Ну и кто из вас дурак?

      Музыка снабжает помещение ритмичными звуками; бит отскакивает от стен, растворяясь в приглушëнном свете. В квартире нет профессиональной подсветки, наоборот, всё сделано своими руками: купленная в одном из бюджетных магазинов изолента тянется по потолку и отражается на довольных лицах приглашённых гостей. У неë цвет страсти, юности и свободы — красный; у неё цвет интригующей реальности, в которой находится один герой существующего и вполне реалистичного спектакля — ты, и, конечно, у неё цвет этой импульсивной, не ограниченной приевшимися стереотипами компании. В этом спектакле пять актёров массовки, и только один главный герой — ты.              Ты уверен, тебя здесь быть не должно, но вот незадача: Чонгук так не считает. Он присылает тебе сообщение: «Мои друзья хотят с тобой познакомиться, завтра свободен?», и твой отрицательный ответ даже не принимается, он бесполезен, поэтому сейчас ты здесь, обводишь всех парней смущённым, растерянным взглядом и, вжимаясь в спинку кресла, пытаешься незаметно затеряться своим мягким свитером в бархатной обивке.              Первый экспонат из собравшейся тусовки — Чон Хосок, хозяин дома воочию. Вы с ним липните к друг другу совсем не по твоему искреннему желанию; председатель совета искусств в Деревне дураков отвечает за культурный досуг пожаловавших к нему гостей. Стоило перешагнуть порог, он схватил тебя за рукав футболки и потащил за собой, гостеприимно размахивая широкой ладонью с чёрными перстнями из грубого металла на пальцах, показывая совсем новую — дикую и неизведанную — для тебя территорию, и как тут у него всё устроено.              Вы с ним лично не знакомы, но что-то ты всё-таки о нём знаешь. Его предки эмигрировали на юго-восток Лондона ещё в двухтысячных, познакомились в Элтеме, обосновались тут же и прожили лебединую парочку десятков, не спутавшись в дорогах и не изменив городу с шумными любовниками. Про таких можно сказать: «Считай, коренные» и «Давно, как свои», но Чонгук часто упоминал, что Хосока тянуло на родину, и, вскапывая загнивающие корни, он продолжал выступать в их компании народным спикером, отстаивая порядком позабытый для них всех хангыль и променянные на серые краски Великобритании льющиеся мелодии чонгака и шелест праздничных ханбоков. Азия для него пахла мандариновыми корками и отваренным рисом с острыми добавками, Европа — дождём, сыростью и древесиной, и Хосок в этом всём был где-то на шатающейся середине.              И хоть вы и сталкивались в школе взглядами, пересекались в коридоре перед уроками, но вот так, лицом к лицу, всё происходит впервые. Чонгук даже не представляет вас — передаёт тебя из рук в руки и исчезает с радаров, шагая по исчезающему следу хрустящих закусок. Хосок не теряется: он опытный в общении — суёт тебе бутылку пива и предлагает лучшее кресло в его гостиной. Поэтому ты тут, вынужден изображать усидчивость и сдерживать волнение наперевес с желанием сбежать. Ну-ну, Тэхён. Невежливо так долго отмалчиваться и поддерживать статус изгоя. Улыбнись хотя бы для приличия. Эх, совсем всё плохо у тебя с коммуникацией, малой.              На фоне крутится трек Эминема, в комнате душно, воняет сигаретами и чересчур много шума. Помимо тебя, Чонгука и Хосока, тут ещё один твой охранник — правая рука вымышленного микрогосударства — уважаемый всеми Мин Юнги. Второй экспонат в компании запихивает в себя томатные снеки, заливая всё это месиво пивом. В последнее время вы даже сумели поладить: он что-то вроде школьного надзирателя номер два; когда Чонгук на тренировке, прогуливает уроки или занят, дотошный Мин Юнги исполняет чужой функционал — охраняет объект «Нелепый свитер и в нём ещё более нелепый Ким Тэхён». Если приходится, даёт по шапкам тем, кто с первого раза не разобрал запретов на применение насилия.              Вы с ним тоже немного подружки, хоть ты и не признаëшься. Благодаришь его всегда молча, кивком головы. Юнги в ответ пристально смотрит и, удостоверившись, что на тебе нет ссадин и ушибов, исчезает. Вот такие у вас отношения.              И, конечно, магнитом и в комплекте с ним, всегда рядом и не отлипает — третий экспонат — Пак Чимин. Вас друг другу представили, ты пожал руку — и на этом всё. У них с Юнги какие-то мутки — это тоже узнаёшь из рассказанных сплетницей Чонгуком историй.              Юнги скидывает карту шестёрки бубей на карту Чимина — туза такой же масти, дерзко улыбается, закусывая уголок губы, и нагло заглядывает в глаза напротив. Демонстрирует азарт и неподдельный интерес. Ему хочется выиграть, поэтому, когда удача, словно удовлетворëнная любовница, играет на его стороне, он гладит ту по загривку и самоутверждается за её счет. Громко выругнувшись, Чимин забирает карты. Это повторяется уже не первый раз, они остались вдвоëм, и то, что сейчас происходит, похоже на сражение двух независимых держав. Гонка вооружений — не иначе. Здесь химическое оружие играет на нервах двух держателей карт.              Ты — лишь тихий наблюдатель, шпион в чужой деревне, будь начеку, иначе тебя сделают своим. Так и погоришь в заточении без права выбраться.              Они играют в пьяницу. Юнги устал от покера и криббеджа и вычитал в интернете иностранные аналоги. Суть игры — побить чужую стопку той, что твоя, и присвоить всю колоду себе. Это долгая штука, и у неё своеобразные правила: старшая карта бьёт младшую без разницы какой масти, за исключением шестёрки — та доминирует в отношении туза. Те, кто играют, не видят свои стопки карт — они находятся в руках рубашкой вверх. Нечем бить — отдаёшь всё, что на «столе», и так, пока карты не закончатся у одного из участников. Просто и понятно — ты быстро разобрался в правилах, поэтому, когда Юнги осматривает свою толстую пачку карт в руках, ты не удивлён его везению.              Твоя ставка — Мин Юнги.              — Чувак, думаю, победа за тобой. — Чонгук неожиданно появляется рядом, опираясь бёдрами на кресло сбоку, и обнимает тебя одной рукой за плечи. Между его губ зажата сигарета. «Сексуально» — думаешь. Потом он чиркает спичкой, прикуривая ту прямо в комнате, и ты выносишь вердикт, что он хулиган, а я добавляю следом: поэтому он тебе и нравится.              — Вы рано списываете меня со счетов. — Чимин сжимает редеющую стопку карт в руке и ухмыляется. — Я так просто не сдамся.              Он скидывает на ковёр червового валета, и Юнги отдаёт ему всю образовавшуюся стопку карт.              — Это мне в тебе и нравится, Чим. — Зачесав мешающую чёлку назад, Юнги отбивает семёрку крестей и в ответ выкидывает туза бубей, переводя взгляд на Чонгука. — Бля, чел, какого хуя? Здесь тебе не курилка — вали на балкон.              — Реально, моя толстовка воняет твоими сигаретами, а мы даже не обжимались, — подхватывает тут же Чимин, активно кивая головой, а ты делаешь ещё одну ставку на то, что в конце вечера он переспит с Юнги. Это не озвучиваешь.              Их отношения неоднозначные, интригующие, и, насколько ты знаешь, в них не лезет ни один из жителей Деревни дураков. Чонгук часто упоминает, как почти на каждой совместной тусовке Чимин и Юнги скрываются в укромной гостевой спальне, чтобы обсудить картины. Мин Юнги числится в школьной художественной секции, рисует и пытается продавать своё творчество; в свои восемнадцать метит в институт искусств, и у него большие аппетиты.              Ещё между этими двумя явная исключительность. Как говорит Чонгук, Юнги никому не даёт в руки свои оригиналы и не показывает холсты, не спрашивает мнение и тем более не показывает процесс; ему неловко и странно, поэтому все результаты его увлечений остаются фотографиями в социальных сетях и проданным заказчику товаром. Ключевое здесь — никогда. Побочное — не показывал. Никому, за исключением Чимина, и это удивляет всех, поэтому тебе и интересно, что между ними происходит. Чимин на вид, из твоего короткого наблюдения, острый и дерзкий, часто проводит время за учебниками по маркетингу и продажам; опять же, из рассказов Чонгука, он закрытый, предпочитает шумной компании одиночество, молчаливый и только редкими временами ядрёный на язык и слишком эмоциональный, но всегда свой.              А ещё никогда не «ваш» и точно не подходящий под критерий «твой», поэтому видеть, как он хватает бутылку пива и ныряет в темноту чужих коридоров, стоит только Юнги появиться в зоне видимости, всегда странно. Непривычно. Ново. Необычно. Чимин меняется, Юнги, становясь более открытым и разговорчивым, меняется вместе с ним, и не заметить эти изменения уже невозможно.              — Ты поставил не на того, малыш Гу. — Чимин отбивает последнюю карту Юнги той, что выше по старшинству, забирает её себе, закрепляя его поражение, и возвращает свой взгляд на Чонгука. — Поставив на меня, ты бы выиграл. — И тут же выбрасывает своему проигравшему противнику в довольной гримасе: — Теперь ты пьяница, Юнги.              Закинув ещё один снек в рот, Юнги хрустит сухариками и шеей, и, посмеиваясь, отвечает:              — Ты пьяница и без игры, Чимин.              Среди них в Деревне дураков есть ещё один, разумеется, самый из самых, левая рука нашего короля — Ким Сокджин собственной персоной. Четвёртый экспонат. Он совсем рядом, в соседнем кресле, которое слишком липнет к твоему. Крендель тут с самого начала, давно подсел, и ты сначала подумал, что придётся разговаривать, — вернее, пытаться — но сегодня тебе везёт. Этот серьёзный человек занят не менее серьёзными делами. У него что-то типа нелёгкого флирта на минималках, и видно, как он напряжён. Нервозность лезет изнутри амплитудными покачиваниями тела, покусыванием губ и иногда дëргаными движениями собственных пальцев на молнии разноцветной толстовки. Буквы на экране телефона съедаются глазами. Джин медленно сглатывает и что-то печатает.              Тебе интересно, но подглядывать нельзя, Тэ, это же личное. Эй, ты меня слышишь? Где твои манеры и воспитание? Их нет? Списываешь всё на улицу? Ясно. Кто бы сомневался.              Джин выводит сообщение с особенной усердностью на лице и замирает над кнопкой «отправить». На экране ровно посередине ник — «Кate is cute» — с круглой аватаркой, фотография не её — только картинка, которую разглядеть не получается, но ты узнаëшь аккаунт.       

да зависаем с друзьями)

у Хосока предки свалили, мы взяли чего покрепче и завалились к нему

21:47

а ты чем занимаешься?

21:47

      милашка кейт:       Тоже хочу       21:50              милашка кейт:       Домашку делаю       21:50       милашка кейт:       Химичка задала какую-то хрень       21:51

могу помочь;)

21:54

если разрешишь

21:55

      милашка кейт набирает сообщение…              С этим взрослым идиотом ты уже знаком даже больше, чем с Юнги. На некоторых переменах он присоединялся к вам с Чонгуком в столовой и начинал трепаться без остановки про самое разное. Про отдых с друзьями отца, где умудрился зарядить мячом для гольфа какому-то важному бюрократу по причиндалам, и про то, как подкатил к девчонке, а она оказалась транссексуалом, и Джин — как весьма толерантная личность — придумывал целый план-отворот, как не остаться мудаком и всё ещë сохранить достоинство. Если цитировать его, он, конечно, выражался слишком пошлыми контекстами, намекал: «Моё достоинство, если вы понимаете, о чём я».              Ещё рассказывал про уикенд в старой компании выпускников, о том, как они накидались крепкой настойки сомнительного происхождения, купили травки и, накурившись, упëрли школьные ворота. Последнее для тебя показалось вообще перебором. Чонгук смеялся с твоего открывающегося и закрывающегося рта. Хлопающие глаза не выражали признания, когда ты поинтересовался у Джина, на кой чёрт они ему сдались, и получил на свою голову весомое объяснение: раньше в заборе существовали проёмы, в которые школьники пролазили, срезая маршрут до учебного заведения. Выбирали удобство, пока в один год, вернувшись с летних каникул, не столкнулись с неприятностью в виде заваренных старых проходов. Подростковая жизнь стала неудобнее: приходилось обходить препятствие и тратить на дорогу в два раза больше времени, а для Джина это было сродни транжирству самого ценного ресурса, поэтому эта идея и пришла именно в его дурную голову.              Им повезло, что задуманное не попало на камеры и ворота вообще снимались, хотя последнее неудивительно: Элтем не самый практичный город — вспомнить те же детские площадки, так что пакость удалась. Куда они их потом дели, ты так и не узнал: было уже как-то не до этого.              Именно за такие безрассудные поступки ты и считаешь его идиотом. У Джина что ни день, то новая история, и всякая — тупее предыдущей. Юморист и заложник в шкуре сына дипломата с политическими амбициями прожигает свою жизнь впустую. Ему бы немного серьёзности — так тебе кажется, — ему бы тоже учиться соответствовать своей жизни. Пригодится же. У него на кону поступление в Оксфорд — папа же бюрократ, всё решил и местечко пригрел, обо всём договорился, теперь ждёт, когда же его сынишка вырастет и наберётся ума. А он ни в какую, всё играет в одной команде с королём Деревни дураков. Чёрная комедия.              Ещё, как ты уже успел заметить из всех прошлых ваших пересечений и сложенного, в связи с этим мнения, Джин много думает, мало делает — особенно если это касается серьёзной инициативы, — и, когда пытается в действие, слова подбираются с трудом. Вот и сейчас всё слишком очевидно: девчонка с диалогового окна смартфона ему нравится — всё так прозрачно и в лоб, но не ему, потому он и продолжает много думать. Это длится уже больше недели. Он упоминает девушку из секции по фотографии, потом делает это снова и снова. В какой-то момент происходящее становится даже для тебя настолько очевидным, что скрывать становится бесполезно. В один из дней, закончив с уроками, вы идёте с Чонгуком домой, и ты озвучиваешь:              — Джину нравится Кейт.              Это не вопрос — скорее, убеждение, ты уверен. Докопался до истины и теперь объясняешь ему, но он тоже неглупый — всё понимает. Чонгук пожимает плечами, стряхивая снежную пыльцу с куртки, и отвечает:              — Для дурака нашлась своя пара.              — Кейт далеко не дура.              — Ты тоже. Пора откинуть стереотип, что дураки глупые.              — Я не дурак. И это другое. Мы друзья, — ты отворачиваешься, стесняясь, и бубнишь что-то почти себе в воротник. Увиливаешь. Пытаешься рассматривать деревья в жёлтых шапках и не думать о том, как сильно хочется стать дураком.              — Они пока тоже.              Тогда это «тоже» звучит многообещающе и двусмысленно, и хочется спросить: «А мы? Мы тоже пока?» Ты не хочешь этих «пока» — тебе интереснее «уже». Даже не понял, как это произошло. Сколько бы ни думал, прийти к единому решению не получалось. Где это случилось? Почему? Что за день? Час? Минута? В какой момент? Может, в тот самый, когда Чонгук купил тебе круассаны? А может, ещё раньше, в первую встречу в туалете? Он назвал твой профиль красивым. Уже не разобраться, как это случилось, а я ведь говорил, что ты влюбишься.              Джин продолжает стучать пальцами по молнии вместо того, чтобы собрать всё мужество и пригласить Кейт в вашу тусовку. Это хороший вариант, и ты бы точно его поддержал, если бы имел в этом государстве право голоса, поэтому продолжаешь молчать, не показываешь никакого намёка на своё присутствие, не даёшь совета, но чувствуешь, что он и не нужен, ведь мнение о Джине тобой уже сложено: он хоть и долго думает, но если решится, то в результате всё выйдет так, как изначально им и планировалось. Ты уже видел подобное. Джин в этом крут, в отличие от тебя, но пока пусть понервничает.              Среди присутствующего шума, разделяемого на крики пьяных подростков и играющую музыку, ты всё ещё пытаешься улавливать звуки приходящих уведомлений. Подглядывание продолжается.              милашка кейт:       Как ты себе это представляешь? Ты в химии не лучше меня. Такой же тупица)       21:58

обижаешь, что-то я все-таки понимаю

21:59

смотри, как я это вижу.

мы встретимся после школы, заскочим в кафешку к Патрику,

съедим пару тостов с тунцом и поболтаем

22:01

      милашка кейт:       Поболтаем, надеюсь, о химии?       22:03       

и о ней тоже)

22:03

      милашка кейт:       Звучит как свидание…       22:05             

почему бы и нет?

так что?

22:06

             Отправив сообщение, он делает глубокий вдох и сжимает в кулаки подрагивающие руки. Что ж, Джин решается на принятие серьёзных мер. Ты смотришь на пиво, которое всё это время так и держал в руках. Алкоголь для тебя — что-то невкусное и совсем лишнее: он бродит по мозгам и толкает на глупости. Уже думаешь, куда бы его сплавить, когда следующий вопрос перетягивает внимание. Узнаёшь голос по первым звучащим буквам и сбегаешь взглядом в сторону его хозяина.              — Хосок, где у тебя упаковки для льда? — Ты прозевал исчезновение Чонгука, не уследил за тем, как он покинул кресло напротив, на котором сидел, и исчез за дверью кухни. Сейчас там из проёма как раз выглядывает его макушка.              — Глянь в нижнем ящике под раковиной, — безразлично и невнятно бубнит почему-то Юнги, забивая рот снеками.              Сидеть так и дальше уже неинтересно — любопытство дёргает тебя вверх, заставляя подняться, и тянет нитями на кухню. Ничего не остаётся, как быть ведомым.              В комнате перешагиваешь порожек и рассматриваешь всё вокруг. Прямо напротив тебя скромный кухонный гарнитур тёмно-синей расцветки, матовый, с засохшими пятнами от растёкшейся воды, и весь заляпан отпечатками чьих-то грязных пальцев. Бардак не привлекает. Под углом пересекающихся шкафов находишь глазами бар: он немаленький, заполнен напитками разной ценовой категории, и первым в поле зрения попадает «Courvoisier». Название незнакомое, что это, ты не знаешь, разбираться ещё не умеешь, но бутылка выглядит так, будто напиток создан для подарка коллегам по работе на свои стандартные тридцать пять. Вероятно, решаешь, отцовский. Рядом «Hennessy» — его ты видел и узнаëшь сразу: такой пьёт твой отец на семейных ужинах и праздниках вроде Дня рождения или Рождества, но почему-то тебе кажется, что Хосок глотает его в одного, когда одиночество делает ему по-особенному больно. Знаешь — уже заметил, что ему впору притворяться счастливым, по-настоящему таковым не являясь. А ещё он может пить его с Джином — такой вариант тоже проскальзывает. Они, вроде как, близкие друзья.              — Что делаешь? — спрашиваешь ты, замечая, что Чонгук копошится в холодильнике.              — Сооружаю нам приятный алкогольный вечер.              Он разворачивается, а у тебя прочными узлами в животе стягивается волнение, бешено колотится сердце. Не можешь перестать смотреть. До этого на Чонгуке была джинсовка: он прятался, не показывал, что под ней, а сейчас обнажается. Твои глаза распахиваются. Мои тоже. Так и пялимся вдвоём.              У тебя сегодня действительно особенный вечер, тебе устраивают сюрприз. На Чонгуке новая обёртка: мягкая и оттенками совсем не в привычном ему стиле — наоборот, ткань раскрашена в тёплые молочные тона. И если сегодня твой второй День рождения, то король Деревни дураков в свитере с барашками — самый лучший подарок. Это безумие.              — Тебе нравится? Было сложно найти что-то похожее, это винтаж.              Он правда спрашивает? Да ты в восторге! Конечно, тебе нравится. Что за вопросы?              — Я… — мямлишь и не находишь букв — фраза не собирается, слова тоже не идут, ты чувствуешь: ими невозможно выразить то, что внутри. Там что-то чешется. Зудит. Горит. Плачет. — Я… Чёрт, — вырывается из тебя уязвимо. К такому шагу с его стороны не был готов.              Эй! Смотри на меня. Собери растерянность в пальцы, засунь её обратно в грудь, не позволяй ей выскользнуть наружу и держи лицо. Ты ведь тоже не промах — есть, чем ответить. Посмотри, какая упаковка у твоей кожи: она с шелестящими крыльями и любимыми насекомыми. Наконец-то носить то, что нравится, не страшно. В ответных реакциях на тебя и твой свитер с божьми коровками только одобрение. Ладно, не только. Ещё восторг и обожание. Чонгук обводит глазами каждое насекомое и улыбается.              — Тебе идёт красный. Мне нравится, мы выглядим, как парочка.              Это флирт, Тэхён, отомри, не воспринимай буквально…              — Пф, не думаю, что бараны и божьи коровки — идеальное сочетание.              Вздох. Позорище...              — Как посмотреть… В «Шреке» любовь случилась у дракона и осла. Чем они не мы?              Чонгук, он осёл — точно тебе говорю. До него всё доходит долго и с опозданием, а иногда нужно повторять и по несколько раз. Ладно, Ким Тэхён, я понял: кокетство на классной вечеринке тебе не светит — слишком мы далеки от этого. Только не стесняйся и будь собой, хорошо?              — Выходит, ты бармен сегодня? — Деликатно съезжаешь с темы. Отлично, поддерживаю.              — Ну пиво мне не особо нравится — вот ищу альтернативу.              — Кстати о нём. — Ставишь на стол бутылку и двигаешь по направлению к Чонгуку. — Я не пью.              — Вообще?              — Как-то пробовал что-то из отцовского — мне не понравилось.              Морщишься, вспоминая тот самый день, когда вернулся со школы и застал отца лежащим на полу. Следом чувствуешь на языке вкус отвратительного пойла, которым напичкал себя, пока пьяное тело взрослого было в отключке. Тогда от отчаяния стало интересно, что же в этом такого, почему глава семейства накидывался спиртным каждый день почти без продыху. Вкусного ничего не нашёл, только отвращение и рефлекс избавиться от горечи. Там же на полу рядом с отцом эту гадость и выплюнул.              Мелькнувшее перед глазами — боль, утрамбованная под осколками прошлого. Ты отмахиваешься. Вспоминать это сейчас ни к месту.              — Дрянь та ещё, — добавляешь.              Чонгук посмеивается над тобой, споласкивая яблоки в раковине и отправляя их на бумажное полотенце.              — А если я скажу, что сделаю вкусно и тебе точно понравится, ты попробуешь? — Он смотрит прямо в твои глаза: слишком откровенно и с вызовом.              Принимай его, иначе не то, что в дураках останешься, — тебя понизят до придурка. Должность не очень, поверь мне на слово.              — Соглашусь, если научишь.              Вау, меня слушают с первого раза? В Деревню умных провели слуховые аппараты? Прогресс!              — Иди сюда.              Чонгук превращается в розыскного: шустро перебирает полки и наконец выуживает из одной фартук. Обычный: чёрный и без рисунков.              — Это ещё зачем? — У тебя возникает логичный вопрос, когда тебе повязывают ткань поверх тела.              — Чтобы ты не испачкал свой красивый свитер.              Тебе делают комплимент и, пока ты в очередной раз смущаешься, начинают обучение:              — Я буду говорить тебе, что делать. — Чонгук собирает вокруг тебя бутылки с неизвестным содержимым. — Сначала достань бокалы из морозилки.              Так и делаешь, выставляя посуду перед собой. Послушный ученик Ким Тэхён и тут готов заработать пятëрку, если её поставит сам король Деревни дураков. Это престижно. Почти как государственная грамота или благодарственное письмо. Может, случится чудо, и вместо оценки ты получишь пять поцелуев. Главное, не налажай.              — Смотри, как у тебя хорошо получается.              Хвалят тебя, по моему скромному мнению, непонятно за что.              — Я просто выставил бокалы на поднос.              — Вот именно. Уже половина дела сделана.              Слышу твои мысли. Думаешь, что он издевается. Я — что умело владеет чувством юмора. Как там на вашем сленге? Трул... Щас. Три... Вспомнил! Троллят тебя, Тэхён.              — Очень смешно.              Бросай бубнить уже, расслабься.              — Для этого коктейля нужен золотистый ром, а ещё белый, мягкий, выдержанный два-три года. Бери. — Он указывает на бутылку, и ты подхватываешь её в руки, скручивая крышку. — Наливай примерно наполовину.              Так и делаешь. В этот момент всё окружающее тебя такое странное. И эта кухня: не твоя и совсем не привычная, — и напиток, который, уверен, тебе вообще не понравится, и дом, в целом, наполненный новыми людьми, с которыми тебе зачем-то теперь предстоит общаться. У тебя появляются друзья, вроде как, пора признаться самому себе, но ты отмахиваешься и боишься: а что, если всё закончится, так и не успев начаться? Друзья? Правда? Ты о таком до недавнего времени и мечтать не мог, а тут разом и так много. Ну нет, пока, по твоему скромному мнению, друг у тебя всего один, и прямо сейчас он проводит инструктаж, как опытный алкоголик со стажем. Или как бармен. Таких везде называют по-разному.              — Теперь тебе нужен ликёр с яблочным шнапсом. Я люблю «Berentzen»: он бюджетный и вкусный. Немцы делают хорошую вещь. Держи. — Тебя выбивают из мыслей, подсовывая очередную бутылку. — Возьми рюмку. У нас тут немного полевые условия, нет мерного стакана, так что будем делать на глаз.               Ты скептично выгибаешь бровь и утверждаешь:              — Уже сомневаюсь, что это будет вкусно.              — Оу, я запомню это. — Чонгук притворно выпячивает губы, демонстрируя хорошо сыгранную обиду. — Потом ты заберёшь свои слова обратно.              Тебе не до обиды, скорее, до его губ. Вот тут нездоровая гиперфиксация и полигон разгоняющихся мыслей.              Целовать.              Целовать.              Целовать.              Ты их, эти настойчивые, кусачие мысли, конечно, отметаешь.              — Я подумаю об этом потом. Что дальше?              Он подсовывает тебе незнакомый объект, и ты спешишь уточнить:              — Что это?              — Шейкер. Давай, заливай туда три полных рюмки, а остальное долей ликёром, вон тем. — Его указательный палец останавливается на ещё одной бутылке с незнакомым названием. Да сколько их? — Он с соком лайма.              — Это будет что-то кислое?              Только если как моё лицо от того, что ты до сих пор не признался Чонгуку, насколько сильно в него влюблён. Серьёзно, может, пора? Ах, в Деревне умных снова отключают уши. Как жаль!              — Нет, шнапс сбалансирует вкус и даст нужной сладости. — Он двигает к тебе фрукт. — Теперь нужно выжать туда ещё свежий лайм. Только не порежься: Юнги хорошо точит ножи.              Прям как я на тебя. Чонгук перекидывает руки на столешницу по сторонам, ставит их на стол, прижимается корпусом к твоей спине и дышит в затылок, пока ты медленно выполняешь сказанное и стараешься скрыть дрожь в руках. Смотри, идеальный момент, чтобы развернуться, прижаться ближе и признаться, что ваша дружба — прикрытие для чего-то покрепче, чем эти коктейли, того, чему вы даёте название «Приятельское общение», но ты только блеешь:              — Готово.              Ну точно баран…              — Умница. Болтай.              — Я болтаю.              — Нет же, Тэхён, болтай шейкером.              Какой же ты ещё ребенок... Смеюсь. Только не красней, ладно? Позориться — так до конца.              — А, ой.              — Теперь разливай по бокалам. — Тепло позади исчезает. Чонгук делает шаг назад и останавливается сбоку от тебя, принимаясь нарезать яблоко, пока ты разделяешь получившийся напиток на шесть одинаковых порций.              — Последними в коктейль добавляют дольку яблока и лёд. — Оставшиеся ингредиенты попадают в ёмкость.              Коктейль готов. Приходит время дегустации.              — Как он называется?              — Робин Гуд.              Ты знаешь. Начитанный. Умненький.              — Принц воров? Низковато для короля — не считаешь?              Чонгук на это лишь пожимает плечами и протягивает к тебе один из бокалов.              — Пробуй.              Слушаешься. Делаешь это неуверенно, но мнение озвучиваешь уже честное — уверенное.              — Это вкусно.              На это самодовольно улыбаются. Горделиво, как умеют.              — А я что говорил. Идём, угостим остальных.              Вы возвращаетесь в гурьбу ярких голосовых вспышек; лига собутыльников на прежнем месте, за исключением знакомой парочки.              — А где Юнги и Чимин?              Хосок и Джин переглядываются, прежде чем забрать по бокалу и прямолинейно намекнуть:              — В комнате. — Хосок многозначительно дёргает бровями.              Ставка играет. Ты опытный игрок. Ты понимаешь.              — Понятно, — Чонгук выдыхает. — Я курить.              В комнате один доброволец — ты. Увязываешься за ним следом. Тебе хочется воровать из его рта слова, чтобы он рассказывал про свои коктейли, говорил, говорил, говорил, а ты слушал, слушал, слушал и влюблялся в него ещё больше; тебе хочется на балкон вместе с ним, пытаться разглядывать трещины асфальта на пыльных утренних улицах; тебе хочется больше времени наедине.              Чонгук очаровательный собеседник — с ним невозможно иначе, с ним постоянно легко, комфортно, поэтому разговоры везде и всегда. Сейчас — снова.              — Как тебе здесь? Нравится?              Ты бы и рад соврать, да ложь из тебя сегодня не лезет.              — Нравится.              — Я рад. — Он всегда так разговаривает: содружественно и в унисон со спокойствием. У вас в звуках только шорох вытаскиваемых сигарет, росчерк спички и тлеющий при затяжках табак. — Хосок давно хотел с тобой потусить.              Чонгук замолкает, ты бы тоже за компанию: молчать с ним приятно — но сегодня что-то чешется — и это язык. Контролировать его не получается, закрыть рот не успеваешь, подумать — тем более, вот и срывается рьяное и уверенное:              — В твоей деревне есть игра. Вопрос за вопрос, ответ за ответ — помнишь? Сыграем?              — Что ты хочешь узнать?              — Так играем? — пытаешься говорить ненавязчиво.              Чонгук делает вторую затяжку, ты опять их считаешь — это становится привычкой.              — Спрашивай.              — Тогда, в туалете, ты уже знал, кто я такой?              — Знал. — Чонгук поджимает губы. Уводит взгляд в сторону, прежде чем сделать очередной вдох никотина и вывалить следующую откровенность: — Увидел тебя в библиотеке в начале года. Не знал, как подойти, поэтому долго медлил.              — И что ты знал обо мне?              — Достаточно.              — Что я изгой — тоже знал? — Выясняешь прямо. Это всё алкоголь в тебе — иначе не объяснить, отчего вдруг такая решительность.              Он не докуривает, тушит сигарету, сбрасывает бычок в пепельницу и возвращает своё внимание к тому углу, в который ты забился.              — Знал.              — И всё равно подошёл. Зачем?              — Увидел лишнего.              — Как меня бьют?              Бьёшь не себя, так его этим вопросом, бьёшь и смотришь, как твой рыцарь отчаянно хмурится. Он, вероятно, злится на себя, что не заметил раньше, не смог предотвратить насилие, защитить, взять под своё крыло.              — Да, — кратко. Правдиво. С новым глотком свежего воздуха и нисколько не колеблющимся продолжением. — Хотел головы им открутить, но подумал, вдруг ты гордый и не оценишь.              — Я бы не оценил. — Губы изгибаются в недовольстве — признак того, что тебе не нравится.              — Поэтому и не стал.              — В туалете за мной тоже следил?              — Нет, само собой вышло. Я не думал, что ты там будешь. Тогда и решил, что пора.              — Пора что?              — Брать судьбу в свои руки.              — Я не верю в судьбу.              — Тогда объединять государства — так тебе нравится больше?              Отворачиваешься, не зная, куда деть руки. Ну что тебе ещё нужно, дурной? Сказали же: сразу, как увидел, возникло желание забрать, потом долгие попытки подобраться ближе и наконец долгожданный шанс. Чонгук не из тех, кто упускает шансы, сам знаешь — так откуда подобное удивление?              Ты насекомое по натуре, по статусу — королевское. Одинокое, асоциальное. У тебя тепло внутри: твой паук перестаёт путать свои же паутины. Сплетает их в знакомый рисунок: смородиновые кустарники и абрикосовые сети. Для тебя открывается правда, и ты в неё ныряешь, не раздумывая. Она мягкая, струится по пальцам — ей в твоем теле приятно, организм её принимает, и тебе тоже пора.              — Спрашивай. — Отдаёшь ему возможность задавать вопросы.              — Я не хочу спрашивать. Я хочу сделать одну вещь, если ты позволишь… Можно?              В один день Чон Чонгук спросит, что ему нельзя, и ты не сможешь ответить. Растеряешься, вероятно, испугаешься и вдруг осознаешь: ему можно всё — тогда дороги назад уже не будет.              В этом спектакле пять актёров массовки, и только один главный герой — Чонгук. Ты только сейчас это понимаешь, но я останавливаю тебя — ты заблуждаешься. Новая истина проявляет себя яркими чернилами перед глазами: в спектакле четыре актёра массовки и два главных героя. Два короля. У них разные желания. Пока один — самый наивный и глупый — хочет воровать из чужого рта слова, другой — умнейший правитель Деревни дураков — собирается воровать только поцелуи.              — Можно.              Ты почти задыхаешься и стираешь своё существование, когда Чонгук, едва подтянув тебя к себе за край свитера, целует.              Пьяно. Мокро. Отчаянно. Забирая твоё хроническое одиночество и восполняя невыносимую нехватку.              Первое — принятием по голове — тебя целуют. Пять стадий путаются, соображать не получается, ты о таком даже мечтать боялся: иногда тихо представлял, скуля его имя в подушку, но потом одëргивал себя — неправильно, а тут дают, бери, сколько нужно. Вот и забираешь всё своё без промедления. Обхватываешь его шею и подаёшься под прикосновения. Пальцы сжимают ткань свитера, а губы пытаются повторять за его. Это твой первый поцелуй — король Деревни дураков преуспевает в завоевании незаселённых территорий.              Второе — отрицанием по осыпающемуся каркасу, чтобы вернулся на место и не смел обманываться. Твои пять стадий имеют разные порядок и набор. Сейчас начинаются торги. Он не может тебя целовать. Или может? Просто невозможно, больше похоже на сон. Такие тебе пару раз снились. Жадные губы собирают воздух, горячий язык вторгается глубже, переплетаясь с твоим, и ты просыпаешься. Всё ещё кажется, что это иллюзия. Мираж и отстроенные песочные замки, но никак не реальность.              Дальше — десятки других эмоций, новых и применяемых тобой впервые. Страх. Восхищение. Предвкушение. Удивление. Восторг. Желание. Горящие костры в животе и вибрирующее возбуждение, когда он опускает ладони на талию, припирает тебя к стене и толкается бёдрами навстречу.              Тише. Если стонать ты не умеешь, то что тогда рвётся из тебя низкими гортанными звуками?              — Ты такой красивый. — Чонгук отрывается от тебя без желания, заменяя поцелуй на шëпот. Слова льются сами, их никто не гонит, они прыгают через губы в твой организм — стараются быть услышанными. — Как же вкусно ты пахнешь. — Он снова возвращает любовное влияние, ведёт носом по скулам и улыбается, счастливый.              От него пахнет собой и Фредериком Малем.              Смородина забивается в нос, отказываясь покидать тело. Если нужно будет, ты его по запаху найдешь: он в тебе уже накрепко, не знакомый — родной. А вот как пахнешь ты, не слышал никогда, даже не догадывался. Узнать становится необходимым.              — Чем я пахну? — выдыхаешь хрипотой в чужой рот.              — Тобой. А ещё мной, — дают тебе ответ, зацеловывая лицо: беспамятно, тихо, октавами несдержанности. — Безобразие — так пахнуть, Тэхён. Я же не железный.              Это сводит с ума. От тебя пахнет собой и Фредериком Малем. Чонгук узнаёт на тебе свой парфюм. Конечно узнаёт — несложно догадаться, ты же его вместо геля для душа используешь. Вместо цитрусов и энергетиков. На нём и живешь. Такой алкоголь нравится пробовать. С таким алкоголем ты рискуешь стать зависимым.              Сегодня у твоей смелости не отмеченный на календаре праздник. Обводишь маркером число, когда окончательно тонешь в мягких волосах Чонгука и сдаёшь оборону своего государства. Это конец, милый, ты проиграл или выиграл — зависит от того, как посмотреть. Тут не важен результат. Если получил его снисхождение, полную причастность к тебе и закреплённую сердечными сокращениями любовь, то, считай, победа в руках.              У тебя столько стадий собственного принятия, что до покаяния и покладистости далеко. Горизонт не светится, мерцания отметаются, сначала шероховатость глубинной натуры и непереваренные комплексы. Их же и сплёвываешь:              — Это неправильно. Мы не должны.              Должны. Обсуждать это — детская глупость и слепая несправедливость. Заблуждение. Просто чувствуй. Живи правилами, диктуемыми сердцем.              Отключайся, грузная голова разбалованного на одиночество подростка.              — Почему? — Чонгук не останавливается, плюёт на твои возведённые стены и правила приличия, захватывая губами кожу и оставляя отметины на плече.              Ты дикарь в необузданности и весь в сугробах непокладистых сомнений. Совсем не находишь разумных ответов на стреляющий в тебя вопрос.              — Потому что ты не предназначен мне.              — Это ты так решил? Всё за меня, как всегда. — Тебя осторожно целуют в нос, отстраняются, чтобы наконец-то признаться. Смотрят прямо, глаза в глаза, обнимают пальцами подбородок, не позволяя сбежать. — А я не согласен. — Чонгук разгоняется в храбрости, сбрасывая фильтрацию дружбы, и признаётся. — Ты у меня вот здесь поселился. — Удар по груди в подтверждение правды. — Я от тебя без ума, Тэхён, хочу тебя себе, хочу ещё с самого первого дня, как с тобой познакомился. Я тебе не предназначен — ты прав. Я тебе…              — Стой! — перебиваешь. Догадки отрезвляют. Мгновенно. Вдруг становится страшно услышать продолжение.              Вырываешь подбородок, но его возвращают на место, а затем нагло в него же и целуют, заканчивая то, что начали:              — Я тебе по титулу положен.              — Я тебе и в подмëтки не гожусь. — За тебя голова отвечает, тело не слушается — тянется навстречу рукам.              — Глупый. — Эта названная глупость подтверждается укусом, отпечатывается крепкой хваткой на талии и повторным поцелуем. — Ты такой глупый. Идеальный для моего государства.              — Не говори так. — Ты из себя всё самое сокровенное выдыхаешь вместе с гортанным стоном. Рушишь старые барьеры и строишь новые: боишься поверить, что всё на самом деле происходит. Ищешь подвох. — Я ведь могу поверить.              — Пора научиться мне доверять.              Тэхён, стой. Послушай. Много раз я был злодеем, героем, рыцарем или просто второстепенным персонажем. Работа у меня такая. Видел много, знаю — ещё больше. Я был всем и для всех. Но никогда в физическом теле, в отличие от тебя.              Я с тобой уже неполные семнадцать лет делю один на двоих воздух, знаком со всеми клетками, нервами, считал каждый вдох и выдох.              Я существую внутри. Знаю прошлое, настоящее, верю в будущее. Заклинаю, что оно счастливое.              Я Хранитель воспоминаний. Наблюдатель, советник, общественный деятель в единственной жизни — твоей.              Я твой друг.              Я тут. В тебе, вне тебя, насквозь, сверху, если поднимешь голову, и снизу, стоит опустить подбородок.              Я повсюду. В твоих мыслях, чувствах, взглядах, озвучиваемых мнениях. Заполняю твой смех, критикую, ныряю под кости и бью в дыхательный гонг, чтобы лёгкие работали.              Я всегда для тебя. Никогда не вру, сижу преданно, сканирую всех обидчиков, запоминаю, подкладываю им кошмары в головы и сторожу твой сон.              Я люблю тебя и хочу тебе счастья.              Поэтому я призываю тебя к собранности и пониманию того, что я сейчас скажу. Готов слушать? Вижу, что теперь да. Запоминай, глотай буквы и распространяй по организму: делай, что хочешь. Впервые в жизни. Слушай сердце, отметай страхи из головы, перестань бояться. Учись доверять. Пусть судьба изначально не на твоей стороне, но должны же быть исключения?              Твоё исключение — Чон Чонгук. Улыбается, зарывается пальцами в мягкие пряди, сохраняет дистанцию. Он ждёт, пока король содружественного государства примет окончательное решение. Ты можешь остаться в Деревне умных и прослыть в ней самым главным дураком, а можешь принять чужие чувства, обменять их на свои и забраться выше. Решай и решайся. Забирай приз и не сомневайся в себе больше.              — Последний вопрос.              — Любой. Я готов ответить на всё.              — Почему я?              Было. Спрашивали. В прошлый раз пообещали сказать. Время пришло.              — В моей деревне чётная система деления. На каждого дурака свой дурак. Ты вот мой.              Понятнее стало, когда объяснили? Теперь отомри, дыши и отвечай. Ну же! Перестань тормозить. Переваривай и держи равновесие. Только больше не сдерживайся.              — Хочу прогуляться до Деревни дураков, — выпаливаешь уверенно и надеешься, что поймут. Смотришь на Чонгука новым взглядом. Не прячешься — больше нет — бьёшь по скорлупе, освобождаясь, сбрасываешь кольчугу и выпускаешь бабочек из коконов навылет, сквозь раскрывающиеся лёгкие. Отпускаешь и их, и себя — даришь свободу. Перестаёшь бояться, окончательно принимаешь в себе всë и вкладываешь в чужие руки. — Говорят, что в дураков влюбляются. Что думаешь?              Предлагаешь себя, позволяешь любить, соглашаешься пробовать. Надеешься, что примут, и ждать не приходится. Чужие руки бережно возвращаются на талию, закрепляют королевское согласие нежными поглаживаниями и выражают обещание: любить и не отпускать. Закрепляют гласно:              — Такие же дураки, видимо.              Забирай его, рыцарь, теперь я спокоен, передаю самое важное в моей жизни в твои руки. Храни бережно: сердце у этого человека фарфоровое. Разобьёшь — превращу твои сны в кошмары. Не ошибись, Чон Чонгук, я слежу за тобой.