После боли

…Илли посидел ещё немного в обеденной зале. Ему не хотелось ни фруктов, ни вина. С каким-то тихим отчаянием он наблюдал, как из глубин фэа рвётся наружу тёмная, жгучая, неодолимая стихия — в поединке она впервые выплеснулась так явно. Он вернулся в свою комнату, закрыл дверь и привалился к ней спиной, вдруг почувствовав безмерную усталость. Да и боль в рёбрах дала о себе знать с новой силой. Хотелось лишь одного — добраться до постели. Сделав несколько тяжёлых шагов, Трандуил опустился на ложе и лёг на бок, поджав колени к животу, как после полученного днём удара. Когда щека его коснулась прохладной подушки, он испытал огромное облегчение. Но едва лишь мысли Трандуила растворились в блаженстве покоя, как заговорила тьма, проснувшаяся в нём: «Он опасен для тебя». Прежде Илли не раз слышал внутренний голос, но обычно он был похож на его собственный: такой же смешливый и беззаботный. Этот же казался совсем чужим — он звучал холодно и зловеще, и слова падали как камни: «Он не изменился и не изменится никогда. Ты ведь сам сегодня видел, как он впадает в ярость, стоит лишь задеть его гордыню». «Я и сам был в ярости», — заспорил Трандуил. «Ты имел на то право — после того, что он сделал с тобой». «Я не собираюсь вечно проливать слёзы из-за случившегося в ту ночь. Морьо раскаялся, а я сумел простить». «Хочешь ли ты узнать цену его раскаяния? Тогда подумай, как легко он сломал твою судьбу, даже находясь в замке Маэдроса и рискуя навлечь на себя его гнев. А сейчас ты на его земле и в его полной власти. Думаешь, он выдержит это искушение?» «Искушение?» — Илли не хотел понимать, что значило это слово. «Да — принудить тебя снова». «Нет, нет, нет!» — юноша изо всех сил зажмурился и прижал ладони к ушам, будто это могло заглушить голос безжалостного обвинителя, — «что за мерзкие подозрения? Он не может такого хотеть!» «Но ведь тогда захотел?» Глаза Трандуила распахнулись, дыхание застыло. Больше ему было нечем себя успокоить перед лицом беспощадной истины: Карантир подверг его насилию и сделал это не под действием тёмных чар, а по собственной воле. …Когда Морьо принялся его раздевать, Илли от изумления даже позабыл о боли: прежде это предвещало горячие ласки, и сейчас он явственно ощутил желание Карантира. Но как тот сможет ласкать его в таком гневе? И неужели он думает, что Илли согласится разделить его страсть — после жестоких побоев? Когда же юноша понял, что Карантир собирается получить его безо всякого согласия, он подумал, что сошёл с ума или видит страшный сон. А когда осознал, что всё происходит наяву — под рёбрами разверзлась сосущая пустота, куда провалилось его сердце. Илли сделал отчаянную попытку вырваться, но несколько ударов в живот отняли надежду на спасение: он не мог даже глотнуть воздуха, лишь беспомощно раскрывал рот, как выброшенная на берег рыба. А потом комната завертелась перед глазами: тело, ставшее вдруг тяжёлым и неуклюжим, повалилось на пол — сразу новая боль взрезала плечо и щёку… Илли вспомнил разбитый графин, но все мысли вылетели из головы, когда он почувствовал на себе горячие руки Карантира, ловко и сноровисто придающие безвольному телу нужное положение, будто это была кукла с остовом из гибкой проволоки. И всё же он до последнего не верил, что Морьо способен на такое. Не верил, пока не почувствовал… А дальше началось что-то невозможно, непредставимо ужасное. Трандуил зарылся лицом в подушку, снова зажал уши, пытаясь отгородиться от мучительной памяти — но она стала его неразрывной частью, его решившейся судьбой, отменить которую не в силах даже Единый. Его сознания коснулся осторожный призыв к осанвэ — нет, не Морьо. Финьялвэ. Впрочем, с ним Илли тоже не хотел говорить. Ни с кем не хотел. На него вдруг навалилась свинцовая тоска — он понял, что совсем один в этом огромном замке. Один со своей памятью… и болью.

***

Но хотя одинокие ночи Трандуила были тяжелы, рассвет приносил облегчение и новую надежду. При свете дня кошмары отступали и казалось, что любовь ещё жива. Тогда он мог получать удовольствие, например, от новой одежды — наконец-то выдался случай рассмотреть все наряды, висевшие в шкафу. …Три дня назад, когда он заново пересказывал своё первое впечатление от Таргелиона, Карантир вдруг ухватился за его слова, словно давно ждал повода: — Я не стал устраивать торжество к твоему приезду, хотя Финьялвэ и удивился этому. Перед отъездом из Химринга я получил от него послание, что подорожные сборы за прошлый месяц принесли немалый доход, и мы можем себе позволить… как будто дело было в этом! — Спасибо тебе, Морьо. Зря ты сетуешь на свою нечуткость, — Илли улыбнулся. — Я и правда тогда не хотел никаких чествований. «Довольно тебе было одного праздника!», — снова ворвался в сознание безжалостный голос, и юноша едва расслышал осторожный вопрос Карантира: — Тогда не хотел, а сейчас? Илли замер в нерешительности. — Конечно, никакой шумной толпы — только мы вдвоём… ну и если сам захочешь кого-то пригласить. «Мельдо, ты так стараешься сделать мне приятное», — от этой мысли сердце Трандуила защемило неожиданно сильно. В последнее время он всё больше тяготился обществом Карантира, но сейчас Морьо ничего не требовал — только смотрел тепло и немного печально. Прежде, в их счастливые времена, он редко бывал таким. И Илли согласился. Маленькое торжество было назначено на нынешний вечер. Он открыл резную створку шкафа, в котором висел костюм для праздника — самый изысканный из подаренных Карантиром. Прежде Илли не надевал его — не представлялось случая: они с Морьо почти всё время проводили на тренировках, прогулках и охотничьих вылазках за горными козами и архарами. Трандуил и не желал бы ничего лучшего — он радовался любой возможности побыть на вольном воздухе. Уходящее лето было щедрым на погожие солнечные дни. Но сегодня на долину Таргелиона обрушились предосенние ливни, и куда приятнее было провести вечер у домашнего очага. Илли прикрыл глаза, представив треск поленьев в камине и игру теней на стенах, аромат жареной баранины и радость от знакомства с новой музыкой — «интересно, какие песни любит слушать Морьо?» Юноше тут же захотелось подчеркнуть красоту этой встречи, поэтому он с нетерпением вытащил наряд и стал его разглядывать, держа на вытянутых руках. Поглядеть и впрямь было на что: шёлковая рубашка переливалась, как капли росы, а безрукавка тонкой шерсти оттеняла её глубоким изумрудным оттенком — под цвет глаз. Живописный вид дополняли узкие золотисто-коричневые штаны и накидка, расшитая узором из листьев и трав, схваченная у ворота застёжкой-трилистником. Определённо, Карантир подбирал эту одежду с любовью и вниманием. Лелея эту тёплую мысль, Трандуил быстро переоделся и оглядел себя в зеркале. На нём костюм смотрелся ещё более изящно и действительно подходил ему как нельзя лучше, но почему-то ему совсем не понравилось собственное отражение. Он не сразу понял, в чём дело, а потом взглянул прямо в глаза своего зеркального двойника — и тут же захотел отвернуться, увидев в них страх и затравленность. А с лица, казалось, исчезло всё очарование юности — будто в Праздник Середины Лета неведомые чары прибавили ему не год, а сразу тысячу лет. «Ох, да я выгляжу старше, чем отец… он, пожалуй, и не узнает меня, когда я вернусь!» — Илли привычно попытался обратить всё в шутку, но она получилась совсем невесёлой. Впрочем, времени унывать не было: Морьо наверняка уже ждал его. Спускаясь в нижний ярус замка, он ещё на лестнице заслышал звуки лютни, арфы и флейты. В зале для приёмов был накрыт стол, рядом с которым стоял Карантир в роскошном тёмно-красном облачении, положив руку на спинку сиденья в жесте гостеприимства. Илли на мгновение остановился в дверях и встретил его восхищённый взгляд… от которого ему сделалось ещё неприятнее, чем перед зеркалом. «Не хочу, чтобы на меня смотрели», — это осознание было совсем новым и пугающим. Настолько, что он поспешил тут же отбросить его. — Рад приветствовать тебя, Трандуил, сын Орофера, — произнёс Карантир, подмигивая Илли и шуточно раскланиваясь, будто приглашая вместе с ним посмеяться над этими излишними церемониями. Юноша хотел ответить в тон, но смешался и смог вытолкнуть из себя лишь несколько неловких благодарностей. Он уже готов был пожалеть, что согласился на это празднество, но Морьо тем временем налил вина им обоим и поднял свой кубок, так что убегать было поздно. Сделав небольшой глоток, Илли слегка приободрился и смог открыться музыке. Исполнители поприветствовали его задорным мотивом, искристым, как брызги водопада — так что он и вправду почувствовал свежее прохладное дуновение, отчего совсем воспрял духом и вернулся к своей привычной болтливости. Не забывая, впрочем, отдавать должное бараньим рёбрышкам в меду и ячменным лепёшкам со свежим овечьим сыром. Морьо, в свою очередь, нескрываемо наслаждался вечером — его лицо, обычно так легко темнеющее от гнева, сейчас алело ярким румянцем, и он уже не кривил рот в жёсткой усмешке, а улыбался искренне и по-доброму, пряча чуть заметное смущение в уголках губ. Илли снова любовался им — совсем как раньше… А потом вспомнил, что хотел узнать: — Морьо, пусть они сыграют то, что ты любишь — мне так интересно послушать! Карантир зарделся ещё сильнее, а потом сказал музыкантам несколько слов на квэнья — Илли разобрал среди них «горы», а ещё — «сердце». И вслед за тем в воздухе поплыли протяжные низкие звуки. Они перемежались отрывистыми ритмичными аккордами — «будто кирка стучит», подумалось Трандуилу. Потом в этом ритме возникли и слова: они были на Высоком Наречии, которое Илли пока разбирал с трудом, но он не так полагался на слух, как на интуицию и фантазию. И перед его глазами как наяву встали каменистые склоны и плато, где возвышались могучие кедры, а под их разлапистыми кронами гудела песня гномской артели, вырубающей шахту: «С рассвета до заката ведём упорный труд, и славной будет плата — сокровища нас ждут! Хей-хо, хей-хо!» Наверняка слова в песне отличались, но это было не так важно. В конце концов, картины Илли тоже не были простой копией увиденного. Важнее всего для него было то, что эта песня нравилась Морьо, и через неё он мог прикоснуться к душе любимого эльда. …После того, как умолк последний отзвук, наступила долгая тишина. Певцы не спешили продолжать выступление, и мысли Илли блуждали где-то далеко на горных тропах, пока голос Карантира не вывел его из задумчивости: — Кажется, мои музыкальные предпочтения нагнали на тебя скуку? — Ну что ты, Морьо! Я просто заслушался. — Тебе правда понравилось? — Не то слово! — Но ты ведь, наверное, не понял, о чём там поётся? — Я это увидел. И понял, почему ты любишь эту песню. Как мне могло не понравиться то, что откликается твоей душе? Я почувствовал, какой ты… основательный, крепкий, умеющий хранить и приумножать! Как сама земля — не зря же ты так подружился с гномами: вы, должно быть, хорошо понимаете друг друга? — Не скажу за гномов, но я их понимаю лучше, чем многих наших сородичей, — усмехнулся Карантир, а потом совсем другим тоном добавил, — и всё же далеко не так хорошо, как ты понимаешь меня… Илли ванимельдо… Сердце юноши дрогнуло от нежности, и теперь он готов был благословлять этот вечер, снова сблизивший их. А музыканты меж тем заиграли быструю ритмичную мелодию, которая рассекала воздух подобно крыльям стрижа и заливалась посвистом жаворонка. Она звала танцевать красноречивее любых слов, и на миг Илли встрепенулся, готовый вскочить с места и окунуться в беззаботную пляску. Как прежде… но его ноги тут же сделались свинцовыми — он и шага сделать не смог, и оглянулся на Карантира почти испуганно. Мельдо улыбался ему, ласково и ободряюще, но от этого стало только хуже. — Прости… мне нужно уйти, — Трандуил отодвинул стул, едва не опрокинув его, и устремился к дверям с той же мыслью, которая так смутила его в начале вечера — спрятаться ото всех. Он вбежал в свою комнату в полном смятении, и природа этого чувства была ему ясна: в танце заключалась огромная часть его жизни, которая теперь оказалась недоступна — он ощущал себя так, будто у него отняли часть тела. И почти сразу раздался торопливый стук в дверь, от которого Илли замер и весь сжался. За дверью тоже стало тихо, но он знал, что Карантир по-прежнему там. Неизвестно, сколько времени длилась эта мучительная тишина, но в какой-то момент его разума коснулось осторожное «Мне уйти?» В сердце Трандуила шевельнулось угрызение: Морьо так старался ради него и несомненно, беспокоился сейчас о его состоянии — он не заслуживал, чтобы его бесцеремонно прогоняли. «Нет. Заходи», — ответил он также мысленной речью. Карантир шагнул внутрь, как-то нерешительно прикрыл дверь за собой и таким же тоном спросил: — Илли, что случилось? Я чем-то обидел тебя? — Нет, совсем нет, — откликнулся Трандуил безо всякого выражения. Ему ничего не хотелось объяснять, да и возможно ли было объяснить? — Но почему ты убежал? Тебе стало нехорошо? Искренняя забота в голосе Карантира тронула сердце Илли, но оно отозвалось не благодарностью, а болью: — Мне было хорошо на том празднике… пока я не увидел, что плохо — тебе. «На твоем месте я бы не стал так увлекаться танцами. Посмотри на Морьо», — вспомнилось ему предостережение Маглора. — Илли, то было моё омрачение! Я больше никогда, клянусь… «К чему мне твои клятвы? Не хочу слушать эти пустые речи!» — хотелось закричать Трандуилу, но он сдержал себя и с горьким вздохом сказал: — Это ужасно, когда твоя радость вызывает в ком-то омрачение. А особенно в том, кого любишь. — Илли, ты не при чём, это всё я… — Я верю, что ты понял свою ошибку, Морьо. Но той радости всё равно больше нет. Потому что теперь… теперь я тоже не танцую. От того, что Трандуил произнёс это вслух, его боль не утихла, а напротив, многократно усилилась, но запереть её внутри было уже невозможно: — Да, мне нравилось резвиться в кругу нарядных нисси, порхающих как бабочки. Нравились их сияющие взгляды, улыбки, грациозные движения! Ты ведь из-за этого злился, да? На сей раз Карантир промолчал, опустив голову. — Я всё понимал, Морьо, правда. Но как я мог запретить себе любоваться другими, или кому-то любоваться на меня? Я не видел в этом ничего дурного… никакого зла! — Всё зло было во мне, — глухо ответил Карантир, но Илли не желал ни спорить с ним, ни соглашаться. Его по-прежнему переполняли собственные чувства, и он продолжал говорить: — Ведь красота — часть нашей природы, дарованной нам Единым: мы созданы затем, чтобы видеть, творить и умножать её. И мне всегда так радостно было участвовать в этом замысле Творца: и своими картинами, и танцами, и просто собой! А теперь всё по-другому: хочется спрятаться от чужих взглядов. Наверное, мне просто… стыдно. Только не могу понять, за что. Карантир потрясённо воззрелся на него: — Мельдо, но ведь так не должно быть! Это мне нужно стыдиться — потому что я пал ниже праха, стал хуже бешеной твари, которую ты застрелил в день нашей встречи. Теперь Трандуил всё же захотел возразить: — Ну что ты, Морьо, не надо так говорить. Ты совсем не похож на гаура! — шутка вышла какой-то неуверенной. — И для меня ты по-прежнему благородный принц голодрим, отважный воин и рачительный хозяин. — А ты для меня — звезда, которой нет ярче и выше; юный лесной дух, подаривший моему сердцу крылья. Я восхитился тобой, едва лишь увидел — твоей красотой, свободой, живостью… и позабыл всё, чем ты назвал меня сейчас. Я ведь сразу открыл тебе своё личное имя, помнишь? — Конечно, помню… Морьо, — голос Илли упал до шёпота. — Что мне сделать, чтобы ты поверил? Карантир опустился на колени, склонил голову, почти простёршись перед юношей. И тут же Трандуила охватило внезапное, нелепое и жуткое побуждение: ударить его ногой в лицо… Фэа словно бы скрутило судорогой — несколько ужасных мгновений Илли казалось, что в него вселился злой дух или даже сам Враг пытается овладеть его волей. Он прикусил костяшку пальца, и телесная боль прогнала морок, оставив только пустоту, звенящую в ушах, так что он почти не слышал собственных слов: — Морьо, прости, я устал очень. Мне хочется побыть одному… если ты не против, конечно. Феанарион встал — медленно и тяжко, словно опоённый зельем; голова его была по-прежнему опущена. — Это ты прости. Глупо всё вышло. Больше не стану навязываться, обещаю. Отдыхай, и добрых снов тебе. И, не дожидаясь ответа, он вышел. Едва за ним закрылась дверь, Трандуил подбежал к окну и прижался лбом к прохладному стеклу. Но едва ли оно могло остудить кипящий водоворот беспощадных мыслей — даже ледяные воды Хэлеворн сейчас не принесли бы ему облегчения. Больше не осталось никаких надежд, никаких иллюзий избавления — кошмары, на время отступившие под чарами Маглора, вырвались на свободу. Укушенный палец продолжал болеть, и вдруг вспомнились слова Морьо, сказанные в их первую ночь: «Боль — лишь ещё одна грань удовольствия». Теперь они показались Трандуилу отвратительной насмешкой. В той боли, что он перенёс, не было никакого удовольствия: она не возбуждала, а изнуряла; не раззадоривала, а заставляла судорожно сжиматься — только это всё равно не помогало защитить израненное тело от вторжения. Но что чувствовал сам Морьо, истязая его? Прежде Илли не задумывался об этом — знал лишь, что после случившегося Карантиру пришлось немногим легче, чем ему самому. Иногда, выплывая из забытья, он улавливал присутствие за дверью знакомой фэа, охваченной смятением, раскаянием и болью за возлюбленного. Несомненно, Карантир понимал его состояние и страдал вместе с ним — только вот исправить содеянного всё равно не мог. «Принц Маглор поступил мудро, что не пустил его ко мне…» Но всё это было уже потом, а что творилось с Морьо, пока он не опомнился? Тогда он не дал ни единой возможности заглянуть в свою душу — сначала просто ругался и бросал вздорные обвинения, но страшнее всего стало, когда он замолчал. И то, что произошло дальше, трудно было выразить звуками речи. «Морьо, бешеный, огненный голда… какая мука так раздирала тебя, что тебе недостало слов? Если бы ты открылся, я бы понял или постарался понять — любое твоё чувство, пусть и недоброе! Но ты не захотел ничего объяснять, а просто выплеснул свою злость — в самой грубой и низменной форме. И как тебе только в голову такое пришло? Без Врага тут точно не обошлось — говорят, что его слуги терзают пленников ещё и таким… способом». Но Илли пережил этот ужас не в Ангбанде, а в Химринге. Где всё было таким близким, дружественным, безопасным — и когда лорд Маэдрос предупреждал его о нраве Карантира, Илли даже не подумал обеспокоиться всерьёз: что мог сделать ему мельдо? Теперь он знал ответ. А тогда беда настигла его совсем нежданно. В тех самых покоях, где они с Морьо, прежде чем идти на торжество, устроили свой праздник роа… Где всё оставалось прежним — мрачноватая роскошь настенных панелей из морёного дуба; пряный аромат кусочков смолы, плавящихся в ониксовой чаше; плотный пружинистый ковёр на полу с бордово-бежевым рисунком… И Трандуилу было вдвойне жутко оттого, что место свидания влюблённых вдруг стало для него тюрьмой. «Пыточным застенком», — уточнил холодный голос. Воистину, происходящее было пыткой, а Карантир стал его палачом. Которому не требовалось ни цепей, ни оков — он сковывал Илли собственным телом, своей жестокой мощью и тёмной страстью. А самое страшное, что его тело сделалось и орудием пытки. Живым орудием… И Трандуил содрогался не только от боли: ему непереносимо было видеть столь вопиющее искажение. Особенно в том, кто был дорог его сердцу; кто сейчас оказался так близко, что Илли ощущал затылком его неровное дыхание и такие же неровные, резкие, ожесточённые движения — внутри… Они ведь так много раз были вместе, и Трандуил знал, помнил, чувствовал — возлюбленного? — да, даже сейчас это был Морьо, его Морьо, и юноша ни на мгновение не мог отрешиться от этого знания: его терзал не враг, не отродье тьмы, а тот, кого он почитал и любил. И боль преданной души стократ усиливала страдание тела. Как и в начале их ссоры, разум Карантира был непроницаемо закрыт. Только теперь Илли молил все Силы, чтобы эта завеса и не поднималась. Он боялся, что тогда не сможет сдержать крика… и, наверное, умрёт сразу же. Но, хотя в фэа Морьо творилось что-то чудовищное, его роа действовало привычно и естественно, подчиняясь природной силе, неуклонно ведущей его к разрядке. Илли заранее понял, когда это произойдёт — он чувствовал его даже сейчас… И принялся собирать жалкие остатки сил, чтобы суметь подняться на ноги — во что бы то ни стало. Но Карантир не выпустил его, продолжая давить сверху и раздирать внутри; и когда пытка возобновилась, Илли уже почти готов был закричать. Тошное, муторное отчаяние подступило к самому горлу — ему показалось, этот кошмар растянется на вечность. Он совсем потерял счёт времени и едва заметил, когда нестерпимые жгучие вспышки вновь сменились монотонной режущей болью, охватившей тело ниже пояса, так что он уже не чувствовал ног. Но и на этом мучения не закончились… и тогда Илли больше не смог удерживать фэа. Последнее, что он подумал, уже проваливаясь в забвение — какая ужасная, несправедливая и постыдная смерть достанется ему. «Он не остановился. Он знал, что мне больно, и продолжал причинять боль. И наслаждался, пока я…» «Умирал», — довершил всё тот же безжалостный голос, и от жестокого прозрения Илли перестал дышать. С немой мукой поднеся руку к горлу, он опустился на колени рядом с кроватью — тёмные пятна поплыли перед глазами. Но слёзы так и не пришли к нему. Не пришёл и сон — всю ночь напролёт он ворочался на сбившихся простынях.