После боли

На обычной утренней встрече, обсудив дела и получив все необходимые распоряжения от Карнистира, кано задержался в дверях: — Мой лорд, я бы хотел предложить ещё одно дело, которое представляется мне важным. — Что же сразу не сказал? Говори, я слушаю. — Это касается Трандуила. Карнистир безотчётно сжал лист пергамента, который держал в руке. — И в чём твоё предложение? — Было бы хорошо, чтобы перед сном кто-то из слуг заходил проведывать его. Предлагать, например, стакан тёплого молока или ароматических трав в курильницу… — Финьялвэ, когда я поручал тебе заботиться о нашем госте, то не имел в виду «обкладывать его грелками»! Тебе не идёт роль наседки, а Трандуил не ребёнок, — на последнем слове что-то странно царапнуло душу Карнистира. — О, мой лорд, я и не допускал мысли, что сын Орофера нуждается в опеке! У него настоящее оружие, и по тому я сразу понял, что он уже совершеннолетний. — С нынешней Середины Лета, — Карнистир ещё больше помрачнел. — Но меч он носил и прежде: отваги и решимости ему не занимать. Финьялвэ понимающе кивнул. — И в этом я не сомневаюсь ничуть. Но всё же непросто избавиться от сердечного трепета, глядя на вчерашнего подростка. Который, к тому же, выглядит таким хрупким и словно бы держится на пределе сил. Видимо, он успел немало испытать, несмотря на юные годы? — Да, он уже поучаствовал в стычке с орками из Ангамандо. И отлично охотится на гауров. — Только в его снах они, похоже, охотятся на него, — заметил кано. — О чём ты? — насторожился Карнистир. — Сны Трандуила тревожны и недобры — вчера ночью я проходил мимо его комнаты, и, хотя звуков было не слышно, но из-за двери просто сквозило страхом и отчаянием. Я обратился к нему мыслью, но он отверг госанну. Карнистир сжал зубы. Образ Илли, мечущегося на подушках во мраке одинокой спальни, уколол его в самое сердце. Если бы только он мог обнять, прижать к себе мельдо, вынырнувшего из ночного кошмара… но его кошмаром ныне сделался он сам. А Финьялвэ, видя его замешательство, продолжил: — Не сомневаюсь, мой лорд, что ты лучше сумел бы помочь нашему гостю. Я до того говорил с ним и старался расположить его к тебе — чтобы тебе проще было завоевать его доверие. — Почему ты решил, что он не доверяет мне? — вскинулся Карнистир. Финьялвэ слегка побледнел: — Мне просто показалось… — Когда кажется, нужно призвать Элентари! — Морифинвэ дал волю своему негодованию. — Прости, мой лорд, — комендант застыл в поклоне, приложив руку к груди. — Я не должен был судить выше своего разумения. Обещаю, такого больше не повторится. — Надеюсь, что так, Финьялвэ, — жёстко ответил Карнистир и пошёл к себе. Внутри всё кипело — он знал, что кано верно уловил суть, и оттого злился ещё пуще. «Иногда лишний ум только во вред! Незачем было напоминать мне, что не всё ладно — довольно того, что я сам это знаю. Завоевать доверие… Именно этим я и занимаюсь! И не жалею сил, чтобы всё исправить…»

***

«Исправить»… Это слово потянуло за собой воспоминание — всё из той же безумной ночи. Тогда, вернувшись в свои покои и стараясь не глядеть на смазанные пятна крови, оставшиеся на ковре, Морьо подошёл к кровати. Что-то возле неё блестело отражённым лунным светом. То был серебряный венок, доставшийся Трандуилу за непревзойдённое изящество в танцах. Сейчас он был разорван, листья смяты, а иные оторвались вовсе и разлетелись по полу. Карнистир начал бесчестить Илли уже тем, что сдёрнул с его головы этот знак победы и заслуженной гордости. Но сейчас ему было легче думать о сломанной вещи, чем о живом эльда. «Жаль такой искусной работы. Но я смогу поправить», — решил Морьо. И собрался приступить к этому завтра же утром, ибо сейчас чувствовал себя смертельно уставшим, так что рухнул на кровать прямо в одежде и немедленно забылся сном, больше похожим на обморок. А когда проснулся, солнце уже стояло в зените. И первой в его сознании всплыла та же мысль, которой он закончил минувший день: «Я сумею поправить». Остальное могло подождать. Осторожно завернув венец и его детали в шёлковый платок, он спустился в мастерскую, находившуюсь в нижнем этаже — окна её выходили во внутренний двор. Морьо готов был вышвырнуть любого, кто там окажется — даже если от этого пострадает ценное изделие, не доработанное до конца. Но просторная зала с высоким сводчатым потолком, закопчённым от дыма, оказалась пуста, хотя в каменной печи горел огонь. Он выгреб немного углей на маленькую настольную жаровню и приготовил самые тонкие инструменты, чтобы точечными лёгкими нажатиями соединять разорванные листья — подобно тому, как сшивают прорехи на ткани. И, едва уняв дрожь в руках, уселся за верстак. Но дело сразу пошло скверно: тончайшие листы расползались от горячей стали, которая, к тому же, оставляла обожжённую тёмную кайму по краям. Карнистир выругался. «Наверное, слишком сильно нагрел». Он попробовал охладить инструмент, но тогда серебряные шелестящие листы просто сминались, не желая схватываться. Он умел прекрасно ковать мечи, кинжалы, шлемы, но для такой тонкой работы нужно было особое мастерство. Лишь немногие эльдар и даже далеко не все гномы были способны на такое. В этот миг Карнистир понял, что на самом деле он желал исправить. И понял, что это невозможно. Что он не в силах отменить содеянного, возвратить Илли попранное достоинство, сделать его прежним… Эта жестокая истина наконец достигла его сознания. Тогда он швырнул безнадёжно испорченный венок прямо в раскалённое горнило печи, вцепился зубами в запястье, прокусив его до крови, и глухо завыл. А потом, опомнившись, выбежал из мастерской и устремился к спальне Макалаурэ. Его испытание началось именно там. Когда он, задыхающийся, почти ввалился в прихожую, брат невозмутимо встал в проёме, заслонив собой дверь комнаты. — Я ожидал твоего появления. Но ты не пройдёшь. — Кано, пропусти меня! Ты ничего не понимаешь… мне нужно к нему! — Ты уже получил всё, что тебе было нужно. — Нет! Не то… и не так… ты не можешь понять!.. — Предупреждаю: если ты сделаешь ещё хотя бы шаг, я вышибу из тебя дух, а потом кликну стражу, чтобы тебя вышвырнули прочь. — Мне нужно, правда нужно его увидеть… Кано, я ведь никогда никого так не умолял… как мне ещё унизиться перед тобой, чтобы ты внял? — Ты и так уже дошёл до непотребного состояния — к чему тебе дальше унижаться? — Кано, брат… — прошептал Карнистир убито, — я лишь хочу его увидеть. Ничего больше. — Вчера ты, кажется, совсем этого не хотел? — Вчера я просто не мог! Слишком… боялся. Я был на пределе сил — растратил их на… на мерзость, а вина иссушила последние. Я не выдержал бы ещё и боли — за него. Но теперь готов ко всему! Неожиданно Макалаурэ смягчился: — Ну что ж, раз так, пожалуй, я позволю тебе взглянуть на него. — О Элентари и все Силы Мира! Кано, благословенный Кано, ты великодушнейший из братьев! При первой возможности я отплачу тебе за эту милость! — залепетал Карнистир с какой-то дикой, ошалелой радостью, ожидая, что брат впустит его в свои покои. Но тот не спешил отодвигаться, и ликование Морьо сменилось недоумением. Макалаурэ выглядел явно уставшим: ведь всю ночь он исцелял Илли — бальзамами, заклинаниями, певучими плетениями слов, удерживая его фэа от рокового и необратимого решения. И всё же на осанвэ ему хватило сил. Суровый, почти повелительный призыв открыть разум достиг сознания Карнистира, и ослушаться он не посмел… Брат послал ему яркое видение — того, что довелось ему лицезреть за минувшую ночь. И самыми яркими были самые ужасающие картины: они сильнее всего запечатлелись в памяти Канафинвэ, и по ним можно было судить, насколько потрясло его случившееся. …Таз с водой, похожей на разбавленное вино; вздувшиеся багровые царапины, прочерчивающие спину; распухшее, обезображенное, почти неузнаваемое лицо в потёках засохшей крови и с разрезанной едва ли не насквозь щекой, в которой застрял осколок. И самая глубокая, самая кровавая рана, боль от прикосновения к которой пересилила усыпляющие чары, и Илли мучительно застонал. Такой же стон вырвался и у Морьо, но он не закрывал разум — если бы даже захотел, то не смог бы отвести мысленный взор от ужасающих свидетельств своего преступления. «Мой золотой цветок… Попроси меня, чтобы я раскрыл твой бутончик», — вспомнил он их прежние любовные игры, и глухие бесслёзные рыдания сотрясли его. А потом он увидел Илли уже в постели. Тот лежал на животе, повернув голову вбок, и рука Макалаурэ с гибкими пружинистыми пальцами бережно перебирала золотистые кудри, уже чистые и влажные после омовения. Лицо юноши было совсем близко — видимо, брат сам прилёг рядом с ним. Веки Илли по-прежнему были сомкнуты, но в уголке глаза вдруг проступила слеза и скатилась по переносице. А в следующий миг разбитые губы шевельнулись, и Морьо услышал едва уловимый звук. Одно лишь слово — имя — как горький вздох измученной фэа. Этого Карнистир уже не смог выдержать. И со стоном рухнул на колени, обхватив голову руками и дрожа всем телом. — Довольно, Кано, — прохрипел он, не узнавая собственного голоса. — Остановись, не надо больше! И Макалаурэ тотчас разорвал мысленную связь. А потом отошёл от двери спальни и уселся в кресло — словно бы не желал возвышаться над братом, застывшим в униженной позе. Однако испытание для Карнистира ещё не закончилось, потому что менестрель спросил обманчиво спокойным тоном: — Илли ведь тоже говорил тебе «не надо»? Но ты не остановился, верно? — Не говорил… — понуро пробормотал Морьо, по-прежнему сидя на полу и не глядя на брата. — Он вытерпел всё это молча. — Даже так? Что ж, я несказанно рад, что он не доставил тебе удовольствия слушать его мольбы. — Да о чём ты… за кого ты меня принимаешь? — Карнистир вскинул голову, но тут же снова опустил, встретив неумолимый взгляд Макалаурэ. — За тебя, Морифинвэ. За вздорного и злобного ревнивца, который не умеет уважать чужую свободу и чужие желания. Который требует полной власти над тем, кто доверился ему. И Карнистир промолчал, ибо брат со своей обычной чуткостью проник в его тайные помыслы. Ему в самом деле хотелось вырвать у Илли хоть какой-то ответ на свои действия. Чтобы он кричал, или ругался, или звал на помощь — свидетельствуя тем, что ярость Морьо проняла его. Но Илли, против ожидания, не желал уступать — такая внутренняя сила была в этом хрупком юноше. И своей неколебимостью она приводила Карнистира в бешенство. А Макалаурэ словно бы подхватил его мысли: — Думаешь, ты восторжествовал над ним? Тем, что одолел мальчика, едва ступившего на порог совершеннолетия и, уж конечно, не ждавшего от тебя нападения? Тем, что попрал его гордость? Или тем, что насильно овладел его телом, вынудив стать игрушкой для ублажения твоей похоти? — Нет… Нет… Нет… — глухо стонал Карнистир на каждый вопрос брата, пронзающий его до самого нутра — туда, где пряталась гниль, о которой он не подозревал прежде. — Что бы ты ни думал, Морифинвэ, — Илли во всех отношениях оказался чище и достойнее тебя. Своим злодеянием ты обесчестил лишь себя самого. Макалаурэ налил в стакан воды из графина и отпил небольшой глоток. — Теперь я сказал достаточно, и как ты с этим обойдёшься — твоё дело. А сейчас поднимайся и уходи. И лучше не появляйся вблизи моих покоев. Если ты побеспокоишь Трандуила, тебя немедленно выставят из замка безо всяких церемоний. Не сомневайся, Майтимо полностью одобрит моё распоряжение. Всё же Карнистир пару раз нарушал этот запрет, когда Макалаурэ ненадолго отлучался. Тогда Морьо осторожно подходил к двери и замирал подле неё, не решаясь даже приоткрыть. И не потому, что опасался угроз брата. Перед его мысленным взором стояли ужасные сцены, увиденные в госанну. После той ночи он даже не ложился спать — боялся, что видения будут преследовать его во сне с удесятерённой силой.