Heart-to-Heart talk

Эмппу глубоко вздохнул и жизнеутверждающе стукнул ножом по пустой тарелке. - Жениться бы тебе, парень, - понимающе хлопнув блондина по плечу, заявил Трой, - а что? Красавец, умник, все, как женщинам нравится. - Смейся-смейся, твоя же сейчас очередь исповедоваться, - передавая цилиндр другу, буркнул Эмппу, а затем добавил, вздохнув, - так-то оно все так, но посмотри на меня: кому захочется иметь со мной дело? - Ну, я же как-то умудрился, у тебя тем более получится, - добродушно улыбаясь, сказал Марко. Шесть пар глаз изумленно уставились на него. - Ого, похоже, вечер обещает быть долгим? – коварно ухмыльнулся Трой. - Не отвлекайся давай, сейчас твоя, а не моя очередь, - отмахнулся Марко, очевидно, не ожидавший настолько бурной реакции. - Моя, так моя, - Господин Донокли пожал плечами, и насвистывая какую-то мелодию, задержал в цилиндре руку чуть дольше, чем следует, - итак… «Что бы хотелось вернуть». О, здесь, я думаю, со мной все согласятся, так как мой ответ банален и очевиден. По чему мы все скучаем? Конечно же, по детству. Ну, кто из нас в детстве ни разу не ободрал коленки, ни разу не попался на какой-нибудь не слишком удачной шалости? Да… я, к слову, был проблемным ребенком, и родители были настолько частыми гостями в кабинете у директора, что, в конце концов, он стал верным другом семьи, и остается таким до сих пор. Знаете, я безумно скучаю по тем временам, когда в случае чего можно было просто прийти к маме и, обняв ее за колени, прорыдать всю ночь из-за какого-нибудь пустяка. А еще я скучаю по отцовским лекциям о том, что я – мужчина, я не должен страдать, а должен каждый день, хотя бы по три часа сидеть у фортепиано и вдалбливать никак не дающийся материал. Пианино, кстати, не выношу до сих пор, - поморщился Трой, а затем быстро добавил, посмотрев на Туомаса, - не в обиду тебе, приятель, конечно. - Да я не в обиде, у каждого своя жизнь и свой инструмент, только музыка в конечном итоге почему-то выходит общая, - философски завернул Туомас и заглянул в пустую чашку – кофе давным-давно канул в века. Йоханна вытащила наугад бумажку и вложила в ладонь Туомаса. Тот пожал плечами и зачитал вслух: «Что вас поразило больше всего». - Кто там радовался, что философия отменяется? – прошептал Юкка, ответом ему была тишина, все предчувствовали экскурс в прошлое, темное от слез и непрекращающейся злости. Однако Туомас умел удивлять, когда хотел.        Йоханна ушла наверх за пледами, ей стало как-то неуютно в затянувшихся исповедях, а может, просто, недавние переживания говорили о том, что хватит на сегодня боли? Приглушенный голос любимого человека океаном рокотал о сокровенном, молодая женщина закрыла глаза, прислушиваясь к интонациям. Можно ли любить до боли? По ступенькам поднималась Флор, сославшаяся на срочное смс. Все предчувствовали дождь, либо же вечер открытий оказался чересчур. Все внизу знали, что женщины вернутся. Вместе они многое могут, а пара слезинок – это ничто, на то и дружба. Туомас никогда не удерживал никого насильно, Йоханне самой хотелось стать разгаданной тайной его запутанной души, Флор же, как совсем еще робкую волну, радушно принял огромный океан, равных которому не было под бескрайним небом. - Эрик, ты ведь приедешь? – шептала голландка, стараясь, чтобы не слышала Йоханна. - Не переживай, мы будем рады вторжению, а он тебе сейчас нужен, я знаю. Я хотела позвонить Мерви и Сату, устроим семейную вылазку куда-нибудь. Все затосковали без своих. - Но вы тоже наши…. - Это другое, - серьезно ответила Йоханна, - Пойдем вниз и привет Эрику.       Женщины тихонько спустились вниз и раздали всем одеяла. Обнаженная душа ежилась от холода, и только чуткое сердце было способно это заметить. Туомас смотрел на сцепленные в замок пальцы и продолжал. В такие минуты он старался избегать прямого взгляда, поскольку всем существом был там, где нелегко. - Знаете, не зря принято уводить детей с места катастрофы, это придумано не нами и этот кто-то был явно мудрее нас….. И психологи правы в том, что все проблемы родом из детства, но мы учимся извлекать выгоду из боли, эдакие творческие мазохисты, но иначе нам не выжить, зовите это защитной реакцией. Мое детство было самым счастливым на свете, и дедушка был для меня самым важным примером для подражания, как и для любого пацана, собственно говоря. Помню, как он учил меня рыбачить, как мы ходили смотреть на диких пчел, как подарил мне кота, и как мы по всему дому искали бабушкины спицы. Дедушка читал мне «Калевалу» на ночь и серьезно говорил о том, что когда-нибудь я встречу всех ее героев наяву. Когда он умирал, никому не пришло в голову увести меня подальше, а еще, в пять лет я не знал, что такое смерть, но уже какой-то частью своей детской души, по сей день где-то оставшейся такой же наивной, уже чувствовал, что он не вернется….       Я глотал слезы, стоя в дверях и слыша, как бабушка что-то говорил. Что-то такое, о чем посторонним знать не надо, а даже я был для них в тот момент посторонним. Я наблюдал настоящую любовь, без прикрас и громких слов, без пустых обещаний и вздохов, похожих на блестящий мыльный пузырь. В искренности нет лоска, она и есть истина. Так вот потом, когда я стал намного старше и уже не оправдал бы ожидания дедушки о моем светлом будущем, когда я лежал рожей в грязи и не хотел жить, я вдруг вспоминал, что любовь есть! И что она еще будет, надо просто отучиться сомневаться. Я всегда помнил тот миг вечности, в который меня по ошибке впустили в детстве, хотя, как знать, по ошибке ли…. Нельзя судить о красоте картины, видя один лишь правый угол, или левый, как вам будет угодно.