После боли

Илли понемногу привыкал к жизни в Таргелионе. Он много времени проводил с Морьо: сразу же с рассветом они встречались в тренировочной зале, где мельдо давал ему уроки владения клинком, не забывая уделять внимание и обычным воинам. Иногда его обучал командир сотни Имранхор, умелый ратник — если Морьо в это время был занят выдачей подорожных предводителям мимоезжих обозов, которые чаще всего принадлежали гномам. Потирая неизбежные синяки, полученные на тренировках, Илли стал вспоминать те дни в Химринге, когда он уже шёл на поправку. …Его раны и ушибы быстро заживали. С Маглором он не говорил о происшедшем, и уж подавно не собирался обсуждать это с Маэдросом. Однако судьба распорядилась по-своему: в один из дней менестрель зашёл к нему и сказал: — Тебя желает видеть мой брат… прости, я, конечно, не о Карантире, а о моём старшем брате. Завтра он уезжает на север, на границу, и почитает своим долгом прежде проведать тебя. — Ох, конечно, пускай заходит! Я ведь должен поблагодарить лорда Маэдроса за гостеприимство… и за такой чудесный праздник, — на последних словах голос Илли поник. От Маглора не укрылась его печаль: — Если ты не готов принимать гостей, то он не станет тебя утомлять — ни о каком принуждении не может быть и речи! — Не беспокойся, лорд Канафинвэ, я буду рад ему. И выслушаю всё, что он пожелает сказать. Илли слегка побаивался, что Маэдрос станет говорить с ним строго и на сей раз уж точно не смолчит о том, как ужасны и неправильны их отношения с Морьо. «Видишь, к чему всё привело!» — Трандуил почти ждал этих слов от сурового голда. Но, конечно, никакие упрёки не могли сравниться с тем, что он уже пережил. Ужас и боль вновь напомнили о себе, как открывшаяся рана, поэтому стук в дверь показался Илли спасением. Он сел на постели, откинувшись на подушки, пригладил спутанные волосы и почтительно приветствовал вошедшего хозяина замка. Но, неожиданно для Илли, Маэдрос смотрел на него без тени укора и заговорил очень мягко, словно обращался к испуганному ребёнку: — Трандуил, мне горько видеть твоё несчастье и страдание. И вдвойне горько оттого, что причиной этого стал мой единокровный брат. Часть его вины лежит и на мне — я должен был сразу поговорить с ним, не позволить разгореться его гневу. А мой долг как хозяина обязывал дать тебе защиту под своим кровом. Ни того, ни другого я не исполнил, и оттого тяжело у меня на сердце. Хоть и не сравнить эту тяжесть с той, что гнетёт тебя. Он не стал подходить к кровати, а остановился посреди комнаты — подбородок опущен, левая рука прижата к груди, но Илли почему-то не мог отвести взгляд от правой, искалеченной. — Лорд Нельяфинвэ, ты благороден и великодушен, но прошу, не суди себя слишком строго. Ты ведь и так сделал всё, что мог — предупредил меня… — Когда я предупреждал, то не держал в мыслях ничего подобного. Я знал, что Морьо гневлив и несдержан, но такой опасности даже вообразить не мог. Оттого и мало проку было в моём остережении, — Маэдрос покачал головой. — Кто мог представить такое? Разве что Владыка Мёртвых… «…с которым я недавно чуть не встретился». Видимо, Маэдрос чувствовал его состояние: он приблизился к постели и сел в изножье. — Прости, что напомнил тебе о пережитом. Но оно теперь часть тебя, и прошлое отступит не враз. В его словах было столько горького понимания, что Трандуил воскликнул, поражённый внезапной догадкой: — Ох, лорд Феанарион, неужели и тебе… — но Маэдрос прервал его: — Нет, по счастью, такого со мной не было. И всё же я знаю, что такое боль. И души, и тела. Конечно, он знал — пытки в Ангбанде и долгий плен на скале… «Он провёл там больше времени, чем я успел прожить на свете!», — ужаснулся Илли, и его сочувствие Маэдросу стало глубже. На какое-то время он даже позабыл о собственных страданиях. А поддержка и участие старшего Феанариона укрепили его дух. Они проговорили ещё некоторое время — уже не о тяжёлом. Маэдрос расспросил Трандуила о жизни в Дориате и о его боевом опыте, который имел особое значение для голда: ведь Илли спас его племянника, метким выстрелом сразив ангбандского гаура. «И тогда мы впервые встретились с Морьо…», — снова тень легла на сердце юноши, но её развеял тёплый голос Маэдроса, полный уважения и благодарности. А когда Феанарион достал из поясного кошеля свой подарок, Трандуил и вовсе пришёл в восхищение — это была перчатка лучника с роскошной инкрустацией из легчайшего мифрила. — Пусть твой лук и дальше не знает промаха, сын Орофера! — Маэдрос с поклоном вручил ему дар. — Она не только будет беречь твою руку, но и предупреждать о появлении врагов. А я не стану больше утомлять тебя, поэтому просто пожелаю благополучного возвращения домой. И возвращения… к себе, — прибавил он с особым выражением, которое Илли понял без лишних слов.

***

Карантир с утра был занят в мастерской — сказал, что ему нужно огранить камни для какого-то особо важного заказа и он не может препоручить это никому. Илли, предоставленный сам себе, собирался, наконец, заняться живописью: хоть он и обрадовался подаренным краскам, но почему-то никак не мог к ним приступиться. Впрочем, вдохновение не пришло и сейчас, так что он отправился бродить по замку. И не бесцельно — его влекла к себе мозаика с гибелью Феанора. В первый раз он не успел её рассмотреть, но сейчас не был стеснён ни временем, ни усталостью. Трандуил вышел в небольшую круглую залу, где было выложено панно. «Наверное, лучше было прийти сюда с Морьо. Но ничего, успеем ещё». И весь сонм мимолётных, суетных, скачущих мыслей, которыми Трандуил не умел, да и не слишком старался управлять, тут же затих безо всякого усилия. Его захватила поражавшая воображение история. История, ставшая легендой. Увлечённый и благоговеющий, он не сразу обнаружил чьё-то молчаливое присутствие рядом. Финьялвэ. Трандуил не слишком приглядывался к нему в первую встречу — и оттого, что устал, и оттого, что кано держался подчёркнуто скромно, не стремясь обратить на себя внимание. Но, понаблюдав за ним в замке, Илли скоро понял, что он имеет здесь больше власти, нежели обычный комендант. Финьялвэ не только командовал гарнизоном крепости, но и следил за сбором пошлин в отсутствие лорда… «и, кажется, за самим лордом тоже», — Илли почему-то подумалось, что кано связывает с Карантиром не только вассальная присяга. Серые, как у большинства голодрим, глаза были прикрыты тяжёлыми веками, отчего взгляд приобретал задумчивое выражение. Из-за своего благодушного, даже безмятежного вида он казался моложе Карантира, но Илли знал, что это не так: Морьо говорил ему, что Финьялвэ был ещё среди Верных его отца. — Отрадно, что тебе интересна наша история, Трандуил. Я вижу, ты впечатлён? — Не то слово! Это так… так грандиозно! У нас, синдар, конечно, тоже есть свои герои — те, кто участвовал в первой битве Белерианда — там ведь и мой отец отличился. И мы помним об их подвигах, и поём о них, но наши песни, они такие… тихие. Если ты понимаешь, о чём я. — Понимаю, Ороферион. Мы, как видно, не умеем заявлять о себе тихо, — то ли гордость, то ли горечь мелькнула в этих словах Финьялвэ. — Хотя ваша скромность мне тоже близка: я ведь только наполовину голда. Мой отец был из народа Эльвэ. — Ах вот как, — теперь Илли понимал, отчего в кано были почти незаметны резкость и горячность, присущие голодрим. Но тем больше беспокойства он вызывал своими мягкими, даже вкрадчивыми манерами. Трандуилу всегда было легче с теми, кто прямодушен и открыт: Фингон, Маблунг… Карантир. А чувства и намерения Финьялвэ были скрыты за ролью умелого и внимательного распорядителя, которую он играл безупречно: — Может быть, ты желаешь о чём-то спросить меня или высказать просьбу? Я почту за честь послужить тебе. — Благодарю, кано. Мне пока ничего не нужно, но я буду помнить о твоём радушии. Финьялвэ поклонился и сказал: — Позволю себе заметить, что мне далеко в этом до лорда Карантира. Он с неменьшей радостью выполнит твои пожелания. Трандуил вздрогнул и подивился сам себе, что имя мельдо вселяет в него не радость, а непонятное смущение. Которое, конечно, не могло укрыться от Финьялвэ: — Возможно, его обходительность не так заметна по первому взгляду, но уверяю, ты можешь быть с ним совершенно откровенен. «Хотел бы я иметь твою уверенность, досточтимый кано…», — Илли не сразу понял, что произнёс это вслух. А поняв — ужаснулся, что сейчас Финьялвэ начнёт задавать ненужные вопросы. Но тот лишь с улыбкой ответил: — О, ты, верно, плохо знаешь моего лорда! Он может показаться неприветливым и резким, но это лишь видимость. Он очень добр к тем, кто смог затронуть его сердце. — Это ты обо мне? — Илли совсем смутился и растерялся. — А разве ты сам не чувствуешь его расположения? Мои слова кажутся тебе странными? — Ну что ты, вовсе нет! Но ему действительно было не по себе. «Ведь кано Финьялвэ говорит хорошо о Морьо, и говорит чистую правду, но я не желаю этого слышать… что со мной такое творится?» Илли вспомнил, каким ему предстал Карантир, когда они увиделись впервые после той ночи. Тенью себя прежнего: потухшим, потерянным, придавленным своей страшной виной. И он так искренне раскаивался, так терзался, заходясь сухими рыданиями, что Илли сам заплакал бы вместе с ним, если бы у него ещё оставались слёзы… «Я решил простить, и это бесповоротно», — сказал он себе. Но непрошеные мысли всё настойчивее лезли в голову Илли. Могло ли такое повториться? Да, Карантир раскаялся, но излечился ли он от своего безумия? Илли помнил непроницаемую преграду в его фэа, скрывавшую какую-то мрачную тайну. И к тому же, на Морьо лежали Клятва и Проклятие, которые, несомненно, искажали его природу и разъедали дух, как ржавчина точит железо. Трандуилу нестерпимо горько было думать об этом. Церемонный голос командующего отвлёк его от раздумий: — Не стану более занимать твоё время, сын Орофера. Если что-то понадобится, знай, что я к твоим услугам. — Благодарю тебя, Финьялвэ! …Трандуил вернулся в свою комнату, и теперь готов был начать рисовать — вдохновившись творением мастера-мозаичника. Да и горы за окном, ярко высвеченные щедрым августовским солнцем, будто звали запечатлеть их красоту. А в окружении их виднелось озеро Хэлеворн, которое лишь едва поблёскивало — словно не желало возвращать солнечный свет. Илли прикрыл глаза, чтобы это зрелище запечатлелось и преломилось в его сознании, и стало готовым заново воплотиться на бумаге. А уже зажёгшись творческим огнём, споро приготовил всё нужное: прикрепил лист к подставке, разложил рисовальные принадлежности. Затем, набрав воды в стакан, он смочил бумагу и принялся разводить краски. И вот уже на белом фоне расцвела небесная высь, пронизанная солнечным светом. По краям начали вырастать синевато-серые вершины Эред Луин, которые тут же оживились зеленью сосен. И наконец, в этом обрамлении, словно драгоценный камень в оправе, заплескалось озеро. И хотя на бумаге оно не выглядело непроницаемо тёмным — ибо цвета были легки и прозрачны — но его таинственная и почти пугающая глубина была передана в совершенстве. Илли окинул взором весь лист, наслаждаясь заслуженным удовольствием творца, но вдруг заметил нечто странное: рисунок был словно покрыт тончайшей паутиной. Приблизившись, он понял, что ему не показалось: это была сеть белых незакрашенных линий. Картина, которая состояла из мягчайших переливов и оттенков, дробилась, подобно той самой мозаике! Илли не мог понять, как его рука создала эти разломы и как в них не затекла краска? Может быть, причина была в неподходящей бумаге? Но нет, он заметил бы это сразу, когда увлажнял её. Однако то, что произошло дальше, было ещё более невероятным: в центре рисунка очертания вдруг стали меняться! Воды озера вышли из берегов, пятная чернотой и голубизну неба, и леса на склонах; поглощая птиц, кружащих над водой. Юный художник замер в ужасе, глядя, как его картина живёт своей жизнью… или, скорее, не-жизнью. А чернота всё расползалась, и местами уже дошла до границ листа — и вдруг Трандуил осознал, что сейчас она потечёт прямо в комнату. — Нет, нет, нет, так не должно быть! — истошно закричал он, мотая головой, в панике сорвал лист со станка, принялся комкать его… и вдруг проснулся. Пальцы Илли судорожно сминали одеяло. Он поднёс руки к лицу и уставился на них, ожидая увидеть пятна краски, но кожа была совершенно чистой. «Так это был сон? я ведь не брался сегодня за рисование — сразу после разговора с кано отправился дальше осматривать замок, нашёл чудесную оранжерею и до обеда бродил по ней. В столовой встретился с Морьо, а потом мы поехали в холмы…», — он перебирал все события минувшего дня, чтобы окончательно опомниться от жуткого видения. Илли не хотел думать о том, что сон этот окажется не последним.