После боли

…Не мог уснуть и Карнистир: в его сознании тоже ожили чудовищные картины насилия. Он весь горел от стыда и так же, как и Трандуил, не находил покоя на ложе: вскакивал, ворочался и перекатывался с боку на бок, будто лежал на жаровне. «Как я мог сделать такое?» — в который раз он уткнулся лицом в подушку и застонал от горького раскаяния. Ведь он тогда даже не был одурманен вином: на пиру едва пригубил, а вернувшись в свои покои, первым же делом швырнул графин в стену — никакое вино не могло потушить ярость, клокотавшую в нём, как лава. «Я был одурманен ненавистью». Он вспоминал в подробностях тот роковой день: их пробуждение в объятиях друг друга и утренние игры, неизменно доставлявшие удовольствие обоим. Илли по обыкновению был оживлён и беспечен, расспрашивал Морьо о предстоящем празднике: ему было интересно, как проводят торжества голодрим. Наконец-то одевшись, они вышли в коридор, где столкнулись с Майтимо — тот отдавал распоряжения Хисиэлю, коменданту Химринга. Илли тогда смутился и отодвинулся от Карнистира, но старший Феанарион приветствовал их весьма благодушно и смотрел куда менее сурово, чем в первую встречу. Морьо сразу понял, что причиной тому приезд Финдекано, и усмехнулся про себя. О важном событии, которое предстояло юноше, они по молчаливому согласию не говорили, оставляя все поздравления, признания и клятвы на ночь, которая должна была стать незабываемой. А перед тем, как идти на пир, Илли зашёл за ним и замер на пороге. «Ох, Морьо, как же ты прекрасен! Настоящий принц голодрим — я их так себе и представлял: в ярких одеждах, усыпанных каменьями — вы же такие замечательные ювелиры! Elo, до чего же филигранная работа! И сложная, наверное? Тебе очень идёт этот венец — ты в нём такой величественный, гордый… Обязательно напишу твой портрет!» «Отличная идея, анаринья! А если тебе так нравится мой обруч, я могу позировать только в нём», — отвечал Карнистир, хитро подмигивая ему. И Илли, явно вдохновившийся таким живописным зрелищем, прильнул к возлюбленному с поцелуями. А потом встал на колени, обнял за бёдра, по-кошачьи потираясь щекой и подбородком и игриво поглядывая снизу вверх: это зрелище довело Морьо едва не до исступления. Он хотел было намекнуть, что довольно дразниться, но ловкие пальцы Трандуила уже забрались под пояс с пряжкой, усыпанной рубинами, и расстегнули его, а затем уверенно совлекли покров с жаждущей плоти, пробудившейся от ласк. Карнистир блаженно выдохнул, почувствовав свободу там, где уже стало порядком тесно, и заметив зачарованный взгляд Илли, сам не преминул поддразнить его: «Ты ведь не пряжкой любуешься?» «Ну знаешь… она, конечно, восхитительная, но самые прекрасные сокровища — те, которые живые… и очень даже! особенно если их трогать — вот так…» Тут уж Карнистир не выдержал: подхватив Илли подмышки, он рывком поднял его и усадил на стол. Они тогда не стали раздеваться: с Трандуила он просто сдёрнул штаны до колен, а ему самому и того не потребовалось. Мельдо улёгся на спину, подтянул сведённые колени к животу — Морьо наскоро подготовил его и протолкнулся между сжатых половинок. Илли ахнул и тут же воскликнул «Ай, холодно!», когда металл украшений коснулся разгорячённой кожи. «Сейчас будет жарко», — хохотнул Карнистир и со всем усердием принялся выполнять обещание, сам разгораясь от желания. Чтобы полнее ощущать близость возлюбленного, он понудил его вытянуть ноги и уложил их на плечо, обнимая и жадно оглаживая. Свободной рукой он перебирал жемчужные украшения на тунике Илли, но больше внимания уделял двум другим жемчужинкам — дерзко проступавшим под тонкой тканью. Они обводили друг друга восхищёнными взглядами, не в силах налюбоваться. Это было так необычно и волнующе — прежде они наслаждались друг другом, будучи совершенно обнажёнными. А спустя несколько часов всё так дико переменилось… Когда Карнистир совершал насилие, он так же остался одетым, зато с Трандуила сорвал всё до нитки, не жалея ни изысканных нарядов, ни его самого — чтобы юноша острее чувствовал свою уязвимость и униженность. Прежде они сходились как равные, невзирая на то, кто был сосудом, а кто — заполняющим его: сам Морьо находил удовольствие в обеих ролях. Но в тот момент положение Илли было воистину позорным и постыдным: Карнистир сделал всё, чтобы заставить его понять это. «Зачем, о Элентари, зачем?» Теперь он так же страстно и настойчиво тщился уверить мельдо в обратном. Но поток нежности и восхищения не мог смыть пятна скверны с фэа Трандуила и, кажется, лишь сильнее растравлял его рану. Когда он горько признался, что больше не может танцевать, в памяти Карнистира всплыла кружащаяся над землёй хрупкая фигурка с полузакрытыми глазами и пушистым облаком волос. А потом — изломанный серебряный венок… «Но как я мог запретить себе любоваться другими, или кому-то любоваться на меня?» — снова зазвучал в его сознании голос Илли. «Я был алчным негодяем, ослеплённым жаждой обладания. Я хотел тебя только для себя». «А теперь мне просто… стыдно», — и так непереносим был этот упавший голос, этот поникший взгляд… Лишь сейчас Карнистир начал сознавать, какая тяжесть легла на плечи возлюбленного. И как глупа его надежда вернуть покой Илли — заботой, подарками и запоздалой добротой. «Конечно, так удобно было думать, что можно сначала причинить ему боль, а потом загладить её без следа, словно оттиск на глине! Но души Эрухини скорее подобны не глине, а дереву». И дерево души Трандуила, кажется, продолжало чахнуть.