Ну и кто из вас дурак?

      — Нет, — звучишь категорично и громко. Так, чтобы твой отказ трактовался правильно. — Даже не думай, что я соглашусь.              — Да ладно тебе, малыш Тэ, это же весело. — Чонгук озорливо улыбается, так обольстительно и в его стиле, что ты сбрасываешь дыхание вниз к асфальтированному тротуару.              Сразу взбрыкиваешь:              — Не называй меня так.              — Не буду, если ты согласишься.              Признайся уже, что тебе хочется сказать «да». Перед тобой парень из комиксов, современный человек-паук, твой личный рыцарь или спасатель — зови как больше нравится, в кожанке и чёрных джинсах держит второй шлем и приглашает прокатиться на его байке. Не сопротивляйся своим мыслям, я слышу их раньше, чем ты начинаешь думать. Ты правда хочешь отказаться? Уверен, что, если откроешь рот, вырвется повторное «нет»? Смешно. Кому ты врёшь? При всём уважении, но в эту чушь не поверит даже твоя бабушка, склонная воспринимать всё враньё за чистую монету.              Я вижу тебя насквозь.              В твоей комнате с занавешенными шторами и быстрыми движениями ладони по возбуждению, с яркой детализацией одного-единственного портрета под роговицами. Стыдливо и неумело, но сдерживаться уже не получается. Всё терпение остаётся в ваших встречах, когда трогать первому нельзя, но хочется; когда каждый раз мысли вспыхивают обрывками волнения: «Я не слишком часто к нему прикасаюсь? Нужно прекращать»; когда багровые реки растекаются по щекам.              Я вижу тебя насквозь.              В стеклянных банках абрикосового варенья, которое уже некуда девать, но оно лезет из тебя наружу, переливается через края и обжигает температурой кипения. Перенасыщение не срабатывает. Тебе хочется ещё. Так же сладко. С его взглядом на своём теле. С его покровительством и защитой. С ним наедине и без всяких выдуманных причин для встреч.              Я вижу тебя насквозь.              В парфюме Фредерика Маля. Не удержался — купил, и теперь окутываешь этим ароматом свою подушку. С ней же и спишь. Прижимаешь, обнимаешь, вдыхаешь запах. Задыхаешься. Вот такой ты комнатный романтик в душе, а в распахнутых чувствах — слабак.              Я вижу тебя насквозь, и хочу, чтобы Чонгук увидел тоже.              Признайся хотя бы мне, что проиграл своё одиночество и хочешь обменять старые карты на новые. Например, на Чон Чонгука, короля Деревни дураков.              — Это опасно. — Ты пытаешься сбросить давящее желание согласиться. Попытки не имеют успеха. Не перед этим парнем, покусывающим металлическое кольцо в своей губе. С ним все старания бесполезные.              — Ты забыл? Я же король. Королям все уступают дорогу.              — Но не камни и выбоины. Ты слишком самоуверен. Что будешь делать, если мы разобьёмся?              — Вероятно, мы умрём в один день, и я буду рад? — Он постукивает пальцами по рукоятке сцепления, а ты не можешь не смотреть на его руки в перчатках.              Вся экипировка выглядит для тебя слишком. Не так ты представлял себе эту встречу, когда Чонгук написал в твиттере: «Собирайся, покажу тебе одно место. Буду через час». На часах вечер, ты учил физику, прежде чем сорваться к зеркалу и осмотреть свой шкаф на наличие того, в чем выглядишь прилично. Конечно, ничего не пришлось по вкусу. Ты сидел на насильственной диете, но результат не радовал. Ну как на диете. Вода, лимон, иногда зелёный чай или крепкий кофе — вся твоя еда. Ещё реже, но всё же бывало, перебивался фруктами. Если не было сил — пил энергетики. Вредно, никакого правильного питания, белков, жиров и углеводов, зато работа на результат. Минус восемь фунтов. Звучит неплохо.              Неправда. Я скажу тебе, что это стресс. Твой организм паникует. Щёки несильно ушли, но ты замечаешь каждую деталь, а значит, видишь отсутствие изменений там, где тебе нужно, — в зоне живота. Продолжаешь морить себя, хочешь соответствовать и снова вспоминаешь, что в тебе живут комплексы.              Чёрт возьми, Тэхён. Снова матерюсь на вашем человеческом и обрастаю вредными привычками — вот до чего ты меня доводишь. Комплексы. Я надеялся, мы про них забыли, но в тебе отсутствует фильтрация, поэтому накидываешь сверх нормы чужих предрассудков ещё и свои. Задираешь футболку, рассматривая выпирающие неудобства.              Жирно...              Некрасиво…              Нет.              Я прошу тебя, прекрати, не думай об этом, перестань озвучивать в голове навязанные и неправильные мысли. Мне бы схватить тебя за плечи, встряхнуть посильнее и закричать:              Ты красивый.              Прекрасный. Очаровательный. Чудесный.              Такой, каким родился, взрослел, совершенствовался и получился в той точке пути, в которой замер и сейчас стоишь.              Индивидуальный. Настоящий. Неповторимый. Слышишь? И даже если ты не любим сверстниками, не любим собой или стереотипным, не принимающим тебя обществом,              ты              любим              мной.              А ещё Чонгуком. Спроси его — и узнаешь сам. Всё. Точка. Больше не хочу с тобой разговаривать. Жаль, нельзя отдохнуть от такого дурного мальчишки, как ты.              — Ты не замёрзнешь?              Твой свитер в ноябре не выглядит тёплым одеялом. Почему не оделся подобающе погоде? Всё хотел выглядеть красиво... Дурачьё...              — Нет, всё в порядке, — безбожно врёшь. — Мне не холодно.              — Садись, довезу в целости и сохранности. — Чонгук подтягивает резинку перчаток и поправляет шлем, продолжая вытаскивать из тебя согласие своей улыбкой. — Ну же, не кусайся, волчонок, я тебя не обижу.              Ты чувствуешь слабость, а раз чувствуешь, падай — он подхватит.              — Ладно, чёрт с тобой. — Сдаёшься под натиском неконтролируемого желания обхватить его сзади и прижаться. — Вези меня аккуратно.              — Королям самые лучшие перевозки.              Чонгук не забывает напоминать: он не один такой, есть ещё ты, король Деревни умных. Точно такой же, под стать ему и в ранге, и в статусе, соответствующий, равный. Хорошая партия, статная пара и необходимый «Y» в системе координат оси. Такой же величественный и достойный того, чтобы с ним считались.              И он считается. Ты не спешишь, с замедленностью присущего тебе страха перекидываешь ногу через сиденье мотоцикла и забираешься на него сверху. Чувствуешь каждое чужое движение. Кровь протестует, сигнализируя о своей остановке. Стой, Тэхён, не так очевидно же. Чонгук не в первый раз так близко, но тебе каждый раз всё сложнее справляться с этими новыми чувствами: не отдаëшь им отчёт, и всё происходит машинально. Вот и сейчас тормозишь в действиях. Надевай шлем, притягивай себя к его талии и дыши смородиной.              Наслаждайся.              Живи и будь счастлив.              Люби.              — Ты чего завис? Здесь я вместо ремня безопасности — пристёгивайся.              — Очень остроумно.              Тебе кажется, что так нельзя: думать, трогать, мечтать. Это не твоё, ты не достоин, но тем не менее ничего не остаётся, как выполнять указания. Надеваешь шлем и осторожно сжимаешь в руках его распахнутую куртку, не смея лишний раз шелохнуться. Прилежно, и даже для тебя слишком правильно. Как в школе: с соблюдением дистанции и личного пространства. Дисциплинированный ученик. Где-то там тебе бы поставили пятёрку, но вот незадача: сейчас перед тобой бунтарь и хулиган, а значит, априори двоечник, поэтому не удивляйся тому, как Чонгук берëт в захват твои руки, фиксируя их на своей талии, сцепляет их между собой и возвращает свои к мотоциклу.              — Держись крепче, малыш Тэ.              Заведя двигатель, он срывается с места, а ты из-за внезапного старта клюёшь носом в его спину. Чонгук смеётся — чувствуешь это по вибрациям перекатывающихся мышц пресса, злишься по-напускному и кричишь:              — Назовёшь меня так ещё раз — я скину тебя с мотоцикла!              Ответа уже не получаешь. Ветер играет с его курткой и твоим свитером; Чонгук набирает скорость, вынуждая тебя бояться и твердеть в замкé скованных пальцев вокруг его живота. Высотки переливаются неонами в смуглом городе, и внезапно ощущается каждая секунда этой жизни. Люди возвращаются с работы: кто-то зависает в пятничный вечер в пабе, заказывая бутылку виски или коктейль авторского приготовления; кто-то подсаживается к девушке, чтобы сказать, что влюбился с первого взгляда; кто-то спорит с другом на остановке, выбирая такси вместо общественного транспорта, потому что может себе наконец позволить. Элтем живёт битком набитыми автобусами, распроданными проходками в бары и игривыми интонациями в пошлых контекстах. Воздух пропитан дружбой, страстью, химикатами откровенности и остывающей усталостью.              Город живёт. И ты в ответ на его неоны даришь свои, тёплые. Они выражаются в прикосновениях, в том, как ты укладываешь голову на спину Чонгука, закрываешь глаза и улыбаешься. Тепло. Твой внутренний приспособленец адаптируется под новые чувства. Уже не боишься, прижимаешься во всю силу, как получается возможным, и делаешь вдох. Смородина становится олицетворением спокойствия и ещё чего-то большего. Возможно, влюбл…              Город живёт, и ты в ответ оживаешь вместе с ним. Улицы с их набросками размываются из-за скорости, и создаётся эффект невесомости. Как в самолёте, только вместо пилота мотоциклист, успевший заслужить твоё доверие. И вы летите. Не всматриваешься, пожираешь глазами всё, за что успевает зацепиться взгляд. А цепляется он не за многое — только за Чонгука. Сердце готово сбросить себя на асфальт, но ты вяжешь нити самообладания, чтобы дёргать за них и пытаться делать вид, что всё нормально.              Вы сворачиваете с дороги в незнакомом тебе месте. Вокруг темнота, разбавляемая только светом от фар, нависающие деревья и холодный ветер, обдувающий тело. Прохладно. Ты не знаешь, куда тебя везут, и, возможно, в другой ситуации испугался бы и начал думать о последствиях, но не с Чонгуком. У него же твоё доверие, помнишь? Разумеется. Поэтому даже не реагируешь. Вот так просто, без размышлений, паники и дотошности вжимаешься в его спину, согревая себя.              Когда мотоцикл тормозит, откидываешь визор и, не слезая, принимаешься изучать окрестности. Это не город, вы где-то за ним, ты тут никогда не был. Перед тобой квадрат многоэтажек и старая, похожая на заброшенную, детская площадка. Несколько лавочек и качелей, карусель с облезающей краской, песочница, засыпанная землёй, и сломанная металлическая горка.              Грязь. Изоляция. Нищета. Настоящая жизнь без прикрас, такая, какая есть.              Чонгук слезает с байка, ты — следом за ним и лишь наблюдаешь, как он поддевает ногой подножку и с его головы исчезает шлем; как высыпается густая чёлка на его аккуратный лоб; как он возвращает всё внимание тебе, вынуждая смущённо отвернуться. Шлем скрывает румянец, но и от него приходится избавиться.              — Что думаешь? — Чонгук спрашивает ниже, чем обычно.              — Разруха, — произносишь честно. — Зачем мы здесь?              — Покататься.              Ты даже удивлён. Чонгук не кажется тем, кто любит разбрасываться несерьёзностями, — скорее, наоборот, придаёт вещам двойные, а то и тройные смыслы. Он слишком странный и удивительный, и ты думаешь — неужели правда не шутит?              — Решил вспомнить детство? — Обводишь его лицо взглядом и с него же не съезжаешь. Не получается. Засматриваешься и проигрываешь сердечным ритмам. На тебя в ответ смотрят так же, с неподдельной заинтересованностью и этой, присущей только ему, нежностью.              — Давно здесь не был.              — Давно здесь не был? — переспрашиваешь, осматриваясь: уже внимательно и ко всем деталям. Строишь теории одну за другой и не прекращаешь расспросов. — Что это за место?              — Когда мне становится грустно, я приезжаю сюда. Это место хранит много воспоминаний из прошлого и учит меня помнить о важном.              — Это ещё одна святыня в твоей деревне?              Чонгук осматривается, прежде чем ответить, засовывает руки в карманы и разворачивается к тебе. Под расстёгнутой курткой толстовка с прорезями на ключицах. Завораживает. Всматриваешься и неосознанно думаешь, как это: целовать их. Как панацея? Исцеляет от болезней и болячек? Продлевает жизнь? Размахиваешь ресницами в попытках проморгаться и не знаешь, что делать.              Тебе всё ещё непривычно. Всё вокруг кажется странным. Дурным. Детским. Какая-то юношеская откровенность. Тут же ругаешь себя за мысли и, не дожидаясь ответа, срываешься с места и останавливаешься перед горкой, рассматривая её старую, отклепавшуюся местами краску.              Приди в себя, Тэхён, ты раскачиваешься. Спокойнее. Это не танцы на волнах. Держи штурвал.              — Это главный храм моего государства, — голос проявляется рядом, когда Чонгук подходит и касается своим плечом твоего.              Вот так вы и останавливаетесь. Стыкуетесь стенами, исключая всё остальное пространство между телами.              — Что думаешь об этой горке? — Слышишь ты от него спустя недолгий перерыв на молчание.              — Время её не пощадило.              — А ещё?              — Она сломанная.              — Ещё.              Ты хмуришься.              — Что ты хочешь, чтобы я сказал?              — Всё, что ты здесь увидишь.              Смотри внимательнее, Тэхён, не упусти важных деталей.              — Она потрёпанная из-за времени и отношения, с которым к ней относились и продолжают относиться, — начинаешь ты. — Находится вдали от остальных объектов площадки и выглядит одиноко.              Никого не напоминает?              — Я думаю, что она красивая. — Чонгук задирает подбородок, и его голос раскатывается уверенностью.              Тебе так не кажется.              — Не согл…              — А ещё в детстве она делала меня счастливым. — Ты не успеваешь дособирать пазлы слов: Чонгука не устраивает рисунок, и он заменяет его на новый — свой. — Раньше моя бабушка жила недалеко отсюда. Когда я был маленьким, мама забирала меня после школы, заводила к бабушке и бежала обратно. Его голос играет с интонациями погоды и сливается с ветром: он такой же свежий, обдувает пряди волос, когда Чонгук разворачивается и делает шаг к тебе навстречу. Сокращает дистанцию, продолжая говорить прямо в лицо. Так близко, что на губах оседает чужое ягодное дыхание. — Она жила вон там, на третьем этаже. Видишь, где сейчас горит подсветка? — Рука вытягивается в сторону девятиэтажного здания справа от тебя. Оно старое. Ничем не примечательное. Ты даже не хочешь отворачиваться от Чонгука из-за него, но приходится. Послушно смотришь, куда просят. В окне названного этажа слишком ярко среди темноты кричит фиолетовый неон и что-то цветёт. — Я быстро делал уроки, ел и мчался сюда. Тогда площадку только начинали строить. Окружному совету было плевать, так что это было инициатива местных. Мужчины собирались после работы и на выходных и приступали к делу, а женщины таскали им перекусы и убирали строительный мусор.              Чонгук говорит тихо, смотрит прямо на тебя и открывается, а ты принимаешь откровения, запираешь их внутри, рядом со своими, и понимаешь, что именно сейчас в тебе тоже что-то пробуждается. Цветочные оранжереи и инсектарии. Бабочки, живущие в коконах его запаха, и бутоны пионов. Смородиновые кустарники и абрикосовые деревья. Весна и лето играют на одной почве твоего сердца, и всё внутри растёт и цветёт, заполняясь чувствами.              — Здесь даже есть моё имя. Пока бетон застывал, я прокрался сюда вечером и начертил его палкой.              Он смотрит себе под ноги, подсвечивая фонариком на телефоне, и спустя несколько секунд тычет пальцем в узнаваемую надпись:              «Чонгук».              Даже не читаешь. Не приходится. Просто уже выучил, очарован и пялишься на камень, ухаживая глазами за именем. На улице тихо, в голове тоже, а вот в сердце — нет. Там ураган из щенячьей нежности и импульсивный приступ желания обвести своеобразную гравировку пальцем, присвоить чужое имя себе и поселить в документах по соседству со своим. Это всё так трогает — глаза начинают слезиться, и ты стискиваешь зубы, чтобы позорно не расплакаться. К чёрту сентиментальность.              Ветер играет с волосами, устраивая беспорядок на голове, а температура балуется, сбегает вниз — осень уже стряхивает листья с деревьев. На улице давно не летний бриз — что же ты так опрометчив, Тэхён? Где твоя верхняя одежда?              Мурашки устраиваются на коже, и хоть стараешься не показывать, что холодно, как всегда не выходит. Чонгук замечает. Стаскивает с себя куртку и, пропуская все неловкие возражения мимо ушей, накидывает тебе на плечи. Хочется возразить. Почти получается открыть рот, но он опережает, поворачиваясь и одним взглядом заставляя тебя прикусить язык. В нём неоспоримый приказ, чёткое предписание молчать, и ничего не остаётся, как слушаться.              — Когда я был маленьким, я любил эту горку. Было в ней что-то особенное. Возможно, мне нравилось чувство эйфории от высоты и приземлённость впоследствии. Возможно, наоборот, чувство падения было слишком знакомым тому ребëнку, которым я был. — Ты пытаешься дышать, но выходит лишь застывать гландами и дёргано проглатывать каждое слово. Вдох. Глоток. Выдох. Второй глоток. Ты понимаешь, что тебе пытаются рассказать, чем поделиться, к чему открыть доступ. Принимаешь чужую искренность с благодарностью. — А падал я часто. Примерно тогда умер папа. Несчастный случай на производстве. Упал с высоты без страховочного ремня. Это хорошо так подбило.              Ты хочешь поддержать, показать, что рядом, и хоть в прошлое не заглянуть, не обнять того маленького мальчика и не впихнуть ему за шиворот поддержку, сегодня — настоящее. Вот оно, прямо перед вами, израненное, с освежённой памятью и зашитыми ранами. Настоящее прямо здесь, как и ты, а значит можно отыграться заботой сполна. Так и поступаешь. Поворачиваешься к нему и, не оставляя между вами расстояния, обнимаешь, обхватывая пальцами талию и укладывая подбородок на его плечо.              — Мне очень жаль твоего папу.              Твой Чонгук соткан волшебными нитями, мягкий и кристально чистый, без единого шрама на коже открывающейся тебе шеи. С ним так тепло рядом, что ты не знаешь, как из себя выгнать всё дурацкое и бесконтрольное, оттого и боишься своих желаний, и мечтаешь об их свершении поскорее. И страшно, и прижился вроде на его дороге жизни. Сворачивать с неё не хочется.              Кто ты ему? Знакомый? Друг? Любовник? Проходная партия — так ты думаешь. Бракованная, с изломанными базовыми характеристиками и недостающими деталями. Явно не любовь всей жизни, ведь вы об этом не говорили. Взгляды — да, всё за тебя кричат, а рот на замке: ключи у страха. Кто вы друг другу? Подумай, пока он говорит.              — Дома тогда находиться было невозможно. Мы переехали к бабушке, и скорбящих женщин стало на одну больше. — Чонгук хватает тебя за руку и тянет к лавочке. Даже когда вы продолжаете делить тепло плечами уже сидя, он тебя не отпускает, не зажимает — просто накрывает твою ладонь своей, а ты делишься надвое в борьбе между переплести ваши пальцы или отстраниться. — И тогда я сбегал сюда. Ссорился с пацанами, толкался, один раз подрался за очередь, чтобы прокатиться. — Чонгук усмехается своим воспоминаниям. — Было дело, даже таскал всякие мыльные растворы и пытался отмывать рисунки с надписями. В основном не получалось, конечно, но я не сдавался. Такой защитник горки прям. Знаю, это странно, я понимаю, но тогда мне становилось лучше. Я катался целыми днями и не думал о том, что происходило дома… Вернее, пытался не думать. Об отце. О матери. О том, что будет дальше.              Тебе кажется, что мир сваливается на ваши плечи в один и тот же период жизни. Ему семь, он теряет отца и ищет спасение в горках и одиночестве, а не в тёплых руках матери. Тебе в то же время пять, и в твоей семье… Нет, скажи ему, Тэхён. У вас есть схожести в боли, прототип один: управленцы ваших судеб списали их друг с друга.              — Мама бросила нас с папой, когда мне было пять. — Ты ворошишь в ответ старые раны. Сколько ни живи, а стягиваются они с трудом. — Нашла себе любовника и сбежала с ним. Папа долго скрывал это от меня, постоянно придумывал ей оправдания, но я всё понимал. Было тяжело не понять, когда он напивался и разговаривал сам с собой. Когда плакал и пьяный в хлам шептал её имя.              Ты не знаешь, как решаешься. Просто действуешь импульсивно. Самостоятельно переплетаешь ваши пальцы и сжимаешь, оказывая поддержку. Сам делаешь. Понимаешь вообще? Сам! Не Чонгук. И даже не я: мне не дано. Ты этого хочешь и осуществляешь свои желания.              — Он начал сильно пить, перестал появляться на работе, не выходил на улицу и окончательно потерял себя. — Звучно выдыхаешь и прикрываешь глаза, ощущая, как Чонгук гладит большим пальцем тыльную сторону ладони. Сегодня храбришься, выпуская нитки из гноящихся швов. — Сначала его уволили с работы, и ещё какое-то время мы жили на пособия, которые он получал от государства на моё содержание. Потом всё стало ещё хуже. Я был маленьким и не понимал многого, но даже мне было очевидно, что люди, заявлявшиеся на наш порог и требовавшие от отца денег, ему не друзья.              Влага скапливается на ресницах. Ты устал плакать, устал от этой жизни и её препятствий, устал от самого себя. В руках Чонгука, с подбородком на его плече и под натиском куртки, чувствуешь приливы внутренней силы. Под костями открытые окна печали, но постепенно становится легче. Тебе переплетёнными пальцами и понимающим взглядом обрабатывают шрамы.              — Один раз его сильно избили. Я тогда уже был в первом классе. Пришёл после школы, а он лежал на полу, пьяный, в собственной рвоте и в луже крови. Я так испугался, подумал, что он умер, — резко замолкаешь. Король Деревни дураков объединяет границы ваших государств, обнимает тебя за талию и закутывает тщательнее в куртку. Тишины не нарушает, ждёт, пока ты продолжишь. — Кинулся к нему, кричал, трогал, но он не шевелился. Я так испугался. А потом оказалось, что он просто отключился. Когда проснулся, дышал на меня своим перегаром, просил прощения и обещал, что всё исправит.              Воспоминания душат. Играются с лёгкими, спрессовывают их, вырывают щеколды, на которые ты запирал боль, и выталкивают её наружу к солёным разводам на щеках и хлюпающему носу.              — В итоге отец набрался сил и подал на развод. Мы продали дом в Челси, вернули долги и переехали в Элтем, — хлюпаешь сильнее. — Тогда я попрощался с нормальной жизнью и попал в ад.              Картины пишут творцы. Они разные, о разном, и палитра у них присущая настроению, чувствам и внутренней экспрессии. Вдохновению. Они все про жизнь, и понимай как хочешь. Твоя вот с бордово-синей цветовой тональностью, отпечатками старых ран и выросшими человеческими преградами. Настоящая. Непризнанная множеством обезличенных душ и посторонних оболочек.              Картины пишут творцы; твоя ничем не хуже. Она незаконченная, потёртая, с разводами от синяков, изодранная и в сломанном подрамнике. На ней божьи коровки и барашки. Твой пьющий отец, силуэт сбегающей матери, плевки, окурки, удары от сверстников и бесконечная тоска.              Картины пишут творцы; на этой чего-то не хватает. Кого-то. Ты знаешь, о ком я. Тебе остаётся только дорисовать. Смелее. Бери в руки кисть.              — Мне жаль твоего папу, Тэ. — Чонгук прижимается боком, шепчет тебе прямо в ухо, взрываясь петардами горячего дыхания на коже. — Я рядом, ты можешь не сдерживаться.              Он подставляет тебе себя — подушка для слёз разбитого мальчика для битья. Плачь: ты столько всего натерпелся, много в тебе чёрных пятен. Расплывайся миражами мерцающей соли, оставляй разводы на его шее, главное, собирайся обратно. А ещё думай, кто вы друг другу. Не забывай, потому что это важно. Думай правильно, Тэхён, анализируй, не отпускай голову на прогулку с сердцем. Давай, ну же!              Между вами больше, чем вежливость. У него к тебе больше, чем дружба. А у тебя? Что у тебя?              Ты чувствуешь, что бесконечно глуп, раз позволил себе влюбит…              Эй!              Что тебя останавливает? Произнеси это слово вслух, признайся! Я слышу тебя и знаю, о чём ты думаешь.              О том, что Чонгук тёплый. Упрямый, своевольный, наглый, расчётливый, честный, раскрепощённый и рассудительный. Чонгук важный. Чонгук живой. Чонгук настоящий. И очень красивый — и внутри, и снаружи.              А ещё Чонгук заставляет твои коконы раскрываться, и паук больше не попадает в капкан собственных сплетений — только в абрикосовые сети связанной нежности.              Чонгук фантазёр: придумал деревню, правила и законы, а ещё власть. Он мечтатель, считай, утопист в микромасштабах космоса и Вселенной. Чонгук тоже человек с не прижившимся опытом. В его деревне система чётного деления, на каждого дурака такой же дурак, и он умеет ждать своего. А ещё он считает тебя дураком. Но ты умный. Вы не подходите друг другу, не соприкасаетесь статусами и уровнями социальной прослойки. Слишком разные. Непопулярный и именитый. Яркий и замызганный. Стройный и с излишествами в жировых отложениях. Всё у вас двоих слишком гротескное, выделяющееся, вычурное. Вы точно не пара, так почему тогда тебе так хочется ею быть?              Это всё неправильное. Лишнее. Ты лишний в его жизни. Ты не достоин его.              Лишний.              Лишний.              Лишний.              Стой! Хватит! Остановись! Прекрати немедленно!              Желудок болит: ты не ешь нормально уже третью неделю, перебиваешься апельсинами и энергетиками. Всё ещё приверженец воды с лимоном. Сил нет, цитрусовый человек, признайся: ты погибаешь. Но кто я такой? Ты даже не слышишь мои нравоучения. Зато теряешь фунты и нервы, а комплексы в тебе намертво застряли и не думают уходить.              Голод — это не выход, Тэхён.              — Почему папа за тебя не заступился? — Чонгук вырывает тебя из болота навязчивых мыслей.              — Сказал, что я мужик и сам должен разобраться с этим.              Твой защитник фыркает и презрительно изгибает губы, показывая разочарование. Рыцарь настороже и сейчас готов устраивать поединки за твою честь.              — Ты же был ребёнком, какой к чёрту мужик? — его голос звучит раздраконено.              — Ну-у-у... Один раз он пробовал меня защитить, заявился в школу и кричал. Учитель вызвал родителей Джейдена, провёл воспитательную беседу — в общем, выполнил свою работу, только на следующий день после уроков я получил в два раза больше. Конечно, это не помогло. Тогда отец сказал, что, пока я сам не дам отпор, они не остановятся. В его детстве всё решалось на улице. Либо бил ты и заслуживал авторитет, либо тебя, и ты оставался изгоем. Как-то так.              Ты морщишься, вспоминая тот разговор. Тебя в очередной раз избили, и отец спросил, за что. Сейчас уже и не помнишь это «за что?», но тогда, несомненно, помнил, вывалил всё, как есть. Он разозлился, громко вздохнул и, усадив тебя за стол, обработал раны и рассказал устройство этой жизни в маленьких районах. Предложил начать ходить в секцию по боксу, но ты любезно отказался. Тебе нравилось читать комиксы, смотреть аниме и носить мягкие свитера: считал, что бить не твоё призвание.              В тот вечер ты плакал, спрашивал у папы, почему они над тобой издеваются. Переживающий взрослый гладил по голове и шептал, что это от недостатка любви и от боли, которая их сжирает. У них её много, поэтому ничего не остаётся, как делиться ей своеобразными грубыми методами.              — Теперь тебя никто не тронет. Я позабочусь об этом.              — Не надо обо мне заботиться.              Ты не привык, тебе не присуща никакая забота. Незнакомое слово. Как и нежность, но её ты быстро начинаешь запоминать, Чонгук знакомит с ней, вводит новые пазлы и заменяет ими твои потерянные.              — Что, если я хочу? Заботиться о тебе. Что, если да?              На это у тебя нет ответа. Ты безоружный, Тэхён, и не говори, что не нравится эта обнажённость.              Так и молчите, прижимаясь друг к другу, и просто существуете каждый в своих мыслях.              — Сейчас я прозвучу как псих, но… — Чонгук прерывает затянувшуюся тишину, и, полностью разворачиваясь корпусом, утирает твои слёзы и улыбается. — Ты напоминаешь мне эту горку.              Вот это серьёзный поворот. Вспыхиваешь негодованием от такого сравнения. Разумеется, понимаешь, что он имеет в виду. Ты же умный, но уже слишком привык к нему, а потому не можешь сдержаться, чтобы не пошутить. Пытаешься сгладить полотно откровенностей, сделать атмосферу комфортнее. Вау. Понимаешь, что делаешь? Союзничаешь, Тэхён. Делаешь всё для его уюта.              — Это ты так завуалировал, что я так себе по состоянию изношенности?              Чонгук шутку принимает, тут же разбивая своей:              — Скорее, имею в виду, что не прочь на тебе прокатиться.              От такого даже я поперхнулся бы воздухом. Вот это рыцари пошли в современном обществе. Ты так вообще сдаёшься. Отворачиваешься от подобной прямолинейности, хочешь убрать руку с его талии, за которую отчаянно держишься, и прикрыть щёки, но Чонгук не позволяет — вытягивает её на себя, пряча в кармане своей толстовки. Греет, вырисовывая большим пальцем узоры на коже. У тебя по телу плёнка с вкраплениями — мурашки по костным полкам позвоночника — выше и выше, в голову. Ты притворяешься, что подавился, а на самом деле пытаешься заставить себя дышать.              Да когда же ты привыкнешь?              — А если серьёзно, со стороны ты тоже выглядишь сломанным. Побитым жизнью и разрисованным, одиноким, находящимся в стороне от других. Всё это есть, да, но… Рядом с тобой я почему-то чувствую себя счастливым. — К тебе двигаются. Снова. И ещё. Куда ещё? Уже вместо костей в нём растёшь.              — Чонгук… — Вертишься и, кажется, задыхаешься. Не можешь подобрать слов, а от тебя и не требуют — только продолжают.              — С тобой я не чувствую себя одиноким.              Ты жив? Эй, поговори со мной! Мне кажется, что ты погибаешь под такими откровениями. Внутри тебя не гусеницы — там бабочки размером с собственные ладони, крупные, шелестят крыльями и вытесняют рёбра своими дыхательными сокращениями. Я не ошибаюсь, ты действительно погибаешь. Реанимируй себя, бей по диафрагме и живи! Заводи организм по новой. И слушай его! Слушай, что тебе говорит Чонгук! Он с тобой счастлив — чем не признание? Отвечай, что с ним всё вокруг яркое, в насекомых и радужное. Нет, про радужное забудь, это я всё ещё не привык к человеческому языку. Лучше говори, как есть, не размениваясь на нелепые сравнения.              — Я тоже. — Сдаёшься. Это всё, на что тебя хватает, свободной рукой перехватываешь его за шею и тянешься к волосам, зарываясь в них носом и вдыхая смородину. Забываешься в одеколоне и мыслях, пока крепкая ладонь поглаживает талию. Твои жировые излишества на минуты меркнут. Так не впервые. Всё пропадает, когда он так близко.              Это называется влюблён…              — Тебе нужно прокатиться. Я не шучу, вставай! — Снова меня перебиваешь, несносный мальчишка! Подрываешься и тащишь его к этой самой потрёпанной временем, как ты выразился, горке. Чонгук оторопевает. Он молча следует за тобой. — Ну же, тебе нужно вспомнить детство и это своё чувство невесомости.              — Я не уверен, что… — в его интонации скепсис и россыпь сомнений.              — Неужели король Деревни дураков боится горки?              Вау. Ну ого! Ничего себе... Что-то на храбром и беззаботном? Без слёз и с оригинальной идеей? Что-то новое. Ты новый. Улыбчивый, дерзкий и яркий в своей этой мягкой ткани с разбросанными разноцветными надписями.              — Берёшь меня на слабо?              — А что, если да?              Ты озорливо переглядываешься с ним. Уверенный и счастливый. Перед таким тобой Чонгук и сдаётся. Перед таким тобой сдаюсь и я.              — Тогда ты идёшь со мной! — Он захватывает твою ладонь крепче в свои цепкие сильные руки и тащит к ступенькам.              — Что?! Нет, пусти, что за глупости.              — Неужели король Деревни умных боится горки? — Чонгук в ответ кривляется, пародируя интонации твоего голоса.              — Это глупо!              — Как раз в стиле моей деревни, — говорит с присущей ему непосредственностью.              — Но не моей! Пусти, Чонгук!              — Эй, представитель содружественного государства! — Ты пугаешься, когда он оказывается снова в непозволительной близости от тебя, обхватывая лицо ладонями. — Подари мне счастливое воспоминание, — он шепчет. — Пожалуйста.              Чонгук просит. Разве ты можешь сопротивляться, когда на тебя так смотрят? С просительной интонацией и отчаянной, ласковой просьбой. Король чужого государства снисходит до челобитных. Ты не можешь сказать ему «нет». Не сейчас. Не больше. Никогда. Как бы ни пытался. Фиаско. Приехали. В ответ покорно мычишь:              — Ладно, — противиться не получается.              Чонгук затаскивает тебя наверх, пропускает вперёд, и ты даже спотыкаешься о ступеньку, но твой рыцарь перехватывает тебя поверх свитера и возвращает на место. Ты бы поспорил, сказал бы, что твоё место у него в руках, а не на полу старой горки посреди заброшенной детской площадки, но сейчас не до этого. Кровь стучит в висках. Сердце не сдаёт позиций — соревнуется с головой за перестукивания. Что происходит? Всё просто: Чонгук заставляет тебя усесться на выступ, сам спускается следом, обнимает за талию и укладывает подбородок на твоё плечо. Ты чувствуешь затылком его улыбку, горишь, рассыпаешься, совсем не сдерживаешься — громко выдыхаешь, когда он шепчет, обжигая кожу:              — Ну, капитан, я пристегнулся — поехали.              Слышишь, влюблённый? Поехали!              Отталкиваешься руками — Чонгук помогает, — и вы скатываетесь.              Чувствуешь, глупый влюблённый?              Это громкое сердце и фрагменты твоих мечтаний. Броские цвета старой жизни меняются, вытесняя рисунок новыми. Теперь там преобладают не пёстрый красный и болезненный синий. Всё дышит внутри жёлтыми свитшотами Чонгука, оранжевыми набросками абрикосового варенья и смородиновыми реками. Ты делаешь широкие мазки и рисуешь новую жизнь.              Знаешь, влюблённый?              Что влюблён по уши? Знаешь, конечно — признайся хотя бы сам себе. Тебе крышу от него сносит, всё внутри переворачивается и бьётся в коридорах нервных окончаний; изводишься сердечными приступами и чувствуешь ту самую невесомость. Весь пропах его запахом: он у тебя в каждой клетке, мышце, в костях и в голове, на языке сладостью изводит.              Видишь, влюблённый?              Время с ним иначе воспринимается. Секунды, пока летите вниз, ложатся вкраплениями столетий на плечи. Мир замирает, Чонгук смеётся, а ты готов всё к его ногам положить, чтобы он был с тобой счастлив.              Произнеси ещё раз, повтори, влюблённый!              Чтобы он с тобой был счастлив.              С тобой! Вот! Попался! Больше не получится водить меня за нос.              Вы такие счастливые в этом фрагменте, не хватает плёнки и камеры, мне хочется сфотографировать, но тебе это не нужно — запечатываешь всё в памяти. Сейчас подкожно чувствуется вся важность и тонкость происходящего. Для тебя это драгоценно и значимо — он для тебя самый значимый, самый драгоценный, самый важный, самый…, да он просто для тебя.              Чонгук не спешит убирать руки, обнимает со спины, продолжая ластиться и делиться теплом. Вы оба без курток, твоя всё еще дома, а его — осталась лежать на лавочке, но тебе даже не холодно, скорее, наоборот, горячо и приятно, стреляет током во всем теле и разносит по копчику мурашки, когда затылком чувствуешь, как Чонгук зарывается носом в твои волосы и делает глубокий вдох. Всё так странно. Ты думаешь, что вы, вероятно, особенные. Так не дружат, той самой странной, не похожей на ничью другую дружбу. Если бы тебя спросили, что это такое, ты бы сказал: «Свобода, огонь под свитером и горящее сердце».              Сердцу не место там. Теперь только в его руках.              Ты хочешь вручить себя ему, лишь бы не существовало больше ничего вас друг от друга отдаляющего. Хочешь сказать многое, разжевать признание по слогам, откинуть страхи и сделать то, в чём отчаянно нуждаешься. Хочешь раскрыться, содрать последние маски и показаться обнажённым, настоящим.              Стой. Знаешь же, что жизнь не сказка: стоит о чём-то подумать и попытаться осуществить — исчезнет? Знаешь. Злой рок или проклятье — выбирай то, что ближе. Суть одна: ничего не даётся легко. Вот и ты, вспыхивая щеками, отстраняешься, поднимаешься на ноги и хочешь выдать всё самое важное. Встаёшь слишком резко. Ты не ел почти три недели, не забывай, сейчас жизнь переворачивает твои планы. В глазах чёрная пелена, в голове скачущее давление, в ногах отсутствие сил и пружинистые движения. Тебе плохо — я говорил, что так будет.              Тэхён! Эй! Дыши! Не теряйся! Я прошу тебя, не бросай меня! Чонгук не успевает подхватить. В его глазах — отчаянный страх и растерянность.              Голод — это не выход.              Темнота обливает веки, затапливает ресницы, глаза закрываются.              — Тэхён! — Последнее, что слышишь.              Ты падаешь. Я перестаю кричать. Только верю в тебя и надеюсь на лучшее.              Я повторюсь, мой цитрусовый человек. Голод — это не выход. Голод — это смерть.