Ну и кто из вас дурак?

      Ну что скажешь, горе-человек? Открывай глаза, три переносицу и приходи в себя. Я здесь, всё ещё слышу твоё дыхание, а значит мы справились.              — Тэхён! Господи, ты очнулся! Слышишь меня?              Поздравляю, это твой первый голодный обморок за шестнадцать лет. Тридцать один сброшенный фунт того стоили?              Раскрываешь глаза слишком медленно и оглядываешься по сторонам. Чонгук нависает сверху, тормошит тебя за щёки и смотрит взглядом испуганного щенка. Чересчур отчаянно и откровенно. Ты жив?              — Что случилось? — Замечаешь, что ноги задраны на лавочку, а тело расположено на той самой бетонированной зоне с его именем. Тебе тепло — не понимаешь почему, пока не находишь взглядом его куртку, расстеленную поверх асфальта.              Вы всё на той же старой детской площадке, никаких изменений. Защитник облегчённо выдыхает, нежно трогает твоё лицо и обеспокоенно смотрит. А ты всё ещё не здесь: не догадываешься, что случилось ранее, а что сейчас происходит — и подавно не понимаешь. Ну что же, глупый человек, побеспокоивший не одну душу, я расскажу тебе, что к чему.              Ты потерял сознание и свалился на холодную землю, а Чонгук был настолько не готов, что даже поймать тебя не успел — так бывает. Ты же ему ничего не рассказывал — скрывал всё, как профессиональный шпион, молчал, собирался утаивать всё и дальше, и, «наивно» хлопая глазами, продолжаешь даже сейчас, хотя пора бы уже начать говорить.              — Чёрт, я так испугался за тебя. Как ты себя чувствуешь? Воды? — Чонгук, словно медсестра, маячит на горизонте и подсовывает к твоим губам бутылку дистиллированной воды, но ты отталкиваешь его руку. Пить совсем не хочется, а вот получить ответы — даже очень.              Только Чонгук король. Король Деревни дураков — ему неподвластно знать всё, поэтому он не может и мысли допустить о жестоких реалиях, окружающих тебя, а я могу. Слишком долго приходилось наблюдать за чужой жестокостью, поэтому теперь взрываюсь, собираю из букв слова и пихаю их прямо тебе в лицо: ты убиваешь себя, Тэхён, убиваешь — ты это понимаешь?!              Давай вспомним последние три недели? Не хочешь? Вижу, со мной ты не настроен вести конструктивных диалогов — значит, просто заткнись! Я всё ещё Хранитель воспоминаний, и больше не намерен слушать твои недовольные визги. Взглянем правде в глаза. Мне приходилось долго молчать, но больше сдерживаться не собираюсь. Надоело. Слушай, просматривай, вспоминай. И думай о последствиях.              Первая неделя. Понедельник.              Помнишь его? Конечно, помнишь: такое невозможно забыть. Ты самый аляпистый, привередливый и дотошный зритель — так сильно полюбил это воспоминание, а я напомню про него ещё раз: это тот день, когда ты прильнул к Чонгуку впервые. Сделал это подсознательно и неконтролируемо, по странной инерции, двинулся маятником вперёд и прижался: по-другому просто не хотел и не чувствовал себя лучше.              Вернёмся к мыслям? Я советовал сбросить хитиновый покров, сдвинуть его и освободить места́ для переосмысления и здравости, силы эмоций, полноты взглядов и влюблён… Нет! Не перебивай меня — я старше и имею власть в таких разговорах! А ещё я наточен мудростью и видел много жизней. Пришло моё время злиться и по-настоящему тебя отчитывать, так что заткнись, внимай, слушай и кивай.              Влюблённость — ей нужно было уступить кресло. Она бы села, устроилась поудобнее и показала то, на что способна, но ты её проигнорировал.              Первая неделя. Вторник.              Вспоминай, ну же! Не строй из себя маленького: с памятью у тебя, как оказалось, никаких проблем. Я просил поверить в свою влюбленность, встретить взаимность и попрощаться с предрассудками подростков, что не научены любить и отдавать любовь взамен.              Я просил полюбить себя, Тэхён.              Ведь если не ты, то кто? Кто влюбится в пугливого мальчишку с кучей комплексов и припрятанных внутри вулканов с бурлящей неуверенностью? Пора взрослеть. Жизнь — гнилой реализм, где люди относятся к тебе так, как ты им позволяешь; жизнь — скучная пародия на психологию: тут каждому нравится в тебе ментальное равновесие, устойчивость и здоровая граммовка эгоизма; жизнь очень несправедлива и жестока к тем, кто проявляет слабость.              Я просил тебя о небольшом, но очень важном — стать себе нужным, начать принимать свои недостатки, работать с ними и превращать их в достоинства, но мы вспомним вторник, а если ты не захочешь, я буду громко кричать, и у тебя не получится пропустить ни слова. Ничерта подобного, я не позволю тебе заткнуть уши — проберусь вглубь и усядусь на перепонках. Скажу всё, что посчитаю нужным. Ты плаксивый, разбитый подросток под властью сдавших нервов и первых чувств, с которыми не справляешься.              Я просил тебя перестать жить предрассудками ограниченного в мышлении общества и стандартами человеческой красоты.              Я просил тебя, Тэхён. И что в итоге?              Твои действия?              Всё тот же вторник. Просыпаешься, пропускаешь завтрак, выпиваешь стакан воды и отказываешь себе в подготовке ланч-бокса. Глупость номер один. В первый раз я закрываю на это глаза и не придаю этому значения. Стресс, нервы и первая влюблённость — так бывает, я неглупый, всё понимаю. Забыл, не был голоден, стало лень — что-то из этого, завтра всё наладится и будет как раньше. Будет же? Ну как же. На этом всё не заканчивается — скорее набирает разбег, и вечером ты оставляешь себя без ужина.              Первая неделя. Среда.              Ещё справляешься. Держишься не совсем уверенно, но хотя бы пытаешься. Тяжело наблюдать за этими жалкими попытками. Желудок такие планы не одобряет — он скалится на стенки пустующей внутренней комнаты, и ты это чувствуешь, но продолжаешь морить его придуманной голодовкой: это твоя новая тактика.              А ещё ты неплохой актёр. Ведь Чонгук — к слову, твой друг, в которого ты так отчаянно влюбляешься, — не раз зовёт тебя снова посетить свою святыню Деревни дураков и поесть круассанов, но у тебя — «слишком мудрого парня» из Деревни умных — что ни день, то важные планы. Причины появляются самые разные: помощь отцу, подготовка к контрольному зачёту по математике, желание выспаться, порисовать, посмотреть аниме, развалившись в гостиной, — в ход идёт почти всё, что, вообще-то, может подождать. Потрясающе! Аплодисменты актёру Ким Тэхёну! У тебя великолепные способности. Аншлаг из моих разочарованных взглядов — вот что ты заслужил, обманщик.              А мотивы держишь в памяти? Конечно, они ведь не изменились ни в малейшей степени — наоборот, застопорились в каком-то отсеке твоего критического мышления, не смея покидать его пределов. Тогда, в день первых настоящих объятий, что-то в тебе сдвигается, рушится и долго оседает пылью, отчего чихаешь чувствами. Но, чтобы отстроить новое, разваленное обычно убирают — это я про комплексы, а ты, безрассудный и глупый влюблённый, продолжаешь думать о своих недостатках. Банальная история. Истина выстраивается довольно очевидная, она абсолютная в твоей деревне умненьких и смышлёных. Первая неделя, среда, а ты выдаёшь новый королевский указ в своём государстве. Звучит он так: «Рядом с королём дураков должен быть достойный фаворит».              Примерно с этого всё и начинается. И в мыслях об этой глупости ты расходишься на славу — затыкаешь фантазии и даже мечтать о Чонгуке себе больше не позволяешь. Пока внешне уродлив, себя рядом с ним и представить стыдно. В зеркале отражение подающего надежды на жизнь человека, но ты закрываешь глаза, не хочешь его видеть и сторонишься присутствия этого настойчивого гостя. Он тебе совсем не нравится — даже вызывает отвращение. Грязный и запятнанный жиром. Мерзкий, потный и некрасивый. Тебе за себя стыдно, но помимо настойчивых комплексов в твоём характере ещё закалка и стремление — они твой внутренний стержень, и именно из-за них ты не сдаёшься, завешиваешь зеркало и третий день подряд давишься стаканом лимонной воды, отказывая себе в какой-либо еде.              Бред. Какой же это всё-таки бред, Ким Тэхён. Я так тобой недоволен, чёрт возьми. Чонгуку ты, конечно, о своём решении худеть рассказывать не собираешься. А зачем ему, красивому, спортивному и сексуальному, забивать голову всяким бесполезным хламом? Браво!              Первая неделя. Четверг.              Собираешься себя нещадно извести. Настроен серьёзно. Это сложно, глупо, почти безрассудно и точно наказуемо. Немного времени, и тело отомстит. У тебя молодой сильный организм и крепкая нервная система, но я боюсь, что даже они могут не справиться. В тот день я кричу с неподдельной отчаянностью и заботой:              «Голод — это не выход».              В ответ тишина и подростковая отчаянность от несдвигающейся цифры на электронных весах.              Первая неделя. Пятница.              На воде тянуть не получается, и ночью, после прогулки с Чонгуком — той, где он затащил тебя в кафе и опять накормил круассанами, — ты в панике и не знаешь, как поступить. Запах повсюду, даже внутри, поселился в дыхательных путях, но ты хочешь от него избавиться и хотя бы что-то предпринять. Белая туалетная комната впервые не вызывает привычного спокойствия — наоборот, только желание сбить яркость с глаз, зажмуриться или отвернуться. Ты присаживаешься на колени и не понимаешь, как правильно подойти к решению ситуации.              Я хочу схватить тебя за плечи, встряхнуть, а вместе с этим и спугнуть твои глупо-принятые решения. Кричать, что мы вместе со всем справимся, что ещё можно предпринять правильные шаги, — только бы ты услышал мой голос и поверил.              У тебя распутье и несколько открывающихся выборов. Один из них — вернуться в спальню, закутаться в одеяло и дышать приобретённым парфюмом Фредерика Маля, вспоминая, как на последней встрече Чонгук веселился и по-дружески обнимал тебя за плечи, пока твоё тело клеймило себя мурашками, и ты желал, чтобы это не заканчивалось. Другой — выблевать остатки почти переваренной пищи, продолжив свою строгую, неправильную, к слову, диету, и вернуться в строй перспективных анорексиков с подкошенным здоровьем.              У тебя распутье, но под ресницами Чонгук, король Деревни дураков, представитель именитых пород, влиятельный и осанистый. У него кольцо в губе, металлическая штанга в углу брови, пёстрые свитшоты и сыпучая талия — ты понял это, когда чересчур не по-дружески прижимался к нему в понедельник.              У тебя, по канонам всех сказок, распутье, где можно свернуть в правильную сторону, но ты далеко не умный, скорее, идиот, сделавший выбор в сторону искажённых вариантов. Простак, что собрался продавать здоровье за обесцененную монету. Инфляция и кризис — знаешь такие слова? Потом вернуться и всё исправить будет поздно, запомни мои слова — эта мерзкая диета погубит твоё здоровье. И хоть ты не понимаешь, я не изменяю своей традиции говорить об этом. Жаль, что ответом мне служат тишина и отказ слушать.              Хочется ударить об стену кулаком и оттащить тебя от туалета, куда ты возвращаешь свой ужин. Затем смахиваешь слёзы, споласкиваешь водой рот, руки, лицо и возвращаешься в комнату. «Сходим поесть рамёна?» — пишет тебе Чонгук, ведь его корейские привычки никуда не деваются. «Конечно:)», — печатаешь ты в ответ, сразу добавляя «Спокойной ночи», и улыбаешься, настраивая себя на положительный результат. Уже знаешь, как будешь избавляться от лишнего веса в теле и лишней пищи в своём желудке. Доволен собой. Впервые за эти пять дней засыпаешь со спокойным дыханием, а у меня появляется бессонница.              Первая неделя. Суббота.              Вот тут-то всё и трескается, да? Никаких положительных результатов. Тебя продолжает сводить с ума собственная неполноценность. Ты такой… отвратительный? Пузатый. Недостойный Чонгука.              Успокойся!              Я всё ещё не верю ни единому твоему слову. Для меня ты — это я. Мы — самое ценное, что существует. Пощупай тишину, различи шелест воздуха — это я с тобой разговариваю. Улови мой голос, Ким Тэхён, и заметь послание: прекрати себя мучать!              Первая неделя. Воскресенье.              Срываешься, объевшись бургером с картошкой фри и напившись газировкой. Этого ужасно мало — хочется больше разнообразия. Запихиваешь в рот всё, что попадается на глаза в холодильнике. Жуёшь, давишься, насыщаешь желудок. Чувствуешь себя хорошо. А помнишь, что после? Нет? Зато я помню.              После — бензин на щеках: перламутром, минуя рот, и в лёгкие. Скользко. Стираешь следы слёз, ненавидишь отражение, не хочешь жить. Это too much даже для меня. Чувствуешь себя животным, негодным, не имеющим воли и достаточного усердия. Обычный потребитель ускользающей жизни, не способный изменить число на весах в свою пользу, не то, что играться с большими масштабами. Настоящая мышь: мерзкая, серая, невзрачная, тихая и ничем не примечательная. Вот что за информация всегда в твоей голове, но тогда, в тот момент, она заповедь, и ты не перестаёшь её читать. Твердишь без остановки:              «Я-мышь-я-мышь-я-мышь-я-мышь-я-мышь-я-мышь-я-мышь-я-мышь».              На всё том же выработанном автоматизме.              «Я-мышь-я-мышь-я-мышь».              Это невыносимо слушать.              «Я-мышь-я-мышь-я».              Остановись, Тэхён!              После — боль. Удар по голове и пощёчины всё там же, где и соль: на мокрых скулах. Гноение — внутри, снаружи — липкие пятна слюны на пальцах и запах рвоты. Желудок болит, кишечник колет и решетит стенки, а ты так и сидишь, обхватив живот руками, и пытаешься собрать себя обратно. Получается плохо: в глазах темнеет, дыхание отказывает в восстановлении, и, кое-как выползая из туалета, ты заваливаешься на кровать. Тогда чувствуешь: физически, психически, обонянием. В нос врезается запах еды, вернее, остатки, разбросанные поверх одеяла, и становится ещё хуже. Не сдерживаешься, скидываешь их на пол, действуешь хаотично, почти аффективно. Только спустя минуту удаётся прийти в себя. Повсюду бардак, а тебе вдруг плевать.              Плевать.              Плевать.              Плевать!              После — апатия. Безразличие к грязи, безразличие к своему состоянию, безразличие к невыносимости и тяжести проживаемой жизни. Мысли словами горчат на языке, преследуют, и теперь ты их не гонишь — бесполезно. Приглашаешь их, встречаешь с охотой и слушаешь, проваливаясь в каждую. Зарываешься в одеяло, накрываясь с головой, и позволяешь им съесть то, что осталось внутри: треснувшее сердце.              После — новый день и стремительное желание начать всё сначала. Просыпаешься, а перед глазами сон со счастливым Чонгуком и тем, как он улыбается рядом с тобой. С тобой — это с кем? Другом? Партнёром? Неважно, главное — он рядом. Представляешь, как в его абрикосовых глазах под ветвями ресниц спеет гордость и что-то большее: желание тобой хвастаться и показывать всем, но не делиться. От этой мысли волнами мурашек тепло переливается в район солнечного сплетения. Горячо. Уверенность оправляется, поднимается на ноги, стряхивая осколки стекла, оставшиеся на ней с прошлой недели. Впереди всё еще есть дни, и в них ты решаешь попробовать заново.              Вторая неделя. День и не вспомнить.              Всё как в тумане и с одинаковой картинкой: ты, блюющий в туалете с двумя пальцами в горле, слёзы на ободке унитаза, першащее горло и едва сдерживаемые рыдания, которые силятся перерасти в полноценную истерику. Всё потому, что Чонгук берёт за традицию устраивать в ваших содружественных государствах королевские приёмы и всё чаще подсаживается к тебе в столовой на большой перемене, между третьим и четвёртым уроками. В буфете ты больше ничего не покупаешь — да тебе и не нужно: у тебя всё с собой, существуешь на воде с лимоном и мятной жвачке, от которой вполне выгодно и удачно пропадает аппетит. Но вот незадача: слабость выигрывает. Сил нет ни на уроки, ни на что-то отвлечённое, — теперь только сон и пролёживание всего свободного времени в кровати, и на большее тебя не хватает. Чонгук начинает что-то подозревать, спрашивает, не заболел ли ты, и почему не носишь обеды, поэтому приходится придумать себе какой-никакой рацион.              Я предлагаю тот, что с белками, углеводами и жирами, но на последнее у тебя триггер, это уже даже не слово — сквозная рана от сочетания букв. Ты идёшь по своей протоптанной дорожке. Однажды ведь упадёшь в грязь, Ким Тэхён, и смыть её с себя уже не сможешь. Тогда вспомнишь мои слова, но будет поздно, а пока ты не слышишь — выбираешь есть апельсины и пить энергетики, чтобы совсем не загнуться, только вот ведь ирония: от них становится ещё хуже.              Ну а чего ты ожидал, бестолочь? Пытаешься не терять запал — всё впустую. Чонгук начинает приносить двойные обеды, отмахиваясь от твоих возмущений. Как иронично. Я надеюсь и жду, когда он всё поймёт, а ты продолжаешь его дурить, удаляясь в уборную и вызывая рвоту в одной из грязных, но уже знакомых тебе кабинок. Если не удаётся, отпрашиваешься прямо посреди урока и, как бестолковый искатель, приводишь в действие всевозможные неоправданно-опасные решения. Так не спасаются, Тэхён, так убивают себя, но кто я такой, чтобы тебя учить?              Вторая неделя. День всё тот же: из тех, которые не вспомнить.              Я знал, что рано или поздно это произойдёт, и вот свершилось: ты посреди этого самого школьного туалета после урока физкультуры, на котором шайка одноклассниц вновь перешла черту. Возможно, это всё-таки четверг, а может, и пятница, когда учитель заставляет вас сдавать нормативы. И начинается…              Смешки.              Ухмылки.              Злорадство.              — Думаешь, он залезет по канату? Да он сорвётся. Ты его видела? Жиробас.              Смех становится громче. Стелла — первоклассная ученица Джейдена в унижении, не зря она, как недавно выяснилось и обросло слухами, прыгает на его члене. Финал прямо для её роли.              — Учитель, вы правда думаете, что он перепрыгнет через козла?              Гогот уже коллективный, мерзкий, болотный, не как у волшебниц — скорее, присущий кикиморам.              — Да он на нём свой жир и оставит.              Смех. Уже затихает, зато после него ухмылки и переглядывания прямо в лицо. Учитель больше не наблюдает — никакой опасности на горизонте, значит, время почесать языками. Как бы не счесали себе всё, эти безмозглые дети.              — Фу, посмотрите на его подмышки. Весь вспотел, бедненький.              Стелла — такое имя красивое, прямо фея. Что же это такое, в самом деле, спасала бы мир, а не разменивала себя на примитивные унижения. Я хочу помыть ей рот с мылом.              Чонгук внушает страх для шайки оборотней, и тебя в последнее время не трогают, боятся близко подходить, но и у этого есть минус — агрессия у обидчиков растёт, вот они и выливают всю злость, стреляя по тебе словами, а это зачастую ранит сильнее побоев. После урока в раздевалке ещё и футбол твоей спортивной обувью. Примитивно, но куда без этого? Это уже ба-зо-во-е. Не новое. Чего-нибудь бы поизобретательнее, например, ума и эмпатии? Нет, слишком сложно для них.              Грязный женский язык и обидные слова приводят к тараканам и паукам, антисанитарии и твоему помощнику в искусственной интоксикации. Вы уже лучшие друзья: сплотились теснее, чем со мной и королём из Деревни дураков, best friends по-иному. Слёзы кончились, лицо сухое, сил уже нет, ты суёшь на автомате пальцы в рот и остальное делаешь всё так же — на автомате.              Это страшно, Тэхён. Ты подсел, и тут уже не получится отмахнуться — всё серьёзно. Если раньше справлялся хотя бы водой и прыжками по цитрусам, то теперь набираешь обороты в своей диете, почти отказываясь от фруктов, и, боюсь, без специалиста скоро не справишься. Ты в петле у своих желаний, собственноручно затягиваешь верёвку, душишь себя и отвергаешь еду.              Я боюсь, я очень боюсь за тебя, остановись, прошу. Что мне сделать, чтобы ты послушал? Пожалуйста. Как ещё до тебя достучаться, милый? Я здесь, рядом — хватит делать это с собой. Слышишь? Услышь. Я плачу, я в отчаянии, мне страшно.              Но ты не здесь. Снова закрываешь рот своему Хранителю и открываешь свой, чтобы выжать из себя последние остатки еды. Ты отклоняешь моё прошение, в Деревне умных сегодня не королевский приём. Хорошо, я приду завтра.              Вторая неделя. Выходные. Суббота и воскресенье.              Чонгук тащит тебя на аттракционы. Влюблённость прогрессирует, у тебя даже язык не поворачивается ему отказать, и всё славно и сладко, приторно, почти по-детски романтично. Первый — автодром: интересно. Второй — башня: так себе, но сгодится, главное с Чонгуком, с ним рядом всё нравится. Третий — корабль: вот тут чувствуешь себя хуже и просишь его сделать перерыв. Чонгук спускает всё на страх и выброс адреналина, отводит тебя к палаткам со всяким разным и пытается привести твой организм в норму. Сладкая вата, впихнутая в рот руками обходительного джентльмена, карамельный раф и улыбчивая физиономия на пару с игрой в вопросы-ответы с твоим королём делают своё дело — тебе становится немного лучше. Четвёртый — особо опасный, страшный и рискованный: ты к такому снова не готов. Всё возвращается: и тошнота, и боль, и дезориентация. Голову кружит — хватаешься за чужую руку и на долгих две-три секунды теряешь зрение в закрывающихся веках. Вот тут тебе снова хуже. Мутит, тело превращается в огонь, а голова планирует взорваться и устроить салют. Ваше «свидание» приходится отложить, а жаль: до колеса обозрения и романтики над живущим городом оставалось совсем немного…              Чонгук волнуется за тебя, и ты выдумываешь новую, тупую отговорку. Вообще не креативную: списываешь всё на усталость, предстоящую контрольную по литературе и боязнь высоты. Показушник, фокусник в сыгранных эмоциях, браво, выходит красивая постановка. Чонгук верит тебе и заботливо, придерживая руками за локоть и талию, провожает до дома, и потом ещё долго донимает сообщеними в твиттере, интересуясь, как ты.              «Всё в порядке, Чонгук» — твоя стандартная отписка, строчишь её, вытирая рот от очередного приступа тошноты и освобождения желудка. Ты лгун, Тэхён. Это были сладкая вата и кофе, всего-то, можно было обойтись без таких жертв, однако иначе ты уже не можешь. Слишком серьёзно ввязываешься в это дело. Я говорю: «Жив ты ещё пока, но такими темпами, боюсь, это ненадолго». Сказанное мной заглушается шумом туалетного бачка из-за смываемых остатков бывшей когда-то пищи.              Третья неделя. Понедельник, вторник, среда.              Вода и энергетики больше не лезут. Дни интереснее некуда: плач в подушку, топтание на весах и снова клеймение себя пощёчинами. Рвёшь измерительную ленту, понимая, что там ничего не меняется: всё ещё кажешься себе жирным, разбиваешь зеркало и ранишь руку. Чонгук спрашивает: «Что это?», ты отвечаешь: «Нечаянно порезался, пока готовил себе поесть». Смешно. О еде ты отказываешься даже думать, не то, что принимать её.              Но у этой игры новый уровень, и теперь он не зависит от тебя. В один из дней всё становится неуправляемым, ты в очередной раз прибегаешь к любимому методу похудения, но уже совсем не по своей воле. Организм перестаёт принимать и последнее — фрукты. Капкан захлопывается, совершенно неожиданно тебя тошнит без применения пальцев, дома, в туалете, после очередного подобия «завтрака». Выворачивает тут же, потому что желудок отвергает еду, и уже даже не пробует её переварить. Всё. Тело отказывает тебе в последнем: перестаёт пытаться тебя спасти.              И ты впервые пугаешься. Я говорил тебе, что однажды станет поздно, что ж, ещё не конец, но ты идёшь к победной линии. Анорексия — твоя дорога, и ты уже вязнешь.              Третья неделя. Пятница.              Вот так мы оказываемся здесь, на старой, заброшенной площадке, с Чонгуком, который не сводит с нас озадаченного и тревожного взгляда, с твоими ногами, заботливо закинутыми королём дураков на лавочку, чтобы быстрее привести тебя в сознание, и с неконтролируемой слабостью в теле. Что теперь скажешь? Думаю, придётся сухо, правдиво и по делу.              У Чонгука паника разрастается до космических масштабов и нападает на тебя, а вместе с ней он осаждает тебя вопросами:              — Что с тобой, Тэ? Ты заболел? Плохо себя чувствуешь? Может, хочешь есть?              От последнего вздрагиваешь и сбегаешь зрачками в сторону. Попался.              — Тэ… — Тебе помогают подняться и пересаживают на лавочку, заботливо натягивают сверху куртку и застёгивают еë по самое горло. Продолжают напирать. — Ты сегодня ел?              Игнорируешь.              — Эй. — Чонгук пытается привлечь твоё внимание, но ты усердно смотришь на кроны покачивающихся деревьев и старые объекты детской площадки. Везде, всюду, но не на него. — Тэхён.              О, у него голос меняется. Знаешь, что это значит? Чонгук исчезает, вместо него просыпается рыцарь, и снова начинает бороться с твоими драконами. Старт мягкий, издалека, с доскональностью металлоискателя. Он ощупывает твои звенящие лёгкие на прочность — от него ничего сегодня не утаить, да ты и не пытаешься. Раз начал делиться, то следовало бы и продолжить. Поджимаешь губы и отворачиваешься.              — Так, понятно… — Чувствуешь, как холодные пальцы очень нежно касаются подбородка и поворачивают твою голову в сторону. Чонгук смотрит на тебя. Глаза в глаза. — А вчера?              Ничего на это не отвечаешь. Молчишь, как партизан, понимаешь, что застигли врасплох, думаешь, что бы такого выдумать, чтобы он поверил, но не успеваешь даже рот открыть — толковый дознаватель и без твоих оправданий делает прекрасные выводы.              — И что это за голодовка?              Колись уже, иначе чужие руки развяжут узлы сами, распустят в тебе каждую нитку. Вопрос не спишешь на интерес: тут ставки крупнее — крупье принимает только информацией. Чонгук не сдастся просто так — всё с тебя вытрясет.              Неопределённо пожимаешь плечами. Ни одно предложение не строится, кажется, что бы ты ни сказал, всё прозвучит глупо.              — Тэхён, — Чонгук звучит напряжённо, разрушая твои каркасы. — Скажи мне, пожалуйста, что происходит? Я переживаю за тебя.              Из тебя всегда всё приходится вытаскивать клещами. У тебя вообще-то есть рот, который пора бы использовать по назначению, а не только вытравливать через него остатки пищи. Говори!              — Я худею. — Всё, на что способен.              Брови Чонгука заламываются, теряясь под чёлкой и показывая, насколько он удивлён. Растерянность на его лице — результат твоих слов.              — Зачем?              Я задавал ему те же вопросы, Чон Чонгук, и ветер прятал ответы в тишине.              — Чтобы соответствовать тебе. — Ты не планировал признаваться, но что-то внутри тебя взыграло не по-детски, и вывалил прямо, как есть в душе. «Будь что будет», — подумал. — Я не хочу, чтобы над тобой смеялись из-за дружбы со мной.              Шмыгаешь носом и вырываешь подбородок из его лёгкой хватки, прячась от тёплых рук. Тебе стыдно за себя. Эй, ты чего? Раскрошился? Что за битые осколки на щеках? Вытирай, а то поранишься ещё сильнее.              — Что? — Чонгук обескуражен, кажется, ожидал чего угодно, но только не подобного. — Стой, подожди, я не понимаю. О чём ты говоришь?              Понимаешь, что пытаешься сказать? Внутри все вентили раскручиваются, срывает смесители, вода гонится течением к подбородку. Эх, а так хорошо держался без слёз при нём. Две недели терпел, считай, если не больше. Только дома себе позволял, пока никто не видит, а тут всё же не получилось — показал слабость.              — Посмотри на себя — ты же чёртов король прямиком из этих детских мультфильмов. Красивый, добрый, интересный, спортивный. И друзья у тебя все под стать тебе. А я? Кто я? Лузер и изгой, с которым зачем-то решил общаться. — Трясёшься, голос сипит, напрягается, но ты и не думаешь останавливаться. Изнутри всё потоками откровений выскальзывает. — Я всю свою жизнь только и слышал, что жирный, потный, мерзкий и ещё чего похуже. Я не твоя партия в друзья, Чонгук, как ты ещё этого не понял?              — У друзей нет партии, Тэхён! Это же не магазин, чтобы я пришёл и выбрал тех, кто мне понравился. Отобрал по нужным параметрам и, конечно, как самый стереотипный тупой подросток, зацепился за внешность. Это так не работает!              — У тебя вокруг другой мир, Чонгук. В моём всё именно так и работает! У меня нет друзей, и я привык к этому, приспособился, а тут… — Импульсивно дёргаешь плечами и хочешь вырваться, но сильные руки обхватывают твою талию, и Чонгук притягивает тебя к себе, прижимая ближе. Режет дистанцию, присваивая твой выдыхаемый воздух себе. Пустяки — так кажется. Переживешь — уверен. Тебя не остановить. Даже это не мешает звучать кривой правде. — Тут появляешься ты, врываешься в мою жизнь и начинаешь в ней всё переставлять. И мне нужно соответствовать те…              Договорить не дают — скандально перебивают.              — Тебе не нужно мне соответствовать! — В абрикосовые деревья бьёт молния: гневливое небо вымещает несогласие в мерцающих глазах короля Деревни дураков. — Это не ты хотел со мной дружить — это я напросился. Я тебя заметил и захотел общаться. — Даже на языке откровенности это чересчур откровенно. — Я наблюдал, приглядывался и впервые с тобой заговорил в этом грязном туалете, потому что не удержался. Инициатором нашего общения был я, Тэхён. Не ты! Так почему ты думаешь, что вообще что-то мне должен?              — Потому что так всегда: слабый уступает сильному.              Очередная из твоих заповедей, отпечатанных уроками улицы. И кто из вас дурак? Точно не он. Скорее, ты.              — Послушай меня, глупый, — шепчет Чонгук, забирая последние дюймы пространства. — Здесь я перед тобой слабый. Ты король Деревни умных, Тэхён. Умные всегда побеждали дураков. Я дурак, ты умный, здесь каждый на своих местах. Не забывай об этом. — Ты не то, чтобы забывать, — ты вспоминать об этом не научился. — И не сомневайся в своей власти. Для того, чтобы мне соответствовать, тебе нужно быть сильным и уверенным в себе — вот и всё, этого достаточно. А красивый ты всегда, по умолчанию. Если мы в магазине, хорошо, тогда твоя красота в базовых характеристиках — считай так. Только верь в себя, пожалуйста.              Руки оборачиваются против тебя твоим же оружием, ты их тянешь к нему навстречу. Чужие твоим не уступают, извиваются и растут корнями, обжигая пальцами и оставляя трепетные отпечатки. По чужому дыханию, как по кольцам на срезе дерева, прослеживается история чувств. Глаза Чонгука смотрят вглубь, въедаются в тебя чёрной землёй, забивая лёгкие, губы открываются и прорастают словами:              — Потому что я в тебя верю.              — Но я в себя не верю, Чонгук, — громко и честно выдаёшь ты. На отыгранных эмоциях и со всеми отданными почестями. С его именем на губах и признанием, за которое тебе стыдно. — И никогда не верил. Я не умею по-другому: меня не научили. Да и некому было, сам понимаешь. Я слишком жалкий для дружбы с тобой.              — Тэхён. — Если до этого ставки были крупные, то сейчас они с целью не выиграть — ещё крупнее: донести правду, и король собирает всю свою серьёзность. — Тебе сложно понять собственную значимость, потому что ты не приспособлен и тебя правда не научили любить себя. Но это всё не то, потому что всё глубже. Ты сам не научился любить себя, поэтому не видишь того, что вижу в тебе я.              Я об этом тоже говорил. Возможно, из меня вышел плохой носитель информации и твоих воспоминаний — я повторял не раз: галдел, кричал, скандировал в рупор и сочинял эпитеты — но ты не слышал. А сейчас? Сейчас слышишь?              — А вижу я очень многое, к чему слепы твои глаза. Например, как ты морщишь нос, когда от кого-то невкусно пахнет, потому что любишь чистые вещи и запах кондиционера для белья. Или то, как выглядят твои конспекты; как ты выделяешь важные места цветными закладками, стикерами и наклейками; как ходишь, немного горбясь, и прячешь взгляд в книгу. Не потому, что боишься кого-то и прячешься. Ты смелый король Деревни умных, сильный правитель — я давно это понял, не бурчи. — Его хриплый смех останавливает твои бормотания. — Нет, совсем не из страха. Из интереса. Потому что ты любопытный к историям. — Чувствуешь, как тебя снова хватают за подбородок, оглаживая большим пальцем горящее лицо. — И как дуешь щёки, стоит мне сказать, что в моей деревне тебе будет интереснее. Не нравится, что я пытаюсь переманить тебя? — Палец перемещается на губы, а ты замираешь, пока сердце, напротив, ломится куда-то и набирает обороты. Огненные вспышки расползаются по лицу, трещат древесиной смущения, и ты рад, что на улице ночь, и ничего не видно. В районе солнечного сплетения пожар. Не сгори заживо, Тэхён. — И как растягиваешь губы, стоит мне тебя развеселить. У тебя очень мягкая улыбка, она мне тоже нравится. — Чонгук не останавливается: спускается пальцами вниз, по шее, захватывая ключицы и замирая на тёплой ткани. — А ещё твои тёплые свитеры. Всегда разные: в молочных оттенках, с барашками, с надписями, с аниме. Ты в них очаровательный. Я хочу увидеть тот, с божьими коровками. Ты же покажешь мне?              Существует несколько языков любви. Я наблюдатель, я умею слушать, я узнал о них и запомнил.              Их пять.              Первый — слова.              Похвала и поддержка.              «У тебя красивый профиль».              «Прогуляемся до Деревни дураков?».              «Я буду делить с тобой дискомфорт».              В разных вариациях. То, чего нет у многих, и то, что большинством обесценено и заменено действиями. Слова — это много и дорого.              «Я влюблён в тебя, Чонгук».              «Я думаю о тебе уже несколько месяцев».              «Спасибо, что появился в моей жизни».              Это язык доброты, язык смелых и прямолинейных. Для тебя слова — это то, что ты мог, но не сказал.              Второй — время.              Вместе проведённое или порознь — неважно. В оттенках серых улиц, с мокрыми от луж кроссовками или в телефонах, в чатах, с влажными после душа волосами, мазью на вылезающих прыщах и оголёнными проводами под рёбрами, вызывающими перепады тока по коже и искрящуюся улыбку. Плевать где, как, когда, неважно.              Минуты, часы, дни, месяцы и года — это язык людей загруженных, деловых и уставших. Их любовь проявляется в выделенном на перемене времени, в походах в святилище Деревни дураков — кофейню, — чтобы поесть круассанов со смородиной и выпить ежевичного чая. Это по крупицам собранные секунды для наблюдения за тем, как тебя загоняют в круг и бьют; это мгновенно принятое решение разбить нос Джейдену и показать свою протекцию; это общие воспоминания; это «В моей деревне есть игра» — и вот, тебе уже интересно, какие у него духи, поэтому взамен на информацию раскрываешь постыдную правду, только бы узнать название, запомнить, купить их и пахнуть так же. Брызгать ими подушку и наслаждаться его парфюмом дома, пока никто об этом не знает.              Для тебя время — это отрезок для признания самому себе: готов пойти за Чонгуком куда угодно. В твоей жизни время — то, что ускользает сквозь пальцы.              Третий — подарки.              Не у всех этот язык правильно показывает себя. Это не задабривание, задаривание и не оплата общения. Это другое. Иной уровень принесения удовольствия.              Что-то, кроющееся в безобидных аттракционах, с которых ты утаскиваешь билет и хранишь в своём блокноте, клеишь рядом стикеры с сердечками и проливаешь на бумагу эмоции. Что-то вроде протянутых круассанов и дежурной фразы «Взял тебе, считай, это мой маленький подарок», не придавая ничему специфического значения и точно не требуя ответных действий. Искреннее желание отдавать ещё и материально. И так же в принимающую сторону: это уже не выпечка — это знак, ваша отличительная особенность. То, что ассоциируется с кем-то определённым. В твоём случае — с выпускником Чон Чонгуком, королём Деревни дураков, красивым старшеклассником, замечательным другом и недосягаемой первой любовью.              Для тебя подарки — это его появление и ваша дружба.              Четвёртый — прикосновения.              Это что-то новое, недуховное. Они не измеряются секундами, не произносятся словами, их не купить за деньги. Они другие, особенные. Фундамент у этого языка из тонких пальцев, крепкой грудной клетки, что прижимается к твоему телу, и тактильного голода. Это желание трогать, брать за руку, гладить волосы, искать на теле родинки; это объятия, поцелуи, секс, это всё вместе и врассыпную; это Чонгук, обнимающий тебя за талию, это ты, обнимающий его за шею, это вы в своём смущении, но желании переплестись ногами, бёдрами, обменяться ключицами и срастись плечами. Прикосновения — это на грани желания. Бой с пальцами и проигрыш в танце, потому что невозможно не танцевать на теле другого человека; потому что чужая кожа — это уже белый флаг в войне осязаемости; потому что внутри головы лишь безумие и колющее рвение.              Прикосновения — это смерть рецепторов, обмороженные конечности после его холодных рук и громко дёргающееся сердце, срывающее резьбу замков у не сдающейся головы. Для тебя прикосновения к нему — это всё.              Пятый — помощь.              Она собирается из слов «Я буду тебя защищать», крепкая и с послевкусием заботы. Это «Можно я понесу твой рюкзак? Ты разрешишь?»; это язык отданных тебе старых конспектов, приготовленных парных обедов, предложения обучить защитным приёмам для самообороны; это желание раздарить свою физическую активность там, где тебе кажется, что она не нужна.              Для тебя помощь — это то, что всегда списывалось тобой со счетов при общении, потому что был уверен, что недостоин. Это что-то неизведанное, неопробованное и неезженое.              Существует несколько языков любви. Я наблюдатель, я умею слушать, я узнал о них и запомнил.              Их пять: слова, время, подарки, прикосновения, помощь, но сегодня Чон Чонгук, король Деревни дураков, твой друг и первая влюблённость, вводит шестой.              — Покажешь же? Я хочу увидеть твой свитер с божьими коровками.              Их пять, всегда было пять, но он выводит для тебя новый. У этого языка нет названия, но есть звук: шелест крыльев твоих любимых насекомых. У него нет описания, кроме трепета разрывающегося сердца, но есть кое-что более важное: эмоции, и они сильнее всех ранее тобой воспроизведённых, они полностью о тебе. У этого языка нет проверки временем, толпой и количеством упоминаний в каких-либо источниках, он создаётся неопытными руками и звучит затихающими интонациями. «Я хочу увидеть твой свитер с божьими коровками» — вот его суть, он содержит в себе все пять языков любви сразу, и гораздо больше.              Так что, Тэхён, ты примешь его?              — Я подумаю, — бурчишь, пока с твоего подбородка стирают слёзы. Промозглый ветер разносит по кронам деревьев стеснение, разбрасывает его на ветки, смешивая с листьями, и ты больше не боишься ни слов, ни действий. Собственноручно подставляешься под прикосновения: всё ещё неумышленно, но рычагов экстренной остановки нет — только газ, только вперёд и никаких тормозов.              — Если пока не получается верить себе, верь мне, хорошо? Я не совру — слушай меня. — Взгляд напротив серьёзный, с искренними намерениями и правдой без подтекстов. — Ты красивый такой, какой ты есть. — Тебе надиктовывают истину по словам, разделяя паузами. Собирай в абзацы и переписывай в свою книгу. Повторяй так часто, чтобы в конце концов заучить и никогда больше не забывать. — Хорошо? Скажи: «Хорошо». Тэхён, пожалуйста.              Защитная плёнка с подозрениями окончательно слазит с тебя, как кожа у змей. Происходит обновление. Покрываешься новой, но пока ещё тонкой — уверенностью.              — Хорошо. — Срастаешься с Чонгуком не ногами, как хотелось бы, — лишь шёпотом.              — Вот и отлично. Уже холодно — пора собираться. — Тебя стряхивают с лавочки, заставляя подняться, и внимательным сыщиком осматривают на наличие внешних повреждений, потому что слишком быстро летел вниз к асфальту, теряя сознание, и мог пострадать. — Как себя чувствуешь? Сможешь сесть на мотоцикл?              — Да, мне уже лучше, — всё, что получается выдавить.              Ты вымотан, расплакался, устал и нормально не ел несколько недель. Чонгук шлем не передаёт — сам аккуратно возвращает его на твою голову. Следом натягивает свой.              — Мне нравится, как он на тебе сидит. Тебе идёт корона. — Так выглядит реплика, на которую не знаешь, что ответить. Коронация кажется неуместной: не сейчас, когда головных уборов парное количество; не тогда, когда ты слаб в понимании намёков. — Поехали.              Хроническое одиночество отступает. Тебя везут домой, в логово короля Деревни умных, чтобы ты продолжал быть этим самым умным, мыться, учить уроки, чистить зубы, пить энергетики и пытался жить. Снова, как и в начале этого приключения, цепляешься за Чонгука пальцами, снова «пристёгиваешься», снова чувствуешь себя сильнее, чем обычно, снова оживаешь, несмотря на усталость и повадки анорексии. И снова проматываешь глазами уже знакомый путь до дома.              — Поешь, пожалуйста, я очень тебя прошу, — заговаривает Чонгук напоследок, прежде чем уехать. — Если не ради себя, так ради меня. Раз решил мне соответствовать, то нужно быть здоровым и живым. Пожалуйста. Ладно?              Что ты можешь сказать?              — Ладно.              Вот так ты сдаёшься.              — Я проверю и, если окажусь обманутым, приду в твоё государство с войной.              Ты вымученно смеёшься. Этот день слишком яркий на эмоции — у тебя совершенно нет сил противиться и возражать.              — Ладно.              — Два «ладно» — это серьёзно. Не подведи меня, король.              Прежде чем дать по газам — у него к тебе совсем не дружеские объятия: за руку и на себя. Холодные пальцы на боках и муравейники мурашек под свитером. Ты привыкаешь и боишься прощаться. Страшно, что этот день может стать последним в вашей дружбе, а может, она вообще тебе приснилась, это дружба? Ты же мечтатель с барашками на одежде и яркими заметками цитат про любовь, вдруг всё неправда?              Хватит сомневаться. Здесь не тест «true or false» и не урок английского, чтобы выбирать. Всё по-настоящему. Привыкай.              — Увидимся?              Увидитесь, Чонгук, куда вы денетесь.              — Да.              Хроническое одиночество действительно отступает и бросает тебя, заменяя свою приставку новой: теперь у тебя хроническая нехватка Чонгука: полностью, начиная от запаха и доходя до грузности тела на твоём собственном. Опять не ужинаешь, заваливаешься в постель и обливаешь подушку парфюмом Фредерика Маля. Перематываешь события вечера, вспоминаешь горячее дыхание в волосах и холодные руки. Для тебя этого уже много, перебор того, что внутри, а потому дышится громко, думается ещё громче.              Хочется сойти со своей дороги умных и пойти по другой: той, что тебе не предназначена, той, что придумана одним важным для тебя королём Деревни дураков, той, в которой ты рискуешь остаться навсегда.