Ну и кто из вас дурак?

      Круассаны ты съедаешь той же ночью, пока лежишь в кровати и воспроизводишь пережитый день. Думаешь на уровне громких тональностей, вспоминаешь реплики Чонгука и мечтаешь. О золотых реках под песочными ресницами, о том, как здорово было бы не просто иногда разговаривать, а чаще — копировать слова и вставлять в вашу дружбу.              Помнишь, что думаешь? Не произноси, на тебя это всё ещё ложится кромкой неловкости. Я скажу за тебя.              Первой реакцией — дразнящие покусывания губ, потому что представляешь его рядом. Не под руку — нет, о таком гадкому утёнку нелепо даже думать. Для тебя слишком. Чересчур, не похоже на правду — такой парень и тебя трогает, потому что ему нравится? Не смеши. Себя. Я не смеюсь, всегда в тебя верю. Для меня всё логично и оправданно, я же всё ещё помню его нежность, в отличие от такого невежды, как ты. И вроде образованный по рамкам возраста, самый умный в классе и в рейтингах успеваемости, олимпиадник, а всё равно глупишь.              Дальше — абсурд, вздор и нелепица. Ты подросток, но не маленький же в самом деле. Раздражаешь, веришь? Потому что чувствуешь, что не соответствуешь; засоряешь жёсткий диск вирусами: те в зеркале всплывают иконками. Нет, лучше: отражениями с разных зеркальных поверхностей. В них ты. Всё такой же очаровательный и мягкий в сглаживаемых углах. Я бы нарисовал портрет, если бы имелись руки для этого. Ну и разрешение, разумеется.               Ещё вокруг фотографии на пробковой доске — отец повесил и твоего мнения, конечно же, не спросил. Там разные периоды: от приятных вплоть до «в дальний ящик и не вспоминать». И в них разный ты.              Картинки не нравятся. Естественно, тебе — для меня ты всё ещё самый настоящий и живой из всех существующих.              Тогда ты опять возвращаешься к внешности Чонгука, вспоминаешь жёлтый свитшот и металлическую штангу поверх прокола. Неаккуратные фенечки с косым плетением. Смородину и ровные зубы. От несуразности ваших несоответствий тебя штормит. Предпочитаешь употреблять вместо глагола «успокоиться», его обозначений и всех синонимов одно страдальческое существительное — чужое для меня, но для тебя, считай, почти врождённое — «саморефлексия». И следом за ней оптимальные для тебя, но для умных явно насильственные методы. Вот поэтому круассаны ты съедаешь той же ночью, а потом впервые в жизни вызываешь рвоту самостоятельно.              Сильно хочется стать такому другу равным, полезным, подходить визуально и перестать быть книжным червём. Чтобы девчонки не шептались, мол, как такому неудачнику удача перепала с ним рядом стоять. За глаза, разумеется. В лицо они только тебе могут; ему как бы не так — поперхнутся воздухом при озвучивании недовольства.              Ты изо всех сил желаешь соответствовать.              Истина такая: он тебя заметил, увидел и что-то высмотрел. Причина — загадка, совсем не понимаешь, на что там смотреть, поэтому хочешь быть лучше. Из всех идей выбираешь ничтожнее некуда — питать себя водой. Хочешь чувствовать себя деревом? Уроки посещал? Мне кажется, ещё в начальных классах всё подробно и с конспектом в тетрадь: человек живёт без еды до двух месяцев. Ты же зануда, должен знать.              Забыл? Значит, вспоминай. Хранишь же все старые конспекты на случай «а вдруг когда-то», так вот, повод нашёлся — открывай, перечитывай. Твоё «когда-то» настало.              Всё равно не понимаешь? Садись, «не оценено» в тетрадь и родителей в школу. Я громче некуда, в рупор криком по твоему лицу: выкинь эти глупые мысли! Сейчас в приказном тоне. За борт эти неудачные, чёрт бы их побрал, мысли. Слушай меня, иначе стану злым, и тогда не поздоровится.              Ты красивый. Слышишь? Нет? Слушай дальше.              Ты невероятный.              Настоящий.              Ты — это ты.              Внутри красота на уровне гормонов, мышц, нервов, клеток и костей. Не искусственная, не предопределённая хорошими генами, потому что «мама худая и папа высокий». У тебя она иная: состоящая из твоей любви к цветным маркерам, ровным табличкам в тетрадках и стикерам с излюбленными героями аниме. Она по-другому демонстрирует свои права на тебя. Не через выступающие ключицы, талию с характеристикой часового механизма, белоснежные зубы или правильную комбинацию цифр на электронных весах. Она заявляет о себе через заботу, с которой ты покупаешь каждый раз оливки в супермаркете, приходя за газировкой. Не задумываешься — просто берёшь. Вся причина в том, что отец их обожает. Вот и всё. Или как обнимаешь его же на ночь из-за схожести ваших чувств — тоже одиночество, но не из-за буллинга: скорее, там замешаны громкие чувства к твоей безразличной матери.              Твоя красота не кричащая, не в лицо, как любят глупые девицы-одноклассницы с косметичкой наперевес.              Жизнь — тот ещё супермаркет. И у тебя, в отличие от твоих сверстников, настоящая цена и никаких акций с распродажами.              Но ты меня не слушаешь — только сплёвываешь в туалет остатки выпечки и плачешь. Чонгук словно чувствует, пишет тебе: «Уже ложишься?». А ты нет, придумал лучше: разлагаешься. Отвечай ему правду, задавай интересующие вопросы, не мучай себя и в конце концов учись разговаривать. Ну же! Не строй из себя невесть кого.              Ты же хочешь играть в следователя — так отправляй запросы и ссылайся на законы в его Деревне дураков.              «Почему ты вообще мне пишешь?» — потому что не можешь не задавать себе этот вопрос каждый раз, как телефон выплёвывает звуки входящих сообщений.              «Как ты нашёл мои контакты?» — потому что он уже месяц тебе пишет, а ты всё ещё не поинтересовался.              «Кто я для тебя?» — потому что не слушаешь меня и туго соображаешь.              Ты же хочешь спросить. Так спрашивай! Ну же, Ким Тэхён, будь смелым. Это когда чувствуешь так, как делаешь, и наоборот — делаешь, как чувствуешь. В конце получаешь то, что по праву принадлежит тебе. Прямота, стремление и везучесть. Простая арифметика жизни. Но я каждый раз жду от тебя слишком много. Прости, малыш, я понимаю, ты ещё не готов.              Ты отвечаешь: «Уже ложусь спать. Спокойной ночи».              Снова плачешь и жалеешь, что не родился худым и красивым.              

***

             — Ой, кажется, тебе больно, прости. — И снова пинает.              Вау, он такой очевидный. Ему бы нобелевскую за оригинальность и кубок за шаффл по твоим рёбрам. Может, научишься уже давать сдачи?              — Мне правда жаль.              Нет. В этот бред поверит только такой же сумасшедший сброд, как и он сам. Ты здоровый. Я не человек, и ставить мне диагнозы некому. Что он пытается навешать нам на уши?              Хочешь принимать его слова за правду? Вроде умный, в исключительных случаях я даже гладил тебя по голове и поощрительно щипал за бок, но ты не чувствовал. Так почему же сейчас вслушиваешься? Может, ещё и грязь с улицы домой потащим, чтобы отмыть? Нет. Так для чего этот цирк?              Должно быть, щенок думает, что прав. Может, тогда он свалит отсюда? Сочтёте за недоразумение, ударите по рукам и домой? Так он, наверное, и считает, поднося зажигалку к твоим бровям. Очевидно, знает, что ему ничего за это не будет и всё решится словами с извинительными акцентами. Без раскаивающихся интонаций. Ну кто бы сомневался! Ублюдок скоро доведёт меня.              — Шучу, чудовище. Ты правда поверил, что мне жаль? — Обрыган чиркает зажигалкой, выпуская огонь, а ты дёргаешься и дрожишь. — Вот дерьмо. — Джейден сплёвывает слюни в твою сторону. Ты даже не молишься — только хочешь, чтобы это быстрее закончилось. — Потратил на тебя столько извинений, которые ты не заслужил.              Ты заслужил гораздо больше, чем быть избитым в туалете перед уроком коммуникативных технологий. С коммуникацией, как видишь, у тебя не задалось. Умные сейчас не в почёте. В твоём случае лучше быть выносливым и сильным. Прошу тебя, Тэхён, терпи. Я рядом и всё ещё уверен, что ты справишься.              Сегодня компания крутышек в полном сборе, и даже подсос Чарли оставил след от подошвы на твоём свитере. Не хватает Стеллы, но она слишком занята обсуждением того, на чьём члене ей вчера хорошо сиделось. Такая страна, свободная, сильно разнится с Кореей. Секс-просвет, все дела. Вот бы ещё пару граммов чего-то в головы подростков, например, интеллекта. Промах. Там пусто. Как и у твоих обидчиков.              Они смеются, и им всё ещё не нравится твоя одежда. Бежевый свитер с барашками — он забавный, ты купил его на зиму, но как бы не так. Теперь он грязный и с дырками на животе. Это оттого, что Джейдену с его ручными псами правила не писаны, и сменку, разумеется, мелкие уродцы не носят. Зачем, если хорошо ноги вытираются об тебя?              — Сегодня мне некогда тобой заниматься, уродище, поэтому радуйся.              У нас праздник, что ли? Ва-а-ау. Небось и торт со свечами нужен, и шары? А открытка? Без цветов не обойтись, а если это не прекратится — в чётном количестве у памятника всё с той же красивой надписью. Разгуляемся на таком торжестве.              Ты не реагируешь, не отвечаешь и продолжаешь абстрагироваться.              Считаешь секунды. Они звучат минутами, округляясь в часы с рваными окончаниями твоего дыхания.              Считаешь паузы. На каждый пинок задержка дыхания и напряжение всех мышц, чтобы не было так больно.              Считаешь удары. Один, два, теряешься…              Считаешь шаги. Наконец они отдаляются. Мы справились, Тэхён, встав... Эй? Слышишь? Вставай же.              Ты всё ещё лежишь посреди неубранного туалета с грязной плиткой, поджимая колени к животу, обхватив голову руками и защищая самое ценное по твоим меркам — мозги. Больше не пытаешься быть сильным, срываешься и пачкаешь шерсть свитера солёными брызгами, потому что ничего не меняется: ты всё ещё грязный, замызганный, толстый мальчишка, изгой среди тех, с кем дружить положено по статусу; ты всё ещё там, где пытался прижиться все одиннадцать классов. Скудненько вышло, а если правильнее, полный провал.              — Что за?! Твою мать.              Вот так Чонгук тебя и находит. Непрезентабельно, соглашусь, но сейчас давай без петляний по гравию с обломками стыда.              Он не церемонится с чистотой, рискует белыми джинсами, падая рядом с твоим телом на колени, и впервые теряется. Ты заставил дурака дураков засомневаться в своих решениях. Хоть что-то должно тебя радовать, малыш.              — Тэхён, ты можешь двигаться? — Его руки замирают сверх найденного, не дотрагиваясь, а голос… Ну же, ты слышишь? Волнистые интонации с колебаниями в подземных резервуарах мышц, выталкивающих на поверхность звуки. Он переживает за тебя.              Нет. Фальшь. Не так. Он по-настоящему боится. Пугается. Переживает. Шелестит от ветров плохо скрываемых реакций, но ты упорно игнорируешь вопрос и тонешь в отвращении от своего неподобающего вида. Грязного. Потного. Плохо скрываемого. Пытаешься стереть улики с лица, принимая сидячее положение.              — У тебя кровь, чёрт, что произошло? — Настойчиво и в тот же момент с выведенной на высоком тембре аккуратностью. Так звучит его страх. Что ж, теперь мы запомним этот звук. Такое случается — даже короли боятся.              — Всё нормально.              Ты застигнут врасплох, пытаешься подняться и мечтаешь обратиться в привидение с возможностью моментального исчезновения. Всё выглядит до нелепого паршиво. Он перехватывает твою руку, чтобы закинуть себе на плечо, и помогает добраться до раковины. В защитнике буря эмоций, и такой он, подрагивающий и с пытливым взглядом, щекочет стеснением острые края твоих раскрытых лёгких. Хочется смахнуть серьёзность и объяснить, что ничего нового не произошло, что ему просто стоит привыкнуть, перестать удивляться каждый раз, потому что такого будет ещё предостаточно. Но ты, разумеется, не привык кого-то предупреждать о своей небезопасности. Уличная стая танцевала не только шаффл на рёбрах — твоим ладоням достался вог, когда Майкл демонстрировал свою пластичность. Последствием этих танцев служит смывание крови с разбитых рук.              — Это Джейден?              Тебе хочется оскалиться и зарычать: «Что Джейден? Хотел сжечь мне брови и чуть не сделал два ребра из одного? Или подарил свои слюни, и я не про поцелуи?! Что Джейден?!»              Хватит злиться, он не виноват в произошедшем, просто переживает. Не смотри вблизи: отойди и тогда уже присматривайся, чтобы картинка была достоверной. И не чиркай зажигалкой отравленной агрессии без надобности. Защитников и рыцарей неприлично сторониться.              — Я спрашиваю тебя, это Джейден?! — Он ударяет кулаком об раковину, заметно раздражаясь.              Ты пугаешься всегда и по каждому поводу, и сейчас снова: с ним всё воспринимается ещё резче, чем могло бы. Просто трясёшься и тебе резко громко. Вывел из себя короля дураков, а теперь внутри хлопают двери паники.              — Да, — лезет из тебя объедками вернувшейся усталости.              — Кто ещё?              — Чонгук, это неваж…              — Тэхён!              Температура калится, твой защитник недоволен, и это я преуменьшаю. На нём сегодня нет ярких цветовых палитр — только белые джинсы и под стать им футболка с принтом Человека-паука. Никакой кольчуги и мечей, современному рыцарю не нужны старомодные атрибуты, у Чонгука вместо них кулаки и спортивная секция за широкими плечами. Ты уверен, что справишься против такой силы? Слишком ты в себя веришь, я всегда на твоей стороне, но сегодня как-то… В общем, лучше не зли его, говори — ответы заранее готовы.              — Что Тэхён? — Ты разворачиваешься аккурат на сто восемьдесят градусов и плетёшь словесный поединок из своих же заблуждений. Заглядываешь внутрь, пробираясь сквозь ограду карих сетчаток и неподдающийся забор упрямства. — Тебе снова назвать по именам? Что это изменит, чёрт возьми?!              Ты интроверт в характере и поведении. Нечастое проявление активности и, наоборот, переизбыток вялости и неуверенности — вот и вся выстроенная линия твоего поведения. Вообразил из себя гусеницу, посчитал, что не заслуживаешь превращения, и не спешишь наружу. Кокон не из шёлковой нити — он из тяжёлых сплавов металлов, в которые заперся и откуда отказываешься высунуть нос. Вылазь, хватит бояться протянутых рук.              — Что поменяется, Чонгук?              Здорово. Итак, начинаю ликбез, преподаю знания безграмотным. Главное массово, чтобы все знали и слышали, не думая спорить. Ты первый за партой. Послушай, лодырь.              Поменяется всё, не сразу, но за скоростью не угнаться — придётся остановиться и ждать, когда она обогнёт земной круг и вернётся к тебе, задавая вектор движения. Всё начнёт меняться. Только стоит назвать имена ещё раз, показать синяки и дать своему рыцарю исполнить предназначение: спасти не принца — короля умных в твоём случае, вытащить из башни и жениться. Ладно, последнее на выбор, но я бы не отказывался на твоём месте.              Твоя жизнь, глупый, изменится.              В Деревне дураков солнце, тепло и металлическая штанга над бровью улыбающегося парня. Может, даже спортом займёшься, будешь на ней подтягиваться. Что тебе ещё нужно, дурной?              — Я заставлю их плеваться лёгкими.              Это тоже подростковый сленг? Глуповато, но я воодушевлён. По высохшему песочному тону очевидно: шайка преследователей будет этот песок есть, а ты — по нему ходить. Возможно, и по губам твоего старшеклассника тоже, смотря насколько плотно будешь существовать в его жизни и с какой частотой прыгать по дорогам соседнего государства.              — Не неси чушь, мы не в дораме.              Вот как ты заговорил. Всё ваша новая дружба. Настолько тебя расслабила.              — Тэхён, я серьёзно. Я не позволю больше никому трогать тебя.              Он точно не шутит, и ты это понимаешь: смотришь с какой-то очевидной душевной очарованностью и щепетильностью. Щёки в аранжировке новых эмоций — красными пятнами в нотной тетради с кожаной обложкой. Пытаешься сопротивляться и терпишь поражение: внутри снова что-то давит, мерцает и вырывается быть рефери между головой и сердцем. Это в тебе выступает разумность, но её тут же вытесняет восторг. Хорошо дружите, Тэхён. Дружите так и дальше.              — Я могу сам о себе позаботиться, — пытаешься спорить.              Не можешь. С этим у тебя проблемы, ты за бортом у заботы, самозащита тоже хромает.              — Поэтому это находится здесь? — Он трогает ссадину точно возле дёргающейся скулы. — Или там, хочешь сказать, нет синяков?              Указательный палец лезет поверх свитера с барашками, встречается с твоей рукой и отбрасывается в сторону. Комплексы скучают, если долго не вспоминать о них. Тратишь свои минуты не туда, вот они и приходят напомнить о себе отражениями твоих недостатков.              Взгляд Чонгука меняется: яростный отступает, выдёргивая на передний план нежность. Я сразу распознаю это явление. Считаю его закономерностью, но ты не согласен, петляешь в другом пространстве, принимая чистые горные камни за огрызки асфальта.              Его дыхание обрушивается на твою шею, когда он придвигается ближе. Глаза говорят эмоциями и плетёными корзинами с абрикосовым вареньем в стеклянных банках. Теплотой. Сладостью. Виной за то, что напугал. Страхом, и его понять можно: Чонгук нашёл тебя не в самом приятном виде, ты заставил его переживать. Несгорающей заботой: он не может её контролировать, видно, как она выливается через кофейные зёрна зрачков и распахнутые губы.              — Прости, — шепчет вполголоса, с очаровывающей раскрытостью возле твоего уха и шагает обратно по амплитуде на метр расстояния. На прежнее место: демонстрировать поддержку и участие.              А ты почти не слушаешь. Пялишься на его губы и не дышишь. Прощаешь всё и всех, но не их и не сегодня. Не эти губы, потрескавшиеся от ветра, с бальзамом на коже и пахнущие смородиной. Уловил запах, когда он ворвался в пряди волос, сбегая словами и мурашками в раковину. Вдохнул, а выдохнуть уже не получается. Так и замер.              Ну вот, Тэхён, чувствуешь?              Он выливает на тебя своё внимание. Под солнечным сплетением тонны коконов с гусеницами, что-то трещит, трескается и вылупляется. Ты не придаёшь этому значения или, по крайней мере, пытаешься. Как на мой взгляд, получается провально. Всё в тебе выдаёт отсутствие дыхания. Слишком очевидный.              Он рассматривает пятна грязных подошв на твоём свитере и тоже на что-то решается.              — Можно мне посмотреть? — Вновь тянет ладонь к твоему животу, раскрашенному татуировками кровоподтёков, и говорит вкрадчиво, с расстановкой, чтобы дать тебе время подумать. — Обещаю, я буду аккуратен.              Я ему верю.              Ты осторожничаешь.              Он продолжает.              — Я клянусь, Тэхён, что никогда тебя не обижу, — звучит обнажённо и честно.              У правды свежее дыхание. Это непривычно — когда так откровенно. Страшно довериться, ведь помнишь к себе другое отношение. Ты эгоист в страхе. Жадный. Накопительный. Страх только твой, и делиться им — дурной тон.              Всегда смотришь вперёд с осторожностью и досконально. Даже если там разбитые дороги и размытые ориентиры. Держишь двери на плечах, спишь с ними, носишь их и оттого горбишься. Открывать не собираешься. Страшно же.              — Верь мне. — Король дураков склоняет перед тобой голову.              Ты путаешься в нитях сплетённого дыхания. Так у тебя не было — и близко, и по-настоящему, и с распахнутой искренностью. Шёлк хрустит новой жизнью. Крылья оставляют щекотку. Коконы пустые.              — Ладно. — Вверяешь себя и сдаёшься, уступая ему инициативу.              Вау. Он тебя трогает. Когда поднимает свитер и касается самого яркого, большого пятна, узнаёшь, что у него холодные пальцы и красивая душа. У тебя на животе целая палитра цветных кругов: от синих до жёлтых. Здесь и красные черты линий ногтей: вырывался, пока держали и проверяли нож-бабочку на качество. И такое было. Усердно стараешься всё забыть, но я здесь, чтобы помнить за тебя.              Кровоподтёки сидят на тебе идеально. Самый яркий аккурат над желудком, и наносили его неумелые обходиться без улик лапы. Томас под наставничеством Джейдена — так себе мастер. Перенёс рисунки чернилами подошв дешёвых найков, подбирал цвета поярче, орудуя нестерильными инструментами, и пытался сделать так, чтобы заказчик был доволен. Джейден смеялся, явно впечатлённый. Ставлю художнику «удовлетворительно» по рисованию и надеюсь, что Чонгук затолкает ему кисточки в… Опущу подробности.              Твой старшеклассник хмурит брови и о чём-то шепчет себе под нос. О чём — не разобрать: голос слишком тихий, но сейчас и слушать — лишнее. Тут только автоматика сокращённых мышц втянутого живота и осторожность. Ты стыдишься, говоришь: «Там жир, убери руки, испачкаешься». Я закатываю глаза и опровергаю: «Красота не оставляет отпечатков на руках». Чонгук хмурит брови и спрашивает: «Где?» А следом проводит ладонью под рёбрами, придерживая ткань свитера, и добивает твоё и так слабеющее сердце: «Я вижу только последствия грязных конечностей, которые завтра кому-то оторву. Их не учили не трогать чужое. Такого больше не повторится».              Понимаешь, что ломаешься? Пора отстраивать себя заново. Сбрасывать фильтры, отметая щепки внутренних заборов, и рассыпаться строительными материалами, не в силах смотреть на красивые камни одного небоскрёба прямо перед собой.              У его холодных рук привал всё там же, возле рёбер, и они не собираются покидать лагерь: иногда выходят за пределы, огибая бока, чтобы найти оставшиеся раны, и сжимаются в кулаки на несколько секунд, прежде чем снова расслабиться и продолжить показывать, что такое нежность и заинтересованность.              А ты не дышишь, кусая губы. Тогда я кричу: «Дыши, Тэхён, иначе не справишься». Ты не слышишь — я увеличиваю громкость, и тогда, вероятно, слышит он.              — Спасибо. — Чонгук поправляет твой свитер. — Спасибо, что позволил и доверился мне…              Он возвращает руку на талию поверх мягкой ткани и несильно сжимает.              Скажи, что он тебе нравится. Всё просто, смотри: ты мне нравишься. Он же тебе нравится? В другое не поверю, я не умею промахиваться.              — Я бы хотел быть твоим другом, — произносишь совсем не то.              Разбрызгиваешься отнюдь не шипящими — только согласными в прошедшем времени. Всё в порядке? Давай в другом направлении. Развернись во взглядах — чувствуешь же, как тянет магнитами взаимной экспрессии.              — Допустим.              — Допустим? — переспрашиваешь.              Тэхён… Тебе позволено горевать о себе, но не переусердствовать. Он хочет дружить по любви. Знаешь такие слова?              Любовь.              Знакомо?              — Я думал, что мы уже, но раз всё ещё нет, то я попробую дружить, — от него это слышится неуверенно, не так, как раньше, когда он злился и гарантировал свою защиту.              Так звучит его «Ты мне нравишься, я думал перемахнуть через best friends сразу к romantic relationships — разве это не очевидно?», дальше усталый взгляд и продолжение: «Но ладно, ради тебя я готов пройти все стадии». Мило. Мне нравится. Если бы ты только понял его, но ты далёк от подростковой романтики, поэтому слышишь: «Я вроде как не думал с тобой возиться». Какая дурость. Ты тормоз, Ким Тэхён.              Это не шутка, учти. Ещё немного — и сорвусь. У нас не урок вождения, чтобы я был за баранкой, а ты с Чонгуком отыгрывали газ-тормоз. Я прошу: хватит, но ты меня не слышишь. Лишь шагаешь назад и трясёшь головой, отрицая истинное значение слов, снова застреваешь в своей паутине и отказываешься предпринимать попытки выбраться наружу.              — Нет, стой. — Он хватает тебя за руку и тянет назад, к себе — позволяет дышать только смородиной. — Я уже говорил тебе, что ты под протекцией. Я хочу общаться ближе. Ближе. Понимаешь?              — Это не дружба, а политический союз.              — Мне нравятся союзы.              Ты закатываешь глаза и улыбаешься. Спешишь предостеречь:              — И всё же, я принесу тебе дискомфорт.              — Значит, я буду делить с тобой дискомфорт.              — Но…              — Без «но».              Голос Чонгука выдаёт границы, за которые запрещено выбегать неуверенным интонациям. Он твёрдый и решительный. Сейчас молоток стучит по стойке, и в зале его внутреннего суда выносится решение — с ним спорить непозволительно. Будто бы всё, что «до» и с твоей инициативы, не имеет значения, потому что он захотел, решился, подошёл и готов защищать. Отражать удары, когда потребуется. Достать оружие в случае, если придётся отстаивать своё. Он пробуется на роль второго Хранителя, а я позволяю, ведь мне нравится его кандидатура.              Ты же с ответом не спешишь, зацикливаешься на выдуманных причинах, но они сыпятся древесной стружкой трепета в абрикосовых деревьях и попадают в руки с кричащими татуировками.              — Пойдём, я провожу тебя домой.              Не сопротивляешься. Молча следуешь сквозь арки школьных коридоров, чтобы оказаться на улице и задышать. Впервые глубоко и громко. Остудить щёки и сдуть вспыхивающее желание поговорить о чём-либо, лишь бы разорвать возникшую между вами связь.              — Как это случилось? — Он аккуратно подходит к неприятной теме.              На бзики тебя не хватает: очевидно, усталость сильнее, чем желание уворачиваться.              — Они просто поджидали меня в туалете.              — А в прошлый раз на улице после уроков. — Не спрашивает — догадывается и констатирует. Эдакий надзиратель.              — Они всегда так делают.              — Зачем?              — Просто так, — ты пожимаешь плечами.              — Просто так?              — Очевидно, что из-за этих безвкусных барашков.              Ты пытаешься в юмор, но выходит только болезненная попытка скрыть под улыбкой дрожащую мимику и зёрна скапливаемой влаги в глазах. Обычно не плачешь, но сегодня что-то внутри ломается.              — У тебя красивый свитер.              Тебя бросает в класс, где приятный парень хвалит твой свитер, и тут же швыряет оскорбление за то, что поверил, а ты закрываешь глаза, с секунду громко дышишь, пытаешься сдержать слёзы, прежде чем начать убеждать себя в чужой искренности. А затем ты рискуешь:              — У меня есть ещё бежевый с божьими коровками.              И начинаешь считать.              Раз.              Он молчит.              Два.              Макушка каштановых волос разворачивается в твою сторону.              Три.              Он обнажает зубы в улыбке.              — Покажешь мне?              Держи равновесие, Тэхён, иначе упадёшь. Это серьёзно.              — Угу, как-нибудь. — Ты ныряешь в воротник куртки, пытаясь скрыть свои яркие щёки.              Так и двигаетесь, больше не заговаривая.              Возле дома скоблящее молчание с небоскрёбами рычащего неудобства. Тебе снова стыдно и неловко. За себя в целом и за мысли в бензиновых канистрах разума, где только чиркнуть спичкой и ждать, пока кто-то потушит разгорающееся незнакомое пламя. Там всё твоё естество выживания. Ещё не отбеленные раны. Кишащие предрассудками болота, на дне которых плещется природа и… истинное предназначение в любви.              Да, Тэхён, любви. Не такой, как у мальчиков с девочками, потому что кляксы тебе попадались только пышногрудые и с грязными ртами — та же Стелла и её подружки-истерички. Целовать таких не хотелось. У тебя не так. Скорее, голод и открытый аппетит только на смородину и пироги с абрикосовым вареньем.              Ты впервые думаешь о нём так и сразу же пугаешься.              — До завтра?              Его лицо — парадная униформа, выданная жизнью: чистая и неизношенная. Без препятствий. Он интеллигент и умеет носить эмоции.              — Да... — Поджимаешь губы и пялишься на свои ботинки. — До завтра.              Гонишь прочь желание трогать его воротник и рассыпаешься растерянностью среди вспышек неонов в закатных чертах угасающего города. Тебя слепит. Пытаешься открыть рот и спросить, почему он прогулял урок иностранных языков. Расписание ведь тобой выучено; ты хотел пройти в коридоре перед его классом, но непредвиденные бои без правил в школьном туалете подпортили планы. Внутри дождь сосудистых систем, отсутствие сообразительности и импульсивность в венозных коридорах, но тело двигается вперёд само собой, не успевая за твоими страхами, когда ты хватаешься за его плечо, разворачивая на себя, и подаёшься навстречу — ближе, на несколько секунд обнимая его за талию.              — Спасибо.              День открывается для вас рождением новых жизней, смертями и выстроенным между этими двумя противоположностями балансом. А ты не понимаешь, что из этого относится к тебе. Ты рождаешься? Ты умираешь? Ты вообще когда-то до встречи с ним...жил?              Внутри тебя коридоры расширяются до комнат, силясь выйти за пределы кожи и превратиться в новостройки. Что-то ломается и отстраивается по новой. Экзоскелет стачивается о чужие кости, теплообмена не хватает — ты крупно дрожишь, утыкаешься носом в чужую грудную клетку и вдыхаешь уже прижившуюся смородину. Сладко. Терпко. Осень пахнет свежестью зелёных листьев и первыми серьёзными чувствами.              В ответ поддаются, зарываются в пряди волос, дышат, греют, что-то шепчут, но снова тихо и на уровнях, которые невозможно разобрать. Держи равновесие, не смей падать! Сердце колотится как бешеное, и приходится так же быстро отстраняться, чтобы не быть пойманным. Смущаешься и сбегаешь, вторично не прощаясь, а дома обхватываешь колени и глупо так, совсем по-детски, улыбаешься.              Я устал говорить одно и то же, но прихожусь тебе другом, наставником, в конце концов, Хранителем воспоминаний, так что придётся повторить. Это симпатия, Тэхён, принимай как данность и открывайся на эту вселенскую щедрость. Иметь хитиновый покров, конечно, здорово и классно, но быть принцем и ждать, пока тебя спасут, — слишком скучно. Начинай двигаться, иначе прозеваешь важные повороты, а потом придётся возвращаться из тупика.              Дорога в Деревню дураков прямая. Просто вставай и иди.