Твои губы со вкусом сирени

      В комнате было открыто окно, но даже свежий воздух не мог разрядить неловкости, повисшей между девушками. Лера смотрела на стену у изголовья кровати, и для этого вынуждена была повернуть голову направо. Всего за пару минут шея начала затекать, а с каждой последующей минутой желание повернуться вперёд и размять её всё сильнее возрастало, но она терпела, боясь взглянуть на Женю. Вместо этого она смотрела на тумбочку, полку, прибитую над столом, стоящим у окна напротив кровати, а также на саму стену, – на всё то, что можно было разглядеть, повернув голову вправо. Всю комнату Жени объединяла одна странная закономерность – здесь будто бы никто не жил. Не было никаких безделушек на полках, постеров на стенах и даже обычного беспорядка на столе. Всё это можно было бы объяснить простой любовью к перфекционизму, но, зная Женю, Лера была более чем уверена, что прямо перед её приходом здесь провели генеральную уборку. Слабая улыбка тронула её губы, и Лера, устав терпеть неприятные ощущения в шее, вернула голову в привычное положение и тут же начала разминать правую сторону шеи рукой.       Сидящая по левую руку от неё Женя встрепенулась и, периферийным зрением оценив обстановку сбоку, оторвала взгляд от окна. Посмотреть сразу на Леру она не решилась: сначала уставилась на собственный стол, затем на тумбочку, и лишь после, стараясь напустить на себя непринуждённый вид, подняла глаза на Леру. На коленях той лежал закрытый учебник по биологии, который она держала одной рукой, в то время как другой разминала шею.       У самой Жени в руках был точно такой же учебник, по которому они планировали заниматься. И это получалось, правда минуты две, а затем настрой улетучился от одной весьма тонкой шутки Жени, которую Лера, тем не менее, поняла сразу же. И именно это вогнало её в краску, вынудив запнуться прямо посреди рассказа. С этого момента они не произнесли ни слова.       — Чем ты болела? — Женя, обрадовавшись было возможности увильнуть от напряжённого молчания, смутилась, услышав весь вопрос. Она шумно выдохнула, ненароком привлекая к себе внимание Леры. — Я думала это что-то серьёзное, тебя всё-таки две недели не было, — Женя хотела было спросить, считала ли Лера дни её отсутствия, но удержалась, понимая, что вопрос вновь породит неловкость. — Но раз ты смогла прийти на соревнования...       — Просто врач разрешил, — пробурчала Женя, отворачиваясь в сторону.       — Так ты всё ещё заразная? — вопреки своим словам, она наклонилась ближе. Столкнулась взглядом с Женей, замерла на пару секунд, а после сконцентрировала всё внимание на учебнике, лежащем на коленях. — Ты не можешь понять задачи по генетике?       — Угу, — смена темы позволила расслабиться. По губам скользнула предвкушающая улыбка, ведь сама Женя любила задачи по генетике больше всего в школьном курсе биологии, и сейчас ей предоставилась возможность увидеть познания Леры в этой сфере и, возможно, объяснить ей что-нибудь.       Следующий час прошёл за разбором задач. Женя, как ни старалась сделать вид, будто совсем не разбирается в этой теме, всё-таки пару раз прокололась. Лера, сразу заметив это, стала намеренно выбирать самые лёгкие задачи, чтобы Жене, в конце концов, надоело решать их и она созналась в том, что знает генетику даже лучше Леры.       Последняя задача про мышей и их окрас оказалась совсем лёгкой. Женя, закрыв листок рукой так, чтоб его не было видно со стороны, пыталась писать как можно медленнее, но всё равно решила задачу всего за пару минут. Теперь она водила ручкой над бумагой, но не касалась её, делая вид, будто что-то пишет. В ней самой боролось желание сознаться во всем – хотя в таком случае придётся сказать правду о том, зачем Женя позвала Леру, а этой правды не знала и она сама – или продолжить хмуриться и смотреть на исписанный лист бумаги с непонимающим видом. Женя выбрала второй вариант, но на всякий случай начала придумывать оправдание. Тогда, в бассейне, ей показалось хорошей идеей пригласить Леру к себе в гости, тем более всё так удачно совпало и родители на весь день уехали в гости к своим друзьям. Сейчас же, прекрасно видя, как Лера кусает губы и постоянно прикрывает рот рукой, будто бы зевая, – а на деле пряча улыбку, – Женя осознаёт, что ещё несколько часов в такой обстановке она просто не выдержит.       — ... малёк? — Женя резко поворачивается направо. Она явно ушла в свои мысли слишком глубоко и пропустила вопрос. Впрочем, это уже не имеет никакого значения, ибо листок теперь прекрасно видно, и Лера тут же пробегается по написанному, кивает самой себе и, уже не скрывая улыбки, повторяет: — Так ты малёк?       В первые секунды Женю накрывает непонимание, и это отражается на её лице, вызывая у собеседницы фырканье. Ещё до того, как она понимает смысл прозвища, щёки наливаются румянцем.       — Мальку не следовало врать о том, что он якобы не разбирается в генетике, — Лера старается сохранить серьёзное лицо, что, в целом, у неё получается. — Потому что врать плохо. Так ведь, малёк? — после этого она, уже не сдерживаясь, смеётся, и этот смех побуждает Женю схватить первое, что попадётся под руку, – этим оказывается подушка, – и замахнуться на Леру.       От первого удара та умело уворачивается, но от последующих уклониться не удаётся. Лера падает на спину и поднимает руки, пытаясь сдержать рвущийся наружу смех и в перерывах между ударами выкрикивая, что сдаётся. Женя бьёт несильно, лишь замахивается для виду. Лера отползает от неё ближе к изголовью. Женя приподнимается, чтобы достать её, но, не удержав равновесия в таком положении, падает вперёд, прямо на Леру.       Их разделяет лишь подушка, оказавшаяся у Леры прямо на лице. По истечению четверти минуты, когда она до сих пор лежит, не шевелясь, Женя приподнимается на руках и отбрасывает подушку в сторону, испуганно вглядываясь в лицо Леры. Та лежит без движения, с закрытыми глазами. Стоит защите в виде подушки исчезнуть с её лица, как она тут же напрягает его, пытаясь сдержать смех. Хватает её ненадолго, а затем, даже с закрытыми глазами чувствуя взгляд Жени на себе, она заливается смущённым смехом.       Щёки горят у обеих, так что невозможно понять, от смущения это или от недавней борьбы.       Пока Лера смеётся, Женя вглядывается в её лицо. Она протягивает руку и робко касается её щеки; в ответ на это действие Лера замирает, переставая издавать какие-либо звуки. Кончики пальцев бегло очерчивают линию скул. Неожиданно для обеих Женя выдаёт:       — Ты такая красивая, — от удивления Лера распахивает глаза. Они раскрываются ещё шире, когда она вдруг осознаёт, что Женя нависает над ней, а её лицо находится слишком близко.       Поняв, что произнесла это вслух, Женя замирает, всё также глядя Лере в глаза. Её хватает всего на пару мгновений, а потом, когда на шее начинают проступать красные пятна, она наклоняется вниз. Лера сдавленно выдыхает, понимая, что сделано это было не с целью её поцеловать: Женя спрятала лицо где-то между её шеей и подушкой, пытаясь унять жар внутри.       Горячее дыхание щекочет ключицы. Лера нащупывает левой рукой подушку, которой всего минуту назад её колотили, и сжимает пальцами наволочку. От близости Жени, совсем как в прошлый раз, кружит голову, только сейчас это ощущения не приятное, а болезненное. Новый вдох даётся с тяжестью, и Лера наконец понимает, что с ней происходит, – в груди опять начинает жечь. Несильно, едва ощутимо, и при другом раскладе она не обратила бы на это внимания, но сейчас шанс вызвать злость Жени слишком велик. Хотя, в прошлый раз вместо того, чтобы разозлиться, она поцеловала её. Так может?..       — У тебя есть краски? — спрашивает полушёпотом, боясь спугнуть Женю и одновременно желая, чтобы та отстранилась и прекратила эту сладкую муку.       — Нет, — Женя действительно приподнимается на руках, смотрит как ни в чём не бывало и вспоминает, есть ли у неё что-то отдалённо похожее на краски. — Только старая акварель... и косметика. Подойдёт? — она садится на кровати, окидывает взглядом комнату и вновь устремляет его на Леру. У той в груди застревает разочарование от прекратившейся близости. — А зачем? — на дне глаз мелькает любопытство, от которого сама Женя давно успела отвыкнуть.       — Я подумала, что могу разрисовать тебя. Или просто нарисовать что-нибудь, — Лера тоже садится. От волнения она начинает заламывать пальцы. — На лице, в смысле, — поспешно добавляет, боясь оказаться непонятой. — Просто генетикой заниматься уже нет смысла...       Вместо ответа Женя встаёт и отодвигает ящик стола. Достаёт оттуда весьма затасканную косметичку, вертит её в руках и открывает, чтобы удостовериться в содержимом. После садится обратно на кровать. Вместо того, чтобы просто передать косметичку Лере в руки, она достаёт оттуда карандаш, – для губ, глаз или бровей не знает и сама, – и берёт Леру за руку, вкладывая его ей в ладонь. В этом действии нет никакого смысла, просто Женей вдруг одолевает желание коснуться собеседницы, и она следует ему, наслаждаясь прохладой чужой кожи.       Они меняются местами: Женя полулёжа устраивается на подушке, где пару минут назад лежала Лера, а последняя нависает над ней, удерживая вес тела на одной руке и крутя карандаш в другой.       Лера облизывает губы, всматриваясь в мягкие черты лица напротив, будто бы прикидывает, как ей разрисовать его. Приятно осознавать, что Женя ей доверяет и даже не спрашивает, что с ней будут делать: она лежит, прикрыв глаза и дыша через раз.       В голове мелькает идея нарисовать Жене на лице мальков, но Лера считает её слишком уж издевательской и отбрасывает куда подальше. Ещё до того, как она окончательно решает, что будет рисовать, кончик карандаша касается лица Жени.       Над левым глазом Лера рисует тени, после подводит его снизу, делает это явно ниже, чем следовало, но лишь улыбается, продолжая вести карандаш. От глаза вниз, к щеке, ведут несколько закрученных полос, напоминая ни то молнии, ни то паутину.       С правой стороны лица она рисует замысловатый геометрический орнамент. Лера невольно склоняется всё ниже и ниже, в сотый раз облизывает губы и замечает, что у Жени мелко подрагивают веки.       В голове мелькает очередная мысль. Перевернув карандаш другой стороной, Лера чуть наклоняет его, так, чтобы незаточенная часть встала ребром и напоминала грифель. Она касается ей пространства между бровями Жени и делает точно такие же движения, как если бы рисовала грифелем, – проще говоря, заставляет Женю подумать, будто рисует ей монобровь. Женя, тут же понимая, что происходит, подскакивает на месте и бросает злобный взгляд на Леру, пальцами потирая между бровей. Она подносит их к лицу, видит, что на них ничего нет, а следом замечает и карандаш, повёрнутый обратной стороной. Недовольно поджимает губы, делаясь лишь милее, и вызывает у Леры ухмылку.       Сердце бьётся слишком быстро, и Лера не понимает, как от помощи с биологией они перешли к подобным занятиям, насквозь пропитанным романтикой. Жжение в груди сменяется болью, но она улыбается ещё шире, прекрасно понимая, что не может испортить такой чудесный момент.       Ещё какое-то время Лера разрисовывает Жене лицо, останавливаясь, когда больше не остаётся пустого места. Отодвигается, чтобы оценить общую картину, и отмечает, что вышло, на удивление, не так плохо.       — Мне раньше тётя тоже разрисовывала лицо, — взгляд у Жени до того тоскливый, что Лере хочется сделать что-нибудь, лишь бы убрать эту точку, но она не двигается, слушая внезапно начавшийся рассказ. — Правда, она делала это аквагримом, но если закрыть глаза, то ощущения те же.       — Почему раньше? — спрашивает Лера, но остаётся без ответа, ибо Женя ушла куда-то далеко в себя, продолжая странный рассказ:       — Знаешь, так обидно слышать, когда мама говорит, что тётя сама во всём виновата... будто бы она выбирала в кого влюбиться и чем заболеть, — последнее предложение было сказано на полтона выше и явно выражало внутреннюю обиду. Лера приготовилась слушать, но Женя, как назло, остановилась на самом интересном, потому что поняла, что сказала лишнего. Она с опаской посмотрела на Леру; та сидела, смотря в одну точку и вертя между пальцами карандаш.       Следующие пять минут прошли в гробовой тишине. От столь резко начатого и столь резко оборванного рассказа в воздухе повисла нелепая недосказанность. Лера раза два порывалась нарушить тишину, уточнить что-нибудь или же просто сменить тему, но в последний момент замолкала. Боль в груди с каждым вдохом возрастала. Хотелось разрыдаться прямо здесь, в комнате Жене, на её кровати и с этим дурацким карандашом в руке. Леру вдруг накрыло отчаяние и осознание бессмысленности происходящего. Слишком долго она слепо следовала за Женей, будучи влюблённой, и сейчас неожиданно для себя поняла, что это всё вовсе не игра.       Боль в груди, кашель, цветы с кровью, – если до этого момента всё воспринималось через призму, то сейчас осознание происходящего накрыло с головой. Лера испугалась. Она внутренне содрогнулась при мыслях о возможной и, скорее всего, болезненной смерти, и подняла растерянные глаза на Женю. Как всё просто и одновременно сложно – Жене стоит лишь сказать, что та любит Леру, и всё сразу пройдёт, но здесь был один большой нюанс, который заключался в том, что чувства должны быть искренними. Соврать не получится.       Жалость к самой себе, до того противная и липкая, поднялась внутри, на миг перекрывая все остальные чувства. Сколько бы она ни пыталась сблизиться с Женей, всё было бессмысленно. Всё равно она никогда не ответит взаимностью.       Теперь взгляд, адресованный Жене, стал испуганным. Дыхание Леры стало прерывистым, глаза забегали по всему, что находилось вокруг. За считанные секунды она встала и протянула ничего не понимающей Жене карандаш; поискала взглядом учебник, нашла его выглядывающим из-под подушки, вытащила, а затем шагнула в сторону двери и замерла в нерешительности. Женя тут же подорвалась, очевидно озадаченная происходящим, но по-прежнему молчала.       — Я пойду, наверное, — Лера бросила взгляд на окно, пытаясь определить, который час. Облизала губы, бросила последний взгляд на Женю и вышла в коридор. Там не глядя сняла с вешалки ветровку и вылетела в подъезд, хлопнув входной дверью.       Женя так и стояла на месте, слушая удаляющиеся шаги, которые эхом разносились по подъезду.