Ну и кто из вас дурак?

      Люди всегда казались мне непримечательными, сероватыми в ярких сгущающихся красках того же закатного горизонта, гуляющие выстраданными дорогами и избегающие знаний там, где нужно хвататься за них и воровать себе в головы. Я же, существо многотысячных столетий, нахожусь в каждой крупице — меня много, и я расскажу тебе, где твоё новое начало.              Знаешь, с чего начинаются твои первые отношения?              Ты думаешь, что с поцелуя, там, на пыльном балконе в храме Чон Хосока, когда Чонгук нагло вторгается в твой рот, оставляя мокрые полосы слюны на губах, рвано дышит и облизывает твои скулы. Они начинаются не так. По-другому.              Тебя встречает широкий квадрат лестничной клетки в давно постаревшей многоэтажке, где сначала разъезжаются одни двери — лифтовые, белые, с пошлыми надписями и грязными наклейками, а затем и отворяются другие: те уже немеханические — распахиваются знакомыми руками. Чонгук стоит на пороге, заспанный, в помятой футболке и с изучающим взглядом. Он приглашает тебя войти и показывает свой дворец в Деревне дураков. Оглядывайся и запоминай, Тэхён. Тут твоё место. Твой новый дом.              Серая коробка с ржавеющими трубами заменяется чем-то поприятнее, ты проскальзываешь внутрь и позволяешь себе разглядывать незнакомые хоромы. Тебе не мешают — разрешают изучить каждый угол, а ты и не жадничаешь на вопросы, делишь их на каждый квадратный фут.              У Чонгука в свои восемнадцать собственная квартира и королевские покои в спальне: с графитовыми шторами и темнотой в напарники.              — Твоя? — спрашиваешь, осматриваясь.              Любопытство дёргает за нити наглости, и у тебя из-за интереса слишком остро развивается отсутствие корректности. А ещё к нему суммируются прочерки в догадках и смышлёности. Тут-то и промах. Чонгук расцветает гримасой боли.              — Наследство.              Ты сыпешься. Не хотел расставлять вопросами капканы, но иначе не получается: твой человек напарывается на них, встревает ногами и вынужден выбираться. Это больно, это блокируемые воспоминания, это капканы, припорошенные огненными листьями.              — Прости. — Приблизившись, пускаешь руки гулять по его крепким мышцам и усечённой талии. — Я не хотел.              Тебе нужно оправдаться. Срочно. Не собирался вскрывать тайники, и в мыслях не было — оно само получилось.              — Всё нормально, ты не знал.              Конечно, не знал, Тэхён, отпусти демонов, хватит разлагаться стыдом по матовому паркету. И ругать себя за неосторожность хватит. С тобой поделились только историей, но не последствиями, ты не был осведомлён. Это не твоя вина.              — Ты в порядке?              — Да… — Чонгук прерывается, и ты читаешь его эмоции на лице: он не скрывается, даже не думает, кусает щёки, по-видимому, пытаясь отвлечь себя от порывов ностальгии. Ставит себе целью закончить речь. — Я научился с этим жить. Всё нормально, пошли.              Он тянет тебя на кухню, и там ты вздыхаешь уже не страхом — порцией облепляемого лёгкие восхищения. А может, и совсем перестаёшь дышать. Только не задохнись, ещё рано.              Знаешь, с чего начинаются твои первые отношения? С твоего первого настоящего свидания.              Застываешь в проходе, не в силах пошевелиться, впечатлённый открывающейся картиной. Слабость — человеческая прихоть, и, когда твои ноги подгибаются от увиденного, я убеждаюсь: ты преданно влюблённый человек, и точно слабый.              В темноте не видно расцветающей подсветки на щеках. Удивление шелестит подарочной бумагой, в которую ты его заворачиваешь и даришь Чонгуку. Глаза с блестящими слезами туда же, в качестве сувенира. Сегодня день щедрости. Может, ещё подаришь своё признание?              На маленькой кухне нет дорогих приборов и изысканных блюд из ресторана, но сладость организованного для тебя свидания льётся патокой на язык. Сладко. Облизываешь губы, хочешь чужие — те, что дарят свою скромную улыбку, но сдерживаешься.              Это романтический ужин, Тэхён, понимаешь? Ты не знал — так бы принарядился, получше причесался и втянул живот. Чонгук не распространялся об этом, партизанил до последнего, и вот во что выливается его молчание: в ароматические свечи, сгущаемые тучи за окном и скромно выстроенные тарелки на белой скатерти.              Это… свидание, Тэхён.              — Я приготовил ужин.              Приторность рушится. Ужин. Понимаешь, что это значит? Есть придётся. Сможешь? В животе что-то скручивается — нервы это или металлические преграды начинают строительство? Рвёшься в прошлое и думаешь, что вот тогда-то твоя удача и закончилась: в один из дней зарождающейся дружбы с парнем в ярких свитшотах, металлической штангой в брови и влюблёнными глазами.              Помнишь, когда потерял сознание и долго выплëскивал правду Чонгуку, кричал о несоответствиях и деталях своей жизни? Уже прошло достаточно времени — отсюда отсчитывай. Тебе казалось, что он забыл, списал на глупость подросткового максимализма, упрятал в закромах недолгосрочной памяти и не обратил должного внимания. Ты надеялся, что так и есть, но как бы не так. Всё это время твой рыцарь запасался знаниями, срывал с корнями информацию, высекая ненужное и лишнее на гугловских форумах; падал в научные статьи и рыскал в методичках. Король Деревни дураков настолько за тебя испугался, что пренебрёг титулом и поменялся с тобой местами — приобрёл мудрость и ум. Стал королём Деревни умных, чтобы вернуть тебя себе. Потому что ты начал разлагаться, а он далеко не дурак и не намерен так глупо тебя потерять.              — Я... — Не знаешь, как подобрать слова, дабы не обидеть. Режешь матрицей — делаешь всё возможное и пробуешь донести суть: если синяя таблетка — иллюзия, где у твоего тела стройные пропорции и каркас пресса из восьмибитной мышечной системы, то ты готов остаться в заблуждении. Не сдвинешься даже на фут. — Я не голоден.              Помнишь, мне уже приходилось как-то говорить: голод — это не спасение? Он смертный приговор, подписанный своими же руками. Знаешь, каково это — терять близких? Не так, когда от тебя сбегают. Так, когда со всеми почестями, при параде в чёрном, ногами у могилы и с испачканными землёй пальцами? Чонгук знает, поэтому намеревается остановить нежелательную пародию на суицид.              — Садись. — Родные руки ложатся тебе на плечи и осторожно массируют забитые мышцы. Ждут, когда послушаешь, заберëшься на стул с ногами, и потом продолжают движения. За ними возвращается и дрожащий голос. — Я прошу тебя, Тэхён, поешь.              — Но я правда не хочу...              Врёшь. Ты не «не хочешь». Ты не можешь. Это другое. Организм не помнит, как это — жить не за счёт энергетиков и цитрусовых подпиток. Он разваливается, пока его хозяин отторгает помощь и всё ещё думает, что так правильно. Нет. Эта механическая тошнота после каждой попытки поесть давно вышла за пределы правильности.              Фунты на весах тают, но радости это не приносит. Минус сколько там? Пять? Восемь? Десять? Вчера — да, а сегодня даже не знаешь: сил следить за этим не остаётся. И прощаешься ты уже не с лишним весом, а со своим здоровьем и возможностью жить.              — Тэхён, у нас появилась проблема. Давай поговорим?              Не у тебя, и не у него. У вас. Теперь вы только комплектом друг к другу, по-другому — устарелая формула и впоследствии неправильный график. Пустая геометрия. Слушай Чонгука, у вас точно есть проблема, возможно, и не одна, и её нужно решать.              — О чём ты? — Напрягаешься не телом — собираешь гроздья внутренней паники и прекрасно понимаешь, о чëм пойдет разговор.              Ты же не думал, что твой защитник отступит? Не настолько же наивный, в самом деле?              Знаешь, с чего начинаются твои первые отношения?              С того, что Чонгук скатывается перед тобой на пол, поочерёдно целует кисти рук, гладит их своими щеками и прячет глаза за пушистыми ресницами. Лёгкий шлейф его одеколона сбегает в ноги, когда он укладывает голову тебе на колени, шепча едва ли на уровне слышимости:              — Знаешь, что для меня самое страшное? Потерять тебя. Я только почувствовал твои чувства, заслужил их, и, если ты исчезнешь из моей жизни, я уже не представляю её без тебя. Я же вижу, что ты с собой делаешь. Разрушаешь себя, продолжаешь голодать. Знаю, что тебя тошнит уже не по своему желанию… Я всё это знаю и часто думаю, а что, если… — Его голос дрожит, и ты сталкиваешься с чужими слезами. Впервые. Слышишь, как дрожь сходит на всхлипы, приветствуется шмыганьем носа и обрамляется каймой низкого тембра с хрипотой. Не так начинаются свидания, но ты особенный — какая ситуация, такой и сервис. — Что, если в один день я проснусь, а тебя нет рядом? Вообще нет. В этом мире. И ты ушёл не потому, что хотел уйти, не потому, что я тебя обидел, и даже не потому, что ты нашёл кого-то получше, того, кто достоин тебя больше, чем я. Нет… — Макушка дёргается на твоих коленях вправо-влево, медленно, насколько это позволяет положение. Чонгук боится того, о чём думает. Понимает: это не фантазия — скорее, наоборот, бросающееся в глаза будущее, если ты не прекратишь существовать в ущерб себе. — Что, если ты ушёл, потому что у тебя не хватило сил жить, а я не помог тебе справиться с этим? Что, если ты ушёл, потому что я не смог тебя спасти?              Вопрос неровный, кривится и ломается изрытым дыханием. В нём сила поднятого вопроса и ужас от возможного ответа. Ты зарываешься пальцами в мягкие волосы и хочешь всё прекратить, схватить Чонгука за плечи, сильно встряхнуть, освежить его обещанием остаться с ним навсегда. Теперь кажется нужным кричать о том, что ваше «навсегда» — это до конца, и не будет никаких «ушëл». Да тебе и идти вообще некуда, настолько в нём погряз, намереваешься стать брелоком, повесить себя на сумку его стучащего сердца и преследовать каждый шаг.              Твоя ладонь быстро оказывается на его лице, вслепую стирает слëзы и вздëргивает Чонгука за подбородок вверх. Ты сталкиваешь ваши взгляды, и от тебя исходит усталое снисхождение.              — Я никуда не уйду.              — Ты убиваешь себя, Тэхён.              На твоë снисхождение он отвечает хрустящим отчаянием, а у меня хрустят зубы — всё последствия злости. Может, хватит, чёрт побери?!              — Как ты к этому пришёл?              Как, как — глупо и с всплесками абсурда. Экзотический эксперимент. Блажь. Соответствовать же хотел. А для чего? Правильно: чтобы иметь возможность подходить к Чонгуку ближе, заглядывать в глаза, улыбаться, смеяться с ним и дружить. А сейчас что получается? Встречаетесь уже. Так продолжаешь зачем? Прекращай.              — Тебе не понять.              — Ты прав, мне не понять, — звучит нейтрально и дежурно. — Но мне достаточно знаний и опыта, чтобы объяснить тебе: голодая, ты не придёшь к тому результату, которого ждёшь. Если хочешь измениться, нужно делать это правильно. А сейчас ты себя только разрушаешь, ты это понимаешь?              В груди что-то царапается, хочет ему нахамить, возразить, мол, он в твоей шкуре не был и не понимает, почему ты нос воротишь. Но другая часть — сердечная — бьёт по губам, заворачивая дерзость обратно. Молчишь, он спрашивает:              — Я спрашиваю, понимаешь? — Его настойчивость одевается во взрослого. Тебе снова холодно без своей брони.              На мгновение мне кажется, что драки не миновать: если не набросишься на него с кулаками, то точно ударишь крикливой агрессией. Ты же Ким Тэхён, обычно предсказуемый и выученный до пределов, но сейчас тебе удаётся удивить даже своего Хранителя. Это что-то на неизданном. Новые эмоции — это я о своих.              — Понимаю, — отворачиваешься и недовольно бурчишь, желая сбежать.              — А мне кажется, ты не понимаешь.              Чонгук поднимается с коленей и исчезает за фактурной дверью. Так и остаёшься какое-то время в неведении, смущённый прервавшимся разговором, и горбишься корпусом на неудобном стуле, рассматривая тарелки. В комнате ни намёка на ужин — едой даже не пахнет. За окном густой заселённый людьми мир шуршит походками: всё видно, этаж-то третий, невысоко.              Чонгук возвращается с ноутбуком и устраивается рядом, взгромождая его на свои колени. Подтягивает твой стул ещё ближе и наконец объясняется:              — Сейчас увидишь своё будущее.              Ты думаешь, там изображение любви? И не надейся, ею там точно не пахнет.              — Это ты.              Смотреть несложно, только диафрагма болит и становится страшно. Грудь поднимается и опускается. Тревожно. Жмуришься машинально, совсем не потому, что не видел такого — скорее оттого, что на себя никогда не проецировал. В голову даже не приходило. А зачем? Ты же был уверен, что сможешь вовремя остановиться. И как, получается? Именно из-за успешного результата тебя тошнит теперь на постоянной основе?              Чонгук пошёл по простой дороге, выбрал путь наблюдения. Тычет тебя лицом в выпуск про анорексию, показывает фотографии реальных людей, от которых ничего не осталось, заставляет слушать всхлипы родителей, обнимающих могильные плиты. Услужливо с его стороны, не правда? Спасать тебя, когда это твоя обязанность.              — Хватит.              Чонгуком твоя жалкая попытка игнорируется — прессинг продолжается. Мало тебе, согласен. Я им доволен, хоть и понимаю, как это прямо, жутко, и страшно для тебя. Порой приходится снисходить до самых грязных поступков, чтобы вбить в голову истину. Через сколько сдаёшься? Дошли до двадцать седьмой минуты, а тебя уже затошнило. Какой ты быстрый король, может, так же законы будешь принимать? У меня новая законодательная инициатива, на бумаге выглядит как:              «Завязывай с этим, Ким Тэхён, наслаждайся жизнью и слушай старших. Соглашайся с Чонгуком: он король Деревни дураков, а значит, по назначению — умный. Возвращайся в мир живых. Поверь мне, Хранителю твоих воспоминаний: мёртвым быть непривлекательно».              Ну что? Примешь к рассмотрению или пройдешь дальше?              — Прекрати. Пожалуйста, выключи, я всё понял! — умоляешь, съезжая на не свойственную тебе высокую тональность, и держишь в глазах слёзы.              Закон принят к рассмотрению. Ну надо же, сегодня и на моей улице праздник.              — Что именно ты понял, Тэхён? — Чонгук не совсем дурак — фиксирует усвоенный материал.              — Если я не остановлюсь, превращусь в одну сплошную кость, а потом умру. — Красивых слов ты не подбираешь — ляпаешь трухой обречённой правды. — У меня остановится сердце, если не начну есть. Это несложно было понять.              Ты сбросил сорок два фунта. Мучал свой желудок не пойми чем. Цитрусы заменили клетки и мышцы, вместо костей — косточки от апельсинов. Разве это того стоило? Ты продолжал худеть. Пытался. Чонгук заставлял тебя есть, как мог. Он после случая на детской площадке заделался в надзиратели, и тебе ничего не оставалось, как давиться тем, что он в тебя пихал, а потом сплëвывать слюну после рвоты в туалет. Но ты всё равно продолжал. Упорный малый.              Несколько раз терял сознание: один — при своём короле, и два-три — при отце. Сколько лежал так не помнишь — помнишь другое: как отговаривал родителя сходить к врачу, отнекивался и списывал всё на стресс, экзамены, тесты, улыбался так приторно, обещая поужинать позже, и снова ложился спать голодным. Ты можешь говорить всё, что угодно, врать и придумывать несуществующее, но я знаю больше: понять свою проблему тебе действительно было сложно.              — И? — Нерасторопная гласная и вопросительно вздёрнутая бровь — всё, что тебе достаётся. Это сделано для того, чтобы возможные пути решения самостоятельно забрались в твою голову. Остаётся только включить её и начать думать.              — Я не знаю, что делать. Я уже пробовал есть, но меня каждый раз тошнило.              — Что ты ел?              — Макароны, молоко, фастфуд, курицу, творог — я пробовал разное, и без толку: меня тут же рвёт всем.              Было, подтверждаю. Мучался, отговаривал, учил, но всё впустую. Он глухой.              Глаза Чонгука сурово застывают, в них не получается прочитать, что о тебе думают, но за них всё делают его губы: истолковывают нюансы. Даже не цокают, не изгибаются нравоучительно — только собирают всю информацию и с воздухом передают в те, что напротив, — твои. Быстро целуют и возвращают дистанцию.              — Ты слишком долго голодал, конечно, так будет, — объясняют, как маленькому. — Ты перегрузил желудок. Просто доверься мне, ладно?              С этого дня я предпочитаю жить на улице, той, что в Деревне дураков: там столица мудрости. Тебя я забираю с собой.              — Ладно. Только обещай, что никому не расскажешь?              Чонгук обнимает тебя, и ты чувствуешь, как громко колотится его сердце.              — Обещаю.              Знаешь, с чего начинаются твои первые отношения?              С того, что самый важный для тебя человек готовит тебе пресный бульон из легкоусвояемых овощей, двигает тарелку в твою сторону и пытается держать глаза стеклянными. Прячет слëзы, стараясь не пугать. Понимаешь, до чего довёл его?              — Ешь столько, сколько чувствуешь, что осилишь. Не переедай. — В хрипоте всё ещё проскальзывают надрывные ноты, но Чонгук, контролируя дрожь в голосе, учит тебя, как правильно.              Пробуешь, даже глотаешь, съедаешь всё, а потом, по привычному сценарию, булькание где-то поперёк горла — это так из тебя еда выходит. Выходит, но не вся: рвёт тебя в этот раз малым количеством. Значит, прогноз утешительный — шанс всё ещё есть, что-то усвоится.              Сопротивления никакого — разрешаешь своему человеку всё: смотреть на капризы желудка, придерживать за плечи, вытирать рот бумажной салфеткой и утыкаться после этого в висок, шепча: «Мы с этим справимся». Потом тебя отправляют в душ, выдают свою одежду, ждут отведëнное время, пока тело впитает запах смородинового геля для душа, и встречают со всеми почестями. Притягивают к себе, зарываясь носом в мокрые волосы.              — Тебе идёт пахнуть мной. — В животе клокочет, Чонгук поочерёдно целует кожу щёк; ещё ноги сдают. Чёрт.              Спокойно, Тэхён, это просто поцелуи, а судя по ударам под диафрагмой — остановка сердца. Собрался умереть прямо в его руках? Здесь ни грамма романтики — это лишнее. Вычурно. Успокойся! Какого чёрта ты так разошёлся на аритмию? Живи, ну же, это всё-таки твоё первое свидание, будет не очень приятно, если оно окажется последним.              Ещё позже ты вопросительно пялишься на расправленную кровать, на постельное бельё с человеком-пауком и выдаëшь все мысли, как на скамье подсудимых:              — Мы что, будем спать вместе? Да ещё и на этом?              Сколько себя помнишь, тебе всегда было страшно не спать, а просыпаться, но теперь всё наоборот. Ещё боишься, что всё это — тоже сон, и стоит закрыть глаза — Чонгук исчезнет.              — Мы не в Корее, не в дораме и не в манге — хватит ломаться. Это кровать, а не секс-ипподром.              Он проговаривает мои мысли. Вау… Как признаться Чон Чонгуку в чувствах? Я диктую любовное письмо, содержащее поддержку, — человек, что слышит меня, запиши на бумагу. Ким Тэхён слишком глухой для этих дифирамбов.              У вас тут просто ночёвка, забыл? Так я напоминаю. Ты же у папы отпросился, да ещë как... Стеснялся и долго объяснял ему, что вроде как больше не изгой. Хорошо, что родитель опытный, поумнее тебя будет. Ему донесли слухи и сплетни ещё раньше, чем ты начал придумывать собственные.              Залезаешь под одеяло, не останавливая своих ворчаний, и замолкаешь только тогда, когда крепкие руки смыкаются на талии, притягивая ближе. Нежные губы зацеловывают затылок, и ты прижимаешься спиной к груди Чонгука, проваливаясь в сон. Правильно, неугомонное сердце и дурная голова, засыпайте. Хватит качать кровь и обрабатывать произошедшее.              Согласись, вышло не самое худшее начало отношений? В Деревне дураков прохладные простыни и горячие объятия. Ты надеешься стать равнозначным правителем и забыть, что такое одиночество, но постой, глупый, разве ты не уже?

***

      Этапы — это не только о пути уголовников, хотя как посмотреть: может, ты и заложник в этой клетке с оздоровительным уклоном. Если это твоя тюрьма, то рацион тут особенный. Устремлённость вкупе с освобождением. Вкусно?               Медицинская помощь вырезается на корню — ты слишком против. Прямо громко против: не хочешь афишировать, прибегать к официальному лечению и тревожить отца, поэтому Чонгуку приходится смириться и учиться помогать самостоятельно.              Теперь в новой для тебя деревне другой распорядок дня, отличный от твоей «своеобразной диеты». В первую неделю он состоит из раннего подъëма в будние дни, всех этих повседневных процедур в ванной комнате, странных комплиментов, которые не работают, но проговариваются твоим ртом, чтобы удовлетворить хотелки Чонгука. В тарелке всё тот же куриный или овощной бульон, иногда овощное пюре или каша на воде. Что-то жуëтся, что-то проглатывается, и всё маленькими порциями, как и настоял надзиратель. Ты слишком влюблён — теперь слушаешься.              Если думаешь, что получится с первого раза, советую никогда не покупать лотерейных билетов: итог — проигрыш. Всю первую неделю результатом служит непереваренная пища на дне туалета, однако баланс почти присутствует: часть усваивается, бóльшая — отталкивается. Тебя продолжает рвать до пятницы, но Чонгук спокойно принимает всё, списывая каждый случай за казус и вполне нормальную реакцию организма.              Ты долго не ел, а ещё на всём сказались особенности организма, поэтому последствия тяжёлые. И такое бывает. А говорил: индивидуальности не хватает. Вот же, смотри, какой вышел особенный. Чонгук полностью поддерживает твои стремления жить, и каждый раз, когда приходишь к нему в гости, встречает на пороге вопросом:              — Пришёл поесть смородины?              Эта шутка не возникает сразу, просто в какой-то момент он окончательно закрепляет итог: ты купил духи, как у него, и пользуешься ими. Пройти мимо такого король дураков не может и в один день вываливает содержание своей милой шутки, заставляя тебя слабеть. Стыдишься? Чего? Это же в порядке вещей — желать его запах на себе. Так спокойнее. «Так» — это как? В любви? Ах, ну конечно, в ответ игнор.              Вторая неделя начинается с новых открытий невкусной пищи: тебя заставляют принимать еду на пару́. Её ты тоже из себя выдавливаешь: отнюдь не из-за попыток в анорексию, напротив, из-за личностных предпочтений. Мокрые мягкие овощи — совсем не твоё. Гадость. Рвёт в два раза больше — так работает отвращение. Чонгук сразу же помогает изменить питание: предлагает ввести в малых количествах молочную продукцию. С сыра тебя всё ещё тошнит, а вот греческий йогурт нравится — на нём и держишься сутки. Начинаешь привыкать.              Только через пятнадцать дней с того волшебного первого свидания появляется второе, на котором вы снова в равномерных условиях: снова при свечах, с фарфоровыми тарелками, едите теперь рисовую кашу, хоть твоему рыцарю она и не нравится. Именно отсюда начинается отсчёт третьей недели. В первый день своё мнение не озвучиваешь: нравится, что вы заодно. Во второй день, сидя в столовой и наблюдая за Чонгуком, видеть, как ему не по вкусу эта еда, становится неприятным. Он же это делает для тебя, чтобы избежать неловкости; чтобы не есть перед тобой то, что твой желудок переварить ещё не способен, а очень хочет; чтобы не дразнить; чтобы поддержать. Видишь, Тэхён, как много этих «чтобы», и все для тебя? Осознаëшь, насколько он дорожит тобой?              Чувствуешь неудобство и стыд. Не надо, не поможет. Главное, поправляйся, мы ждём, когда тебе станет лучше. Эй! Нет, стой! Нервы и причинённый питательный дискомфорт дорогому человеку снова приводят к школьному туалету. Чонгук поглаживает плечи, ты отторгаешь йогурт, я поглаживаю твои мысли. Мы с королём дураков становимся союзниками. Новая территория для завоеваний — здоровье самого дорогого для нас человека, и мы не сдадимся, слышишь?              Слышишь?! Слышишь. И ты не сдавайся.              В третий день наблюдать, как рыцарь давится рисовой кашей, уже не получается. Невыносимо. Тяжко. Такие жертвы совсем не для тебя.              — Не нужно, — звучишь бережно, ведь понимаешь: Чонгук для тебя все, и тут игра двух смыслов. — Не ешь, если тебе не нравится, я справлюсь с этим.              — Тебе тоже не нравится, но ты ешь — значит, и я буду. Я всегда с тобой, Тэхён, даже в невкусной еде.              Наверное, ты не ожидаешь встретить сопротивления, уже подрассчитал, что скажешь это, и чужой рот сразу выплюнет гадость. Наверное, он бы так и сделал, если бы не был влюблён. Только знаешь, в чём дело? Заблуждаешься ты отменно. Чонгук пообещал тебя защищать, и, если в вашей деревне настали тяжёлые времена, значит, он встанет рядом, взвалит оборону государства на свои плечи и сделает то, что должен: спасёт тебя от себя же самого.              Эй, дурак Деревни умных в прошлом и нынешний чётный житель Деревни дураков, ты забыл, что он — твой, а ты — его? Так напомни себе.              — Я — это другое, мне надо, а ты не должен.              — Тогда я тоже другое, и мне тоже надо, — отрезает он сказанное тобой, расплетает паутины и сжигает лишнее.              Через три недели в твоём рационе нововведения — их ты отвергаешь, даже не пробуя:              — Я не люблю рыбу, — морщишь нос и передёргиваешь плечами.              Что за раскачка? Здесь тебе не качели. Затяни верёвки крепче, хватит упрямства. Мы учимся жить, ты разве не понял? Умом — ещё нет, телом — да и очень уверенно.              — Ты её вообще хоть раз ел? — Чонгук ополаскивает бокал от следов морковного сока, выпитого тобой минутой ранее. Уже неразбавленного: желудок чувствует себя почти оправившимся.              — Нет, и не хочу.              Знаешь, где ты? Сидишь на его кухне, в Деревне дураков, в чужом государстве, свисая ногами со стула и раскачивая их туда-сюда. Вперед, назад, к себе и от. Опять в гостях. Зачастил ты, смотрю. Играешься не только конечностями, но и нервами хозяина. Отношения между вами теплее некуда, вот и вредничаешь, выпрашивая внимание. Ты его фаворит. А фаворитам либо всё, либо никак иначе.              Чонгук ставит приготовленное блюдо на стол, следом за ним — руки, туда же, по обе стороны от стула, на котором сидишь, нападая на тебя со спины. Напирает, взваливает тяжесть своего тела на твоё; грудная клетка ходит туда-сюда, прижимается к плечам, и ты чувствуешь парфюм Фредерика Маля. Смородина пробирается в рот. Дышишь ею часто-часто. Он издевается.              — А в парней ты раньше влюблялся? — заговаривают с тобой, но вопрос посылают в каштановую макушку.              — Что? — ты теряешься. — К чему вообще этот вопрос?              — Так влюблялся?              — Ну... нет…              — А как понял, что в меня влюблён?              «О чём он?» — думаешь. Да в самом деле, научись ловить двойные смыслы. Не всегда же мне тебя за руку водить, дурень.              — Ты серьёзно сравниваешь мои чувства к тебе и к рыбе? — Спустя несколько секунд до тебя доходит.              — А в чём отличие? Ни то, ни другое ты не пробовал.              Внутри тебя сирены в морской палитре воют цветами возмущения. Вас, да с рыбами сравнил — ужас! Ну тише-тише. Хлопаешь ртом ты сейчас, прямо как они. Дыши! Шевели жабрами и глотай кислород. Хлоп-хлоп, рот прикрывай.              — Ты безумен! — Это уже ему в глаза проговариваешь, когда он тебя обходит, оказываясь с другой стороны стола. Всё ещё не веришь, что твой человек действительно сравнивает любовь с питанием. С питанием, Господи прости!              — А ты строишь из себя вредного дурака. Попробуй. Не понравится — подумаем, чем заменить. Такой расклад тебя устроит?              Чонгук смотрит с вызовом, и ты скользишь по его лицу взглядом, объезжая каждый выступ. Взлохмаченная чёлка, прячущая глаза, металл в правой брови, бальзам на губах, там же пирсинг, острый подбородок, шея, двигающийся кадык, ниже, ниже, ниже. И вверх — обратно. Засмотрелся. Отвлёкся. Любовь, понимаю.              — Тебе понравится. — Уверенное повторение и обещание, как тогда, на вечеринке у Хосока.              Коктейли помнишь? Вот здесь так же будет. Чон Чонгук — умный правитель, всегда ищет компромиссы, устраивает голосования и референдумы по важным вопросам.              — Это ты про себя?              На твоё на остроумие смеются красивым звуком, гортанным и мягким; тебе им рассыпают труху мурашек вдоль затылка.              — Шутишь — уже хорошо.              Больше сопротивляться не позволяют — лезут вилкой с запечëнной треской в рот и кормят с рук. Так и до привычки недалеко: стать ручным, одомашненным и обзавестись не союзником — владельцем. По периметру сердечной камеры разлетаются перья, взрываются салюты, на полу выстраиваются муравейники: насекомые тащат в них картинки с его фотографиями. На снимках Чонгук смеётся. И обнимает тебя. И целует. И ещё много всего с тобой делает…              Ноги вязнут в липкой сладкой жидкости — это твоя слюна, Тэхён. Мечтаешь громко. Слишком сахарно. Ешь рыбу, хорошо жуй и не выплёвывай. Всё остальное потом, успеется.              На четвёртой неделе начинаются новые стадии: витамины, подкасты по расстройству пищевого поведения и отличию физического голода от эмоционального, просьбы быть разумнее. Разумнее — знаешь, что это такое? Интересное слово, да? Запоминай.              На этой же четвёртой неделе всё начинает налаживаться. Ладно, это не сказка. Всё, да не всё. Там самое интересное начинается. Слухи разносятся воздушно, срываются на тебя капельно, страшно влияют.              — Этот? Который Чонгук, что ли? Чон Чонгук из тринадцатого? Гей?! А я думала подкатить к нему. А с кем? С ке-е-е-ем?! Фу, ну и вкус у него… Мало того, что гей, так ещё и с этим жирным… Да в смысле не жирный, а какой он?              В школе птичья фабрика. Сороки разносят насмешки. Твою смородину клюют.              — Отстой. Может, это шутка такая? Ну там, на спор? Или вообще из жалости?              Доходит до того, что в раздевалке одноклассники цепляют тебя под руки, тащат за школу на допрос и там же стелются дежурными пошлыми фразами. Только в этот раз замешан не только ты: топчут не самооценку, не гордость — другое, что-то, спрятанное за королевскими печатями и замками. На все эти оскорбления в сторону Чонгука из тебя выскальзывает оно — грязное, притоптанное энергетической яростью, спрятанное за кожной плёнкой, опасное предчувствие беды, и сейчас это «оно» нарывает, выталкиваясь наружу, и выстраивает в твоей жизни единственное важное правило для неугомонных щенков: не сметь трогать короля Деревни дураков. А затем и ещё больше указов с приставкой «не». Рты не открывать. Не прикасаться. Не обсуждать. Не смотреть на него. Не лезть. Целая баррикада выстроенных «не» с угрозами.              Обидчики на твои диктаторские указы смеются, и после очередного «педика» ты уже не сдерживаешься. Накидываешься, как умеешь, выбрасывая кулак одному из уродов в глаз. Ненависть внутри тебя кипит, ты их всех готов уничтожить за Чонгука, и начинаешь с чужого лица. Кожа рвётся, кровь — наружу, а у тебя внезапный приступ спокойствия. Секундный. За ним боль. Она перестаёт быть твоей: успел отвыкнуть, но она возвращается, чтобы напомнить о себе. На этот раз бьют серьёзно, бьют сильно. Отыгрываются за старое, плюют и забрасывают десятками пёстрых оскорблений. Вы с королём Деревни дураков получаете поровну. Каждый «пидр» делится надвое: по одному на каждого из вас.              Ты группируешься, вспоминаешь, как это, но сам и не жалеешь, что нарвался. Чонгук привык защищать своё, и теперь ты встаёшь в ряд с ним, отвечая тем же. Возвращаешь долги, хоть и не должен ему ни кната. К слову, он твоего опрометчивого поступка и радости от него не разделяет. Обрабатывает разбитую бровь антисептиком, клеит пластырь и недовольно спрашивает:              — Зачем ты так рисковал? Для чего?              — Неважно…              — Важно. Говори.              Тебе просто недостаёт дисциплины и выдержки молчать. Гундосишь из-за напиханной в нос ваты:              — Я не хотел, чтобы они так про тебя говорили.              — Как «так»? — тихо уточняют.              — Всякие гадкие вещи, — скатываешься в шёпот. Стыд — твоя категория, и если раньше чувствовал её на пару с неполноценностью, то теперь с иным — с гордостью за самого себя.              — То есть ты из-за меня в драку ввязался?              Ты молчишь и совсем не смотришь на него. Признавать, что он прав, неловко. «Вдруг зазнается?» Ты в себе?! Может, тебя сильно стукнули?              — Из-за тебя.              То-то же.              — Вот значит как. В защитники ко мне заделался?              — А что, только тебе можно меня защищать? — Пытаешься уколоть взглядом, насаживая на него вилы.              Остряк.              — И как только ты мне такой достался, — льётся из Чонгука мягко-причитаемо, с нотками бодрящей гордости.              Он улыбается одними уголками губ, вновь возвращая ладонь к макушке и зачёсывая волосы за уши. Ему приятно, ему твоя выходка льстит, много о чём говорит.              — Вот такой я случился. Откажешься от меня?              — Заберу всего, без остатка. Я же люблю тебя.              Ты замираешь. Не готов был. Стой, сердце, остановись... Да стой, неугомонное! Нет, это бесполезно. Оно несётся на красный — гонит кровь к диафрагме и щекам.              — Я… что? — Да хватай ты воздух! Тебе дышать нужно! — ...Я... Ты... Что?              — Я люблю тебя.              Дышать не получается. Через нос точно нет. Через рот выходит что-то вместе с буквами.              — Я... я... тож...              Пульс на скачках. Притормозите его — прыгает через кисти, шею и виски!              — Нет, не нужно. — Чонгук быстро тебя останавливает. — Я сказал это не для того, чтобы ты признался мне в ответ. Просто ты должен понять... Эти чувства у меня появились раньше, чем у тебя твои. Я давно их вынашивал, растил, общался с ними и признавал. Я уверен в них так же, как они уверены во мне, поэтому сейчас я могу смело и уверенно сказать: я люблю тебя.              Это кошмар для тебя — приятный, хоть так и не выражаются, но всё же кошмар, в котором всё хорошо заканчивается. Вот такой. Он — этот кошмар — вызывает в тебе перекрёсток эмоций: с одной стороны, ты огорошен и впечатлён, краснеешь, а с другой — что-то зарывается под кожу — я ставлю на неуверенность, — и поэтому ты не можешь признаться Чонгуку в ответ. Блок, стена, преграда из страха — да там у тебя много всего.              Чонгук приглаживает свою взлохмаченную чёлку и смотрит на тебя с нежностью, не ожидая ничего в ответ. Он не собирается тянуть из тебя клещами признание, не ждёт высокопарных фраз и ласкающих слух признаний, ему не нужны твои слезящиеся глаза, но всё это неважно, потому что у тебя где-то под ключицами родник, живая вода стекается жидким мрамором и мочит ресницы. Не успеваешь всё обдумать и, потянувшись вперёд, сминаешь чужие губы своими неминуемо быстро.              Ты сам подаёшься. Сам. Поцелуй мокрый от соли, стекающей по подбородку. Слёзы впервые от счастья. Счастья, понимаешь, глупый человек? Счастье — новинка.              — Не плачь. — Чонгук закрепляет просьбу печатью на губах. — Я сказал что-то не так?              — Нет... — Печатью на печать выходит перекрытие. — Просто мне никогда такого не говорили. Я не знаю, как реагировать.              — Реагируй, как чувствуешь.              Руки оглаживают тело. Чонгук рисует на тебе нежным взглядом поверх кожи, от глаз до щиколоток, отмечает карандашами на контурной карте полезные ископаемые. Он демонстрирует границы присвоенной территории — пунктирные линии, как следствие поцелуев. Ты больше не принадлежишь никому, кроме него. В Деревне умных расширение и новая муниципальная реформа.              Флаг? Герб? Гимн? Конституция? Нет, с этим готов смириться. Пусть будет больше его прикосновений. И запаха смородины. И абрикосовых деревьев. Только так чувствуешь себя дома.