Ну и кто из вас дурак?

      Думаешь, так никогда и ни у кого не было? Чтобы равнодушными грязными пятнами на очередном приобретённом элементе гардероба? Кажется, меня сейчас стошнит. В кого ты такой, Ким Тэхён? Ты же всё-таки король Деревни умных — так пораскинь мозгами. Твоя одежда в порядке. Суть прессинга другая: отсутствие интеллекта и воспитания.              Но ты продолжаешь надеяться.              Покупаешь в этот раз свитшот с принтом из любимого аниме — отнюдь не с целью бросаться в других своими хобби, просто нравится. Играешь ритмами отчаянной наглости, пытаясь доказать всем и каждому: имеешь право носить всё, что вздумается. Что попадёт под руку, под взгляд, под нос. Под новый косплей счастливого мальчика. Думаешь так и ошибаешься так же сразу, получая первые нападки перед уроком физкультуры.              Грязно. В дыхательных путях щипцы сдавливаемой эмоциональности, а поблизости перчёная повторяемость событий.       

      — Что ты напялил на себя, чудовище?

      

      — Это толстовка.

      

      — Ты думаешь, я не знаю, что это? Сраное аниме. Считаешь меня недалёким?

      

      — Что? Нет, Джейден, я просто ношу то, что мне нрави…

      

      — Чтобы я больше не видел этой хуйни, иначе в следующий раз тебе так не повезёт.

      

      — Но…

      

      — Ты не понял, что ли? Совсем тупой? Не зли меня, блять.

      

      — Пусти! Нет, не трогай меня, я понял! Понял!

      

      — Будь послушным, пидор, а то будет больно.

             Пидор. Чудовище. Посмешище. Громко, в буквенной детализации и ранениями на обветренной коже губ — много плакал, кусал и облизывал на заднем дворе школы, под шумными причитаниями недовольного ветра.       

      — Думаешь, я не заметил, что у девочки появился хахаль?

Сосёшь ему на переменах? И как тебе его член на вкус, шлюшка?

      

      — Что ты несё…

      

      — Заткнись, нахуй!

То, что старшеклассник трахает твой рот, не даёт тебе права открывать его где-то ещё.

      

      — Я не шлюха! Отпусти меня! Я сказал, что выкину этот свитшот! Что тебе ещё нужно?

      

      — Тише-тише, конфетка. Думаешь, ты можешь кому-то понравиться?

Вон, тряпки всякие покупаешь, даже улыбаться начал, когда думаешь, что никто не видит.

Не смеши меня, уродище. Что он в тебе такого вообще нашёл? Давай-ка посмотрим, есть ли у тебя задница.

      

       — Не трогай меня! Нет! Пожалуйста, не трогай! Не прикасайся!

      

      — Как и ожидалось, нет. Слепой пацан трахает доску.

      

      — Я умоляю, отпусти, я всё понял!

      

      — Кому ты нужен, кроме как на пару отсосов в школьном туалете?

Вали отсюда. И запомни: здесь нет твоего защитника, никто тебя не спасёт.

Так что в следующий раз слушайся, толстяк.

             Урод. Толстый. Грязный. Потливый и ущербный, с подсобкой возле раздевалки вместо бункера. Вода не в металлических вёдрах, брошенных в дальний угол техничкой и пылящихся там до очередной даты в графике уборки. Она скапливается в оранжереях, сушит глаза, выливаясь за пределы, но растительные структуры сердечных коридоров всё равно гибнут от внутренней засухи и еле сдерживаемой духоты.              Возле тряпок, моющих средств и швабр сыро и воняет. Не приспособлено для истерик после дорамных сцен с метками «социальное неравенство» и «буллинг». Прячешься, собираешь пальцами солёные волны разливающейся обиды и осознаёшь для себя куда больше, чем есть на самом деле: ты совершенно один.              Единственный. Самостоятельный. Заброшенный. Отшельник. Забытый. Не вспоминаемый. Рядовой. Проходной. Посредственный.              Чужой.              В этом мире живут люди. Их много: перевалило уже за восемь миллиардов, и они везде. Среди бетонных многоэтажек, разноцветных гардин, завешивающих панорамные окна с выходом на такие же небоскрёбы душного мегаполиса; среди серых улиц с опаздывающими автобусами и скоростными метро, наполненными безликой толпой, спешащей на работу или с неё, от и до кого-то нужного или совсем не важного; среди голосов, лиц, мимик, криков, шуток, споров, смеха, слёз, поцелуев, объятий, клятв, секретов, признаний, эмоций и чувств; среди обсуждений искусства, архитектуры, религии, морали, законов, модернизации, науки, учёбы, человеческой идентификации; среди комплексов, жажды власти, жадности, ненависти, коррупции, войн, передозировок, болезней и суицидов; среди смерти и жизни.              Они везде: в обществах, кружках, ячейках, организациях, парах, трио, — и по обкатанной схеме.              Но ты не стайный. Огненный экземпляр хронического одиночества, лишний солдат на шумном поле среди чëтных единиц. Ты здесь действительно один.              В многолетних трещинах засыхающей древесины ощетинившегося организма; в тех, кто не считает тебя нужным, ненавидит, презирает и учит жить; в пожеланиях смерти от своры собак под предводительством Джейдена; в тебе самом, и с тем же отличием сплошь наоборот — не в тебе. Где-то рядом, поблизости и на расстоянии всё скалится, взрывается одиночеством, им же и умирает.              Ты устаёшь от этого утра, дня, вечера, будней, выходных, месяцев человеческой поруки, называемой жизнью и перетекающей в года. Холодно. И сильно хочется, чтобы никогда не нашли. Выбросили за ненадобностью хранить в жизни, ненадолго притворились искателями, но ты хорошо спрятался, и у них не получилось. Знаешь, что я тебе скажу? Ты вроде не веришь в судьбу, но почему тогда она постоянно сталкивает вас носами?              Клич школьного звонка раскидывает звуки по динамикам, предвещая перемену, и Чонгук заваливается с друзьями в душевую рядом со спортивным залом. Возле той самой подсобки, где тебя, казалось, никто не заметит, не посетит, не найдёт. Ну как ты так облажался? Учил же его расписание.              Саундтрек помещения — огрызки твоего дыхания из-за откусываемой паники. Вскакиваешь, делаешь несколько осторожных шагов, порываясь сначала выйти и показаться из своей засады, но так и не решаешься. Вдруг становится страшно быть пойманным. Сквозь просвечиваемую дверь с решётчатыми деревянными вставками всё хорошо видно. Твой защитник шелестит размашистой походкой; при входе в душ на нём спортивная форма с трёхлистником на гербе и номером семь, на выходе из него — разрез мокрой чёлки, разделяющий брови, и махровое полотенце на бёдрах.              Ты не подсматриваешь.              Не подсматриваешь ведь, да?              Рушишься электрическими импульсами, запертый в коробке со швабрами, вёдрами, тряпками и новым приобретённым желанием — потрогать. Пальцы у него холодные — это ты выяснил, но хочется знать про всё остальное. Горячее ли у него сердце?              Взгляд переводится из-за неловкости, сбегает с тела вместе с падающей тканью. Ты бы и сам за дверь, потом за вторую, третью и на воздух, но заперт среди пыли и банок с химическими, ядерными штуками, поэтому приходится терпеливо ожидать своей очереди.              — Парни, я вас догоню. — Ты ловишь частоты его голоса, заедающего, проигрываемого пластинами дурацких эмоций. Новых и не признаваемых.              И напрочь забываешь обо всём. Например, о щеколде, а точнее, о её отсутствии. Поэтому и оказываешься застигнут врасплох чувствительным на движения охотником.              — Привет.              Сигнальные огни расширяются, взрываются, привлекая ещё больше внимания, иначе не объяснить, почему Чонгук вдруг так оглушительно смеётся. И сразу же продолжает:              — Может, выберем место для встреч почище?              Действительно, судьба не щадит ваши воспоминания, а мне их ещё хранить.              — Ты имеешь что-то против подсобки нашей уборщицы?              Я имею против. Послушай своего Хранителя. Есть места романтичнее.              — Нет, конечно, нет. Насекомые, кстати, в твоих волосах смотрятся очаровательно.              — Что?!              Подпрыгиваешь и втискиваешь себя в чужие руки, обхватывая рукава неизученной яркой толстовки. Не успеваешь подумать, распознать его шутку, реагируешь машинально и импульсивно. Браво, Тэхён, там и оставайся. Тебе идёт быть так близко.              Вперёд некуда, разграничительная линия отсутствует, назад — пыль, липкость и тряпки. Попался. Остаётся доверять храбрости, взращивать непоколебимость и быть смелым, поэтому не уводишь взгляд и смотришь Чонгуку прямо в глаза, дышишь наравне с ним, старательно сдерживая гортанные сокращения. Оборона на высоком уровне, ты молодец, продолжай. Сердце вместо стуков стреляет холостыми патронами, пробивая твоё хроническое одиночество. Громко. С пересохшим сглатыванием в ротовой полости и незаметным, как тебе кажется, вдохом.              — Я соскучился, Тэхён. — Куполом над твоими лёгкими — смородина. Гель для душа у Чонгука такой же, как и парфюм — это только выводы. — Как прошёл твой день?              А как твой день? Меркнут комплексы перед его «соскучился»? Не отговаривайся только. Мы сиамские близнецы — мяу — я знаю, что ты чувствуешь. На чужих шипишь, а тут урчание практически в чужие губы. Интересно, почему?              Просто в последнюю неделю вашего общения стало резко приятно, и пальцы чесались потрогать. А теперь вот, смотри, даже самому не пришлось. Немного ласки для дикого котёнка. Добавь, что тоже соскучился, и не смей умалчивать правду.              — Как обычно.               Вижу, вспоминаешь причину появления здесь — лёгкие не справляются. Чонгук сразу распознаёт твоё враньё, ныряет ближе, вжимая в себя и обволакивая прорастающими кустарниками сладких ягод. А ты теряешь остатки рационального мышления, запираешься в чужом запахе и хочешь остаться в его руках навсегда. Понимаешь. И… Ну же, ну! Не признаёшь. Как я устал от тебя…              — Что случилось?              Твой защитник, разумеется, с тебя сейчас всё спросит, вытащит подробности и «правда выйдет наружу» — так вроде у вас говорят, у загадочных людей со странными идиомами. Ты не сможешь отвертеться: вы друзья уже как полтора месяца. Чонгук встречает после уроков и провожает домой, поэтому ублюдки пытаются отловить тебя везде, где получится. Вот уже и до раздевалки дошли. Всё от гнева и сокращаемой территориальной зоны нападок. Они злятся, бросают едкие комментарии прямо на уроках, не обращая внимания на замечания учителя, и окончательно становятся неуправляемыми, а вы с Чонгуком всё равно продолжаете дружить.              И как вам дружится? Расскажешь? Нет? Молчишь? Это и не нужно. Я же вижу, что гербарий реверсивно возвращается к жизни, отматывает засуху назад и расцветает.              Все в школе уже наслышаны о ваших «отношениях», шепчутся, сплетничают и разносят слухи. Девчонки хихикают, когда он тебя вылавливает после уроков и тащит на подоконники третьего, заброшенного из-за ремонта этажа. Там вы обсуждаете свои государства-деревни, выбираемые тобой предметы на следующий год, его дальнейшее поступление и спорите из-за курения. Ты твердишь: «Это вредно», пытаясь отобрать пачку, и скандируешь по памяти дисклеймеры — рак, пародонтоз, недоношенность. На последнее он смеётся, стряхивает пепел прямо на подоконник под твой недовольный взгляд и уточняет: «А недоношенность мне после какой сигареты светит? Ты только скажи, я сразу перед ней брошу, а то страшно, вдруг у нас с тобой не будет милой девочки». Прячет брови под чёлкой и заливисто хохочет над твоей растерянностью.              А ты бьёшь его по плечу и отворачиваешься. Стесняешься — не можешь иначе. Вам здорово дружится. Только дружба — прикрытие для глупого короля Деревни умных и умного короля Деревни дураков, но сегодня дурак не намерен дурачиться.              — Что они сделали? — Он всё прекрасно понимает, не церемонится с вопросами и прижимает тебя к себе ещё ближе.              Ты боишься говорить. Не уверен, что сможешь повторить все грязные вещи и передать, какой пошлостью тебя окатили. Вспоминаешь причину появления здесь — лёгкие не справляются.              — Тэхён. — Голос у него громкий, напряжённый, без мягких интонаций.              Сдавайся, повторяй чистым ртом грязные выражения. Выхода нет: тебя прижали стеной к стене, и она тёплая. Живая, Тэхён. Оставайся за ней.              Ты пытаешься сглаживать, не выплёскиваться и не создавать пробоины в отсеках космических кораблей, иначе, думаешь, что ваше путешествие закончится. Когда защитник поймёт, какие слухи к нему приписывают, разочаруется и покинет твоё общество, а ты перестанешь дышать. Кислородное голодание смертельно, активно смекаешь: это смерть, и умирать так глупо не хочется.              Его пальцы оказываются рядом с твоими, по мере рассказа изгибаются и переплетаются. Накрывают одеялом ладони и не спешат морозить. Греют. Тебе горячо. Громко стучит по вискам.              Стук. У тебя боязнь словить презрение.              — Как они тебя назвали?              Стук. У тебя боязнь ощутить холод выстроенной дистанции.              — Чудовищем.              Стук. У тебя боязнь стать мишенью для него самого.              — Как ещё?              Стук. У тебя боязнь разбиться в пыточной камере его рук.              — Пидор.              Стук. Стук. У тебя боязнь никогда больше не оказаться под натиском его вопросов.              — Ещё.              Стук. Стук. Стук. У тебя боязнь, что исчезнет протекция содружественных государств.              — Всё.              Стук-стук-стук-стук-стук-стук-стук. У тебя боязнь не собирать смородину и не закатывать варенье в стошестидесятивосьмифунтовых банках.              — Как ещё, Тэхён?              Стук-стук-стук-стук-стук-стук-стук. У тебя боязнь потерять его.              — Твоей шлюхой.              Стуки стихают. Их перебивают чужие вопросы.              — Они тебя трогали?              — Нет!              Резко, глупо и слишком очевидно. Ты паук, плетёшь сети и сам в них путаешься.              — Что они сделали?              Говори.              — Оценили мою задницу.              Он не понимает. Хмурится, очевидно, надумывая себе самые страшные вещи, а ты вскрикиваешь, пытаясь его вразумить.              — Нет, Чонгук, нет! Они просто облапали меня.              Просто — это пятёрка по контрольной и ответ на вопрос «Было тяжело?» А это — домогательства в тандеме с издевательствами. Не на сторонах закона, морали и моего терпения. Последнее, к слову, уже на пределе.              — Какой у вас сейчас урок?              — Они закончились, была литература.              Ты такой сговорчивый, когда грозовые тучи в глазах Чонгука сменяются штормом, и крушатся деревья. Боишься, что и тебя заодно вырвут с корнем.              — Пошли.              — Куда?              Но тебя оставляют без объяснений, тянут за собой на выход из пыльного квадрата три на три фута, по коридору, прямиком к знакомому кабинету. Коридор пустой, а до звонка, по твоим часам, несколько минут.              — В чём дело, я не понимаю, Чонгук?              — Ты красивый, Тэхён. — Твои руки захватываются в плен его ладонями, большими пальцами оставляют на тебе отпечатки мягких поглаживаний. Ты взрываешься мурашками. — И этот свитшот потрясающий. И без него ты потрясающий. И в том, с барашками. И с божьими коровками, я уверен, тоже.              Пальцы проезжаются поверх ткани молочного цвета, к твоим плечам, рвутся покалывающими прикосновениями к лицу, очерчивая подбородок. Ты замираешь не в силах шевелиться.              Принадлежный.              Принадлежащий.              Рушащийся.              Взлетающий и рассыпающийся пушистыми перьями.              Тебе щекотно.              — Иногда мне кажется, что у меня синдром навязчивых состояний, но мне не тревожно, наоборот, я полностью в нём, и это приносит какое-то спокойствие, что ли. — Ты хмуришься. Не понимаешь. Смотришь прямиком на Чонгука, пока он открывает тебе себя. Там всë давно нараспашку: окна, двери, прорезы и отверстия. Ключи и инструменты для вскрытия не нужны — так заходи. — Я хочу заботиться о тебе, видеть, что ты счастлив, здоров и в безопасности. Ты не урод, Тэхён. Ты самый потрясающий человек, которого я встречал. И ты никогда не был моей шлюхой, поэтому прости меня.              Тебе признаются в том, что за душой. Мотай на ус, запоминай и потом обязательно садись разматывать.              — За что?              Звонок хрипит, разрывая тишину. Абрикосовые реки теплеют вместе с градусами тела. Чонгук тянется ближе, зарывается пальцами в твои волосы и дышит. Тебе сладко, дыхание звенит салютами, а кожа вся в проступающих конфетти. Праздник. Вау. Стремительно. Чон Чонгук, ты мой любимчик, я напомню. Кажется, рыцарь пошёл в наступление.              — За то, что защищаю своё насильственными методами.              Он отстраняется, ты не успеваешь распознать мотивов потери смородинового запаха, как толпа высыпается крупами разных компаний в коридор. Джейден со своими прихвостнями движется в обход медлительных сверстников и по направлению к курилке. Гогот неприятный, громкий и привлекающий внимание, совсем рядом, в двух шагах — даже не думает утихать. Мерзкий. Раздражает. Майкл выплёвывает жвачку на пол, придавливая ботинком, и тут же обыскивает по сторонам каждый фут — не заметил ли кто; братья что-то высматривают в телефоне, тыча пальцем на Джести Фроус — твою соперницу по буллингу. Девчонка не выглядит счастливой, значит, пока ты плакал и прогуливал урок литературы в подсобке, одноклассница заняла твоё место. Предсказуемый обмен.              Чонгук делает рывок в их сторону, ловит главаря за свитшот, сдавливая затылок пальцами, и с бушующей экспрессией и вторгающимся порывом защищать давит его корпусом к полу. Не ожидающий нападения Джейден спотыкается и вскрикивает, пытаясь вернуть себе лидерство. Бессмысленно, нелепо и не добившись никакого эффекта. Он сопротивляется, раздражая твоего защитника ещё больше, и хватка на шее становится наглее.              Крик повторяется. Вау, я ошибся. Эффект явно есть.              Свора рядом перебрасывается взглядами, не представляя, как реагировать: старшеклассник кажется непройденным уровнем, главным боссом, исходя из репутации. Та на слуху. Ты не слушал, когда я говорил о том, насколько крутой твой король? Тогда просто наблюдай.              В следующий момент происходит то, что долго сдерживалось, расширяло объёмы, скапливаясь вязкой глиняной массой в цистернах сердечных привязанностей; каждая гематома, царапина, порванная толстовка или свитер с барашками действовали сообща с тающими ледниками на твоих щеках. Продавливали своей важностью сдерживаемое желание причинить боль, совершить возмездие и наглядно показать, почему нельзя трогать чужое. Сосуды переливаются за края, вытесняя контроль, и глина обволакивает, пачкая кровью пол школьного коридора, когда Чонгук разворачивает Джейдена к себе и проезжается кулаком по его носу.              Крик снова повторяется. Твой звенит сразу же после чужого. Тихо-тихо. Всё в порядке. Не мешай мне смотреть представление.              — Что за хуйня? — Наклонившись, Джейден придерживает место удара, пытаясь остановить вытекающую из носа кровь, и прерывисто дышит. — Отвали, мудак!              Вокруг собирается толпа, все заинтересованно перешёптываются, а ты замираешь. Ты. Но не твоё сердце. Оно сносит барьеры, спрыгивает с занимаемой полки и показывает свои эмоции через выдыхаемый воздух, которым ты сразу давишься и кашляешь. Хочешь спрятать их обратно, прикусываешь губы и плотно сжимаешь рот. Тэхён… это так не работает, ты в курсе? Может, лучше успокоительного? А то, если бы не разворачивающаяся вокруг тебя драма, это привлекло бы слишком много внимания, и вот тогда уже пришлось бы объясняться.              — Ты, видимо, не понял меня в прошлый раз. — В голосе Чонгука металлические лезвия угроз. — Я неясно выразился?              Надо же. Представляешь, был прошлый раз. За тебя уже заступались. Словами и предупреждениями отскабливали репутацию, действовали методами демократического правителя, выносили запреты на приближение, табу и предостережения. Чистили. Оберегали. Заботились о безопасности. Подсказывает мне что-то, что обидчики нарушили запреты, и мессия пришёл разбираться.              Чёрт, я горд. Этот новый покровитель превосходит в силе и возможностях даже меня. А ещё у него есть тело, годы в спортивной секции, склонность вершить правосудие, и явно отсутствует терпение, когда дело касается защиты тех, кто под его протекцией.              У вас же содружественные государства — помнишь? Конечно помнишь. Довольствуешься этим. Хвастаешься себе же.              Нравится, признайся.              Придуманная деревня, правительство в лице Намджуна, Юнги, следящий за безопасностью на улицах, издалека контролирующий каждый твой шаг, если Чонгука нет поблизости, и Джин с его странными шутками, но всегда заточенный на креативные идеи, — умный законотворец.              Нравится.              Вечно цветущие деревья абрикосов, круассаны и зелёный чай с молоком в главной святыне возле Окслес-Вудс. Молитвы, теряющиеся за рычанием проезжающих машин, громкой музыки из старенького, потёртого временем магнитофона и гула шумных посетителей, в особенности Стива — флориста, заканчивающего свой рабочий день в восемь вечера и не умеющего выживать без кофе из измельчённого инжира.              Нравится.              Нирвана, толерантность, игра в поочередные вопросы-ответы и система чётного деления в одной из ваших деревень, где отсутствует пара только у властвующего короля.              Главный дурак нравится больше всего.              Секунду думаешь об этом и сразу же пугаешься. Нет, прекрати отмахиваться и отвлекать меня придуманными мыслями. Сам же всё видишь — какие ещё нужны доказательства? Ты в нём уже намертво, хватит отрицать, я же вижу, как смотришь, стоит Чонгуку зайти в столовую или проскользнуть в свой класс. Когда отвлекаешься на сигналы сердца, перестаёшь контролировать зрение, а оно сразу ищет уютное место, удобно устраиваясь на его фигуре. Всё очевидно. Ты весь в нём. Даже сейчас. Пялишься на руки Чонгука, встряхивающие твоего нахального одноклассника за грудки, на его рот, кривящийся линиями презрения, на то, как он шипит последнее предупреждение Джейдену прямо в лицо.              — Тронешь его ещё хоть раз, и разбитым носом дело не закончится. — Он отбрасывает несостоявшегося соперника к стене, не обращая ни малейшего внимания на то, как юное мальчишеское тело сталкивается с препятствием, и Джейден ещё раз вскрикивает, привлекая больше внимания. Очнись, Тэхён! Туго соображаешь. Вам нужно убираться отсюда. Но ты игнорируешь меня и всю серьёзность происходящего, не можешь сдвинуться с места, пока прямо перед тобой, посреди школьного коридора, король Деревни дураков развязывает за тебя войну. — Ещё одно слово в его сторону — я покажу тебе, кто такие пидоры и что с ними делают.              Каждое слово подкрепляется твёрдыми интонациями. Среди гремящих вспышек разъедающей злости громкое обещание, непробиваемое, мрачное: он тебя будет защищать до сбитых костяшек, выговоров директора, порванных свитшотов. Это не мои слова. Его. Они произнесены. Клятва имеется. Печать ставится кулаком на чужом лице и закрепляется кровью. В его деревне закон: оберегать чётное, и он законы соблюдает.              — Какое тебе до него дело? Какого хуя ты привязался? — Джейден замедленно думает, брызжет недовольством, то и дело мотая головой по сторонам. Пялится на своих друзей, но всё впустую: щенки не показывают и носа.              — Это тебя волновать не должно, сопляк. Я предупреждаю последний раз.              Твой защитник не забывает пройтись недовольным взглядом по остальной своре.              — И вы. — Указательным пальцем Чонгук выбирает новых жертв: отмалчивающихся братьев и бледного Майкла. — С целым носом доходит быстрее? Или пойдём по той же схеме? — Он кивает в сторону главного.              А вот это было хорошо. Долго ждать не приходится. Ответ незамедлительный, естественно, отрицательный. Ну надо же, умеют думать, если страшно.              Ты всё ещё не здесь — витаешь фантомом где-то поблизости с его телом, всё ещё пялишься, слишком открыто и очевидно, уже даже не пытаешься скрывать сбитое дыхание, пунцовые щёки и восторг. Тихо, тихо. Не так же явно, в самом деле. Оставь всё это на личное. Чонгук доволен результатом, удовлетворённо кивает, разворачивается, заставая тебя врасплох. Лицо, ранее фактурное и недовольное, смягчается. Ты не успеваешь спрятаться и попадаешься. Всё видно. Прямиком через провалившуюся герметичность.              Для меня это успех, а для тебя — ещё одна ступень складывающихся чувств. Глина попадает в организм, оттесняет кости и мышцы, собирается в лепнину желаний трогать его татуировки, носить парные свитшоты и обсуждать законы в придуманных деревнях. Справляться не получается: жидкость в голове покрывает нервы, и кажется, что тело больше не слушается. Сердце и разум, ранее состоящие в твоей команде, предают.              Стой, держись на ногах! Впервые всегда так. Учись контролировать.              И ты учишься. Чуть позже. В плоскости третьего этажа, когда сидишь на грязном подоконнике и опускаешь взгляд в ноги, чтобы не смотреть в его сторону. Школьный коридор пустует, в кабинетах никого — видны лишь пыльные полы и рядами сложенные доски. Он притащил тебя сюда сразу же после потасовки, даже не спрашивая. Там, при всех, схватил за руку и потянул за собой, а ты покатился следом, молча соглашаясь никогда не останавливаться, если он тебя не отпустит. Чонгук выбирает место у окна напротив и выдыхает дым от подкуренной сигареты. Всё кажется чересчур неловким, абсурдным. Гиперболизация и несуществующий реализм. Щекотливо внутри, пока снаружи холодно от обдуваемого макушку ветра.              — Мы обсуждали это уже, помнишь? Говори мне, если они тебя трогают. — Это не просьба — так распространяется приказ. Твой защитник устал проводить допросы и выпытывать всё насильно.              — Не нужно меня опекать.              Он заботится!              — Я не опекаю. Я забочусь.              Спасибо, Чонгук! Как с языка снял. Забота, Тэхён, это что-то вроде… А, ладно, это бесполезно.              — Всё равно ничего не изменится. — Сдаёшься устало. Спорить нет сил. — Они продолжат надо мной издеваться.              — Пара разбитых носов, и им придётся передумать.              — Чонгук…              — Нет, Тэхён! То, что происходит с тобой, теперь касается и меня тоже. Потому что мы друзья. — Подчёркнуто и громко. Слышать это неприятно. Хмуришься и дёргаешься, сжимая ногтями кожу. Я только дополняю: пока друзья. — Ты думаешь, я буду смотреть, как тебя унижают, и просто стоять в сторонке? Ничего подобного. И это не обсуждается.              Отрезают кратко, без дозволения продолжить.              Согласись, весомо же? Аргументированно? Верно в конце концов? А как иначе? Дружба ведь. В ней и любовь присутствует. Тихая, безмолвная, на уровне движений и радиоволн с защитными интонациями. Он не может игнорировать твои побои.              — Всё, о чём я тебя прошу, — говори. А я уже сам буду решать, как распоряжаться этой информацией.              Чонгук бьёт решительностью, и вот ты снова в ловушке красочных эмоций на щеках. Ну а что тут сделаешь, если он вот так с тобой разговаривает? Так смотрит, так дышит, так обнимает? Так — это необычно, с лишним вниманием, так — это с совсем не предназначенным для твоей персоны списком действий и взглядов.              — Ладно. — Соскальзываешь с подоконника, неприятно ёжишься и обхватываешь себя руками. — Как твоя подготовка?              Соскальзываешь ещё и с темы. Юркий уж. Смотри только не шипи, а то помимо кожи я сдеру с тебя ещё и все нервы.              — Скучно. От корейского уже тошнит.              Ну это прямо и догола предсказуемо. Такой он, ни грамма заинтересованности.              — Ты должен учиться, чтобы поступить. — Режешь лезвиями нравоучений. Весь из себя родитель с завышенным синдромом гения. — От этого зависит твоё будущее.              Этот парень живёт на всю катушку, со свободой в кармане, он наслаждается молодостью. Смекаешь, что это? Тебе бы пример с него брать, а не поучать.              У Чонгука корона из троек в табеле успеваемости, и ленивость в определении своего будущего. Он дурак. Ты же в курсе? Ну так напоминаю, если вдруг забыл. Он делает всё из-под палки, в принудительном порядке, лениво, с расстановкой в действиях и с удовольствием. Совсем не так, как ты, скучный задрот. Ой, прости, я сказал что-то не то? Это игра на две территории. Забываю свою принадлежность, стоит тебе начать молоть зёрна дурости. Путаю вас…              — Я зависаю у Хосока почти каждый день. Ещё немного, и он начнёт брать с меня деньги.              Твой старшеклассник хоть и беспечен, но не настолько. В самом деле учится, старается. Ремесленник на минималках. Метит в педагогический институт на факультет иностранных языков. Вот и приходится ему торчать у Хосока всё свободное время. У них что-то типа своего клуба по интересам. Королю Деревни дураков в этом кружке слишком блекло и занудно, поэтому он часто прогуливает. В такие непраздные праздники вы и видитесь зачастую. Едите круассаны в святыне — иначе быть не может, Чонгук не терпит пререкательств, а ты отказываешься, кривишь лицо, но всё равно жуёшь, чтобы затем поспешно выплюнуть в туалет остатки и вызвать рвоту.              Что-то в Деревне умных не меняется.              — Ты молодец, старайся больше.              Бла-бла-бла. Белый шум и неинтересные интонации. Скучно. Какой ты дотошный. Вечно лезешь не в свои дела и всюду суёшь нос. Смотри, чтобы я его не откусил.              — Мой друг исчезает, когда я переступаю порог его дома, а вместо него появляется монстр. Он бьёт меня за каждый неправильный ответ. Это насильственная методика! — Чонгук чиркает зажигалкой, прикуривая ещё одну сигарету. Не с первого раза. Получается только с третьего. Медленно затягивается. Или это только для тебя так время замирает? Следишь за его дёргающимся кадыком, раскрывающимися губами и выдыхаемым дымом.              Ещё одна затяжка. И ещё одна. Уже считаешь?              — Какой усердный из тебя выходит подчинённый. Не ругайся на него, Хосок закладывает в тебя знания. Будь благородным королём — умей прощать.              — Он даже не выходец из моей Деревни дураков. Чужак.              — Как он может быть чужаком, если он твой друг?              Спрашиваешь ты одно, а думаешь о другом: какие красивые у него фаланги пальцев… Какие интересные у него татуировки… цветные… яркие… подходящие ему… Что за вкус у его сигарет? Он целуется так же, как и курит? Он вообще целует кого-то?              Разрешит ли он…              Что разрешит? Договаривай! Ну же, не просто так подумал же. Это влечение. Природное желание. Озвучь его.              …попробовать его губы на вкус?              — И в этом его преимущество. А ещё он мой репетитор, поэтому я не могу бить его в ответ. Только слушать, снова слушать, затем повторять и записывать изученное в тетрадь. Говорю же: дело дрянь. Пойду лучше на литературу.              Приобретая в разговорах с Чонгуком сплетни, у тебя уже складывается мнение: кем бы ни был Чон Хосок, он твой любимчик заочно.              — Учись-учись.              Да когда же ты остановишься? Уши вянут. Скучно, пресно — хватит. Добавь перчинки.              — Я прикладываю все усилия, мой король. — На тебя хоть и не смотрят, стоят боком, но показывают многое: властные удары фалангой по фильтру, чтобы стряхнуть пепел, задумчивый взгляд в окно на пыльный Элтем и качающиеся деревья, язык, собирающий с губ вкус сигарет; ты уверен, что они со сладким фильтром.              Тебе себя показывают. Чтобы ты забрал. Возьмёшь? Бери, ну же, не мелочись. Товар без акций, потратишься, но он окупится в будущем. Не будь жлобом.              — Хватит. — Внутри трясёшься, но притворяешься весёлым. Пытаешься скрыть мысли, пропечатывающиеся на лице. — Я не твой король.              Да ты вообще не король, судя по всему. Посмотри, как абрикосовые деревья в его глазах загнивают. Плодородная земля сохнет. Ей не хватает твоего внимания.              Чонгук не спешит отвечать: затягивается, выдыхает дым, молчит, издеваясь над тобой, и облизывает губы.              «Они сладкие?»              Спроси!              С новой затяжкой он запрокидывает голову, прикрывая глаза, и наслаждается чем-то тебе неведомым, волшебным, сладостным, пока ты завороженно пялишься на его трепещущие ресницы. Это для него портал в блаженство. Выдыхаемый воздух — нежная прелюдия с сигаретой; вдыхаемый — глоток чего-то большего и расслабленные лёгкие. Считай, секс. Знаешь, что это, малыш?              Ну-ну. Не заливайся румянцем, твоей паузы достаточно — я понял. Хочешь делить вдохи и выдохи на двоих. Сколько затяжек он сделал? Одну? Две? Больше? Не можешь ответить. Потерялся на его профиле и теперь не в силах вспомнить результатов подсчëта.              «Сексу…»              Договаривай!              — Не боишься, что Джейден кому-то расскажет?              — Этот крысёныш слишком сильно боится опозориться. Не думаю, что он осмелится. Ну и даже, если так, плевать. Я уже сказал, что не позволю им тебя трогать.              — В следующий раз снова полезешь в драку?              — Следующего раза не будет, — как отрезает. — Я позабочусь об этом.              — Снова опекаешь? — Ты улыбаешься. Тон всё ещё вопросительно-родительский, но уже сплетается с мягкостью.              — Защищаю. — Чонгук выдыхает это с новой затяжкой, серым дымом, оседающим на плечах, и уверенным кивком головы куда-то своим мыслям.              Щекотно. Бабочки слетаются к солнечному сплетению.              — Не понимаю, зачем ты это делаешь, но спасибо.              — Брось, это сделал бы каждый нормальный человек. — Он тушит сигарету о деревянный подоконник и закрывает окно.              Вот незадача. Твой рыцарь упускает важные детали, плетётся по разбросанным крошкам не в ту сторону. Никто до него так не делал. Никогда. Он первый. Проявление человечности — большой риск, все боятся его не оправдать. Человечность? Новое слово. Впервые его слышишь.              — Ты первый, кто сделал это ради меня. Спасибо, правда. Это очень много для меня значит.              Делаешь шаг ближе, беспорядочно врываясь в чужое пространство. Смородина смешивается с запахом табака, смола и никотин превращаются в едкий запах, заполняющий внутренние отсеки, и ты хочешь, чтобы Чонгук скурил твои лёгкие. Тебя. Твои губы. Бумага внутри горит. Шелестят страницы с его фотографиями.              «Сексуаль…»              Да хватит стесняться в самом деле!              Вместо слов вскидываешь руку к его каштановой макушке и зарываешься в пряди, пропуская их сквозь пальцы. Руки у него холодные, душа красивая, а волосы мягкие. Как много ты уже знаешь, юный детектив. Чонгук вздрагивает. Ты следом. Может, ради таких вздрагиваний вы и существуете?              — Недавно на истории мы повторяли термины к экзамену. — С тебя не сводят внимательного взгляда и съезжают на хриплость в голосе. — Знаешь, что такое оккупация?              Конечно, знаешь. Умный ведь малый. Всё заучил на годы вперёд, всегда готов разбрасываться знаниями, но сейчас только и можешь, что облизывать языком паузу.              — Это насильственный захват чужой территории. Военной силой, — Чонгук продолжает. Перехватывает твою руку, тянет её за кисть вниз, к своему подбородку, и подставляет под неё щёку. — Без цели присоединения. Это просто политические разборки на международном уровне. Прихоти больших шишек. Скучно.              Он снова облизывает губы. Выглядит властно. Царственно. Величественно.              «Сексуально».              Наконец-то! Да, сексуально, горячо, страстно. Эротично и откровенно. Это он только смотрит на тебя. А представь, как целует?              — А ещё есть аннексия. — Щека исчезает, уступая место другой части тела — его губам.              Руки у него холодные, душа красивая, волосы мягкие, а губы…              Губы… горячие… да… огненные…              Что за пируэты у твоего сердца? Танцевальная лихорадка по рёбрам. Здоровый орган сдаётся, бешено стучит и хочет выброситься за пределы сдавливающих его костей. Пальцы колет. Больше ничего не чувствуешь. Всё? Умер?              — Это насильственный захват территории с целью присоединения. — Губы Чонгука раскрываются, и ты только сейчас вновь чувствуешь его тёплое дыхание. — Всего государства или части. Вот это уже интересно.              Ты почти не жив.              Точно «почти»?              Ты больше не жив.              А что будет, когда он тебя поцелует?              — Это то, что мне хочется сделать с тобой.              И тебя дезориентируют. Накрывают пламенем и сразу тушат, когда мокрый язык касается фаланги указательного пальца. Всё приостанавливается. Сохнет. Замирает. Всё: вены, мышцы, кровь, сердце, дыхание. Перестаёшь моргать. Внутри не бумага горит, там короткое замыкание со взрывом и уничтожением проводника.              — Оккупировать территорию? — бормочешь, впиваясь растерянным взглядом в его губы.              Плохо ты его слушал, совсем потерялся. Ну хотя бы жив. Чонгук улыбается и двигает своё лицо ближе к твоему.              — Сделать своим.              Тянется. Притягивается. Затягивает. Что он делает, спрашиваешь? Поцеловать тебя хочет. Позволишь? Ты не отвечаешь. Смотришь только на его губы. Чонгук сокращает оставшееся расстояние, и вы соприкасаетесь носами.              Ну и...              ...и...              Концентрация магического влияния рвётся громким школьным звонком. За ней рвётся и близость. Ты делаешь шаг назад.              Стой! Куда?! А как же поцелуй...              — Прости… Мне… Мне нужно на урок. — Ты переносишь вес на вторую ногу. Шаг, второй, все в сторону лестницы. — Ещё увидимся.              Какой урок? Кончились уже все уроки. Перестань врать.              Шаги разные. От третьего до пятого нервные, потом громкие, срывающиеся на бег. Направление прямиком в туалет, а там взрывающееся дыхание, гремучие звенья паники и растекающееся по организму тепло. Сваливаешься по стене на колени и смотришь на свои пальцы. Вспоминаешь его губы.              «Они мягкие»              «Красивые… Аккуратные… Горячие…»              «Они… они сладкие…?»              Подносишь руку ко рту и внимательно разглядываешь. Решаешься. Язык скользит по пальцам, облизывая.              Кожа пахнет табаком, на вкус сахарная. Ты закрываешь глаза и улыбаешься. У короля Деревни дураков холодные пальцы, красивая душа, мягкие волосы и горячие губы.              И не только…               Ещё...              Они сладкие.