичжо» и плачет над ними, стоя на этих глупых выставках. из-за этого не видит как ю игнорирует вопросы о том кто такая ичжо, говоря лишь о том что она первая кто посмелился пронзить сердце. из-за этого не видит что ту картину где она это сердце продврявила ножом, висит в музее и карина не разрешает забрать ее ни за какие деньги.