После боли

Карнистир вернулся в замок уже далеко за полдень — переговоры выдались нелёгкими. «Я хорошо сделал, что сам поехал на пост — эти зарвавшиеся глупцы уже начали возвышать голос». Под глупцами он разумел, конечно, не гномов. «Можно не скрывать своего презрения к родичам, которые готовы заискивать перед любым, кто напялил корону. Но оскорблять тех, с кем ведёшь дела — непростительно!» Командиру заставы и троим стражникам он на месте устроил показательный суд: отобрал у них оружие и амуницию с эмблемами Дома Феанаро и заставил принести извинения торговцам. А после объявил: «Это было последнее, что я потребовал от вас — отныне ваша служба окончена» и мысленной речью немедля известил Финьялвэ о своём решении. До ночи оставалось ещё немало времени, но Карнистир твёрдо решил не разыскивать Трандуила. Вместо этого он заперся в своих покоях, плеснул вина в стакан и принялся разбирать прошение рабочей артели на новую горную выработку. Но длинные витиеватые фразы, хитросплетения которых он научился распутывать за долгие годы общения с кхазад, теперь не становились яснее. Карнистир не мог перестать думать об Илли. Резким движением он отодвинул свитки на край стола и в который раз скрипнул зубами от бессилия и злости. «Что бы я ни делал — только хуже становится! И чем больше желаю доброго — тем больше причиняю вреда. Проклятие Мандоса… жалкая месть Валар!» В гневе он изломал стило, но, поостыв, уверился в правильности своего намерения. Хотя смирение и бездействие претило его натуре, упорствовать сейчас означало тревожить мельдо. Мысль о том, что он сохранит покой возлюбленного, принесла Карнистиру облегчение, и он смог сосредоточиться на делах, которыми и занимался весь остаток дня. С Трандуилом они не встретились даже за ужином — Морьо распорядился, чтобы ужин принесли в его покои. Отдыхая от дневных забот в кресле у камина, он вдруг почувствовал укол досады: «Илли даже не попытался меня отыскать». Но если прежде от этой мысли в нём бы легко разгорелась ярость, то сейчас он строго осадил себя: «Ну конечно, а чего я ждал? Что он станет бегать за мной после того, как я с ним обошёлся?» «Может быть, сегодня ему будет легче уснуть», — подумал Карнистир, чтобы совсем уж успокоить сердце, и сам отправился в постель. …Угли в очаге продолжали тлеть, а из вентиляционных решёток тонко струился чистый студёный воздух высокогорья. Раскинувшись на ложе, хозяин замка витал в блаженной полудрёме. На столике в изголовье стоял кубок с вином, наполовину осушенный. Вдруг дверь опочивальни приоткрылась, и на порог скользнула тонкая фигурка в белой тунике, казалось, светящаяся изнутри собственным бледным светом. Морьо подскочил на постели так стремительно, что куда там братцу Тьелкормо! В первый момент его охватило ликование: «Он всё же скучал по мне!» Но тут же на смену пришло невероятное смятение — почти испуг. Стараясь не показать этого, он спросил обычным тоном: — Илли, что случилось? — Всё хорошо, мельдо! — успокоил его знакомый и такой родной голос. — Я просто замёрз. — В твоей комнате холодно? Утром устрою нагоняй дворецкому, чтобы отправил слуг проверить отопление. Наверное, дымоход забился. — Нет-нет, дело совсем не в этом! Я сам виноват — слишком долго просидел у открытого окна, засмотрелся на озеро… обязательно хочу его нарисовать! — Ох, какой же глупый! Давай-ка, ложись на моё место и укрывайся как следует, — Карнистир выскользнул из-под одеяла, неловко заворачиваясь в шерстяную накидку. — А ты куда? — Посижу у камина. — Эй, я вовсе не хотел выгонять лорда Таргелиона из его постели! — рассмеялся Илли. — У тебя такое просторное ложе — нам обоим хватит места. Морьо искал признаки страха под шутливым тоном, но, кажется, возлюбленный действительно ни о чём не беспокоился. В отличие от него самого. Он обошёл широкую кровать и улёгся с другого края, по-прежнему чувствуя скованность — даже раздеться не решился. Силясь совладать с вихрем мыслей и чувств, Карнистир разглядывал роспись на потолке, которая напоминала внутреннюю поверхность глубокой яшмовой чаши. Но вдруг все мысли разом смолкли от тихого шёпота: — Морьо, ты не спишь? — Нет, — он сам удивился, как это прозвучало: нервно и почти пугливо. — Тогда давай ляжем поближе друг к другу — если ты не против, конечно. — Ох, Илли… Ты уже не боишься меня? — теперь Карнистир не мог скрыть дрожь в голосе. — Наверное, боюсь немного… Но всё равно хочу быть рядом. Ты ведь поможешь мне прогнать страх? Задохнувшись от внезапного острого прилива нежности, Морьо не имел сил ответить — просто раскрыл объятия, и в то же мгновение Илли, перекатившись на постели, прижался к нему. Стало ясно, что он действительно сильно замёрз — Карнистир даже вздрогнул от неожиданности: — Ай, холоднолапый лягушонок! Ты как будто любовался Хэлеворном прямо из воды! — Согрей меня, мельдо. Ты ведь это умеешь лучше всех. На миг Морьо растерялся, но долгие раздумья были не в его характере. Он осторожно охватил ладонями лицо возлюбленного и принялся осыпать его легчайшими поцелуями. Сейчас он не боялся напугать Илли непрошеным порывом: его охватила нежность столь всепоглощающая, что в ней не оставалось места страсти. Он был весь заполнен сладкой тягучей истомой и хотел лишь делиться теплом с мельдо. Но под его пылающими губами кожа Илли по-прежнему оставалась прохладной. — Анаринья, что с тобой? Ты весь как ледышка и совсем не теплеешь. Садись тогда к камину, а я попрошу слуг принести горячего вина. — Я знаю более приятный способ согреться, — юноша высвободился из объятий, повернулся на бок и дразняще провёл рукой по бедру, задирая рубашку. Карнистир нахмурился и резко отстранился, отворачиваясь. — Илли, я не могу. — Ты больше не хочешь? — спросил Трандуил растерянно и как-то жалобно. — Не могу, — повторил Морьо, комкая одеяло. — Не могу даже думать об этом после… — он шумно выдохнул сквозь зубы и помотал головой. — Наверное, во мне тогда тоже что-то сломалось. Никто не может творить такое без вреда для души и тела. — Я понимаю, мельдо, — Илли вздохнул, а потом робко произнёс: — Но ведь тогда ты чувствовал желание? Когда начал бить меня… и кровь потекла, — он едва слышно всхлипнул и договорил: — Мельдо, если тебе это нужно, чтобы пробудить страсть, то я согласен — пусть так… Карнистир потрясённо уставился на него, не в силах вымолвить ни слова от стыда. И от ужаса при мысли, что Илли всё понимал тогда. Видел насквозь его мерзкую искажённую натуру, способную разжигаться от чужой боли. — Маленький, что ты такое говоришь? За кого меня принимаешь? «За тебя, Морифинвэ», — отозвалось в сознании голосом Макалаурэ. Но Илли молчал и просто глядел на Карнистира — печально и обречённо. Струйка крови стекла из носа, за ней другая; на обнажённом плече сам собой расползся глубокий порез, и такой же рассёк щёку. А потом юноша улёгся лицом вниз и больше не шевелился. Карнистир ахнул и схватил его руку. Она была холодной, как мрамор. И снова, как тогда, Морьо утратил всякую связь с миром сущим. Но в этот раз из мучительного забытья его вывела не сорванная с петель дверь, а крепкая ладонь на плече и знакомый голос: — Лорд Карнистир! — Финьялвэ, ты… — почти беззвучно выговорил Морьо и накрыл его руку своей. — Прости, что потревожил тебя, мой лорд. Но ты выглядел, как захваченный ужасным наваждением. Я бы даже решил, что это морок Врага, но не почувствовал присутствия тьмы. — Её здесь и нет, — безо всякого выражения ответил Карнистир. — Кроме той, что во мне. — Ты повторял имя Трандуила — не вслух, но я прочёл по губам. Позволю себе заметить, что когда я проходил мимо его комнаты, он не спал… Оцепенение Морьо тут же как рукой сняло: — Нет, здесь ему нечего делать! Но он всё ещё оставался во власти гнетущего впечатления, и Финьялвэ промолвил: — Надеюсь, ты не скажешь того же обо мне, потому что мне не хочется оставлять тебя одного. — Так не оставляй, — ответил Карнистир, пряча за грубоватым тоном отчаянную тоску по живому дружескому участию. Он почти ненавидел себя за слабость, но не готов был снова встретиться с призраком из видения. — Садись к столу, Финьялвэ. Угощу тебя напитком, который подарил мне Нарви, давешний гном. — Тот, который не желал платить? — Ну да. Он вёз доспехи в Дортонион, и ещё немного самородного золота, за которое мои дружинники хотели взять с него мзду. Он отказался платить, потому что самородки были искусно вплетены в его бороду и значились как украшения. Конечно, то была хитрость! Но дозволенная! А эти недоумки с заставы продолжали требовать откуп, и если бы я вовремя не вмешался, дело могло закончиться тяжким оскорблением. Мне и без того потом пришлось изрядно потрудиться, чтобы умиротворить досточтимого Нарви — да не оскудеют его рудники! Но он принял извинения, и даже отблагодарил меня этой бутылкой. Сказал, что в ней очень дорогой и редкий состав. Обычно гномы предпочитают пиво, но это какая-то особая настойка, приготовленная на одиннадцати травах и ещё каких-то подземных грибах. В высшей степени подозрительное пойло, конечно. Но уж точно не отравленное, так что в худшем случае нас просто стошнит. Карнистир поднялся с кровати и подошёл к буфету, открыл резные дверцы и достал бутыль тёмного стекла с двумя серебряными чарками. Выставив всё на стол, он без лишних церемоний сам пододвинул себе кресло и кивнул коменданту. Тот сломал сургучную печать на бутылке, особым жестом наложил пальцы на горлышко, и плотно притёртая пробка со скрипом вышла. В воздухе повис необычный запах — горький аромат трав мешался с запахом прелых листьев и гнилой древесины. Но начинать дружеское застолье оба не спешили — и не потому, что опасались пригубить «подозрительное пойло». Слишком уж необычное обстоятельство свело их этой ночью. В иное время Финьялвэ полагалось выждать, пока заговорит его господин, но сейчас он лучше владел положением и, несомненно, сознавал это. Морьо словно бы заново вспомнил, что кано много старше его. И старше даже его отца. Финьялвэ прочистил горло и серьёзно, даже как-то торжественно изрёк: — Мой лорд, я пообещал тебе не касаться ваших отношений с Трандуилом. И сейчас намереваюсь нарушить это обещание. Карнистир уставился на него — его растерянность была столь велика, что не оставляла места негодованию. В нём вдруг родилась безумная надежда, что их отношениям сумеет помочь «третья сила», беспристрастный взгляд извне. Да к тому же, столько переживаний обрушилось на него в последнее время — он не привык к такому напору. Потому желал хоть немного облегчить душу — но и боялся того, что может выйти наружу. А Финьялвэ, несомненно, был бы самым надёжным наперсником. Однако все эти соображения Феанарион оставлял при себе, так что кано был вынужден и дальше действовать на свой страх и риск: — Прости мне эту дерзость, но молчать нет больше сил: мне больно смотреть, как ты изводишься тоской по этому мальчику. Карнистир вздрогнул, но по-прежнему не знал, что ответить, и Финьялвэ продолжил осторожные речи, между делом разливая по кубкам густую жидкость цвета мха: — Мне мнится, он всё равно не ответит на твои чувства. Я наблюдал за ним, и, кажется, он в самом деле не доверяет тебе. Возможно, из-за дурной славы, которую разносят наши недруги. Если не ошибаюсь, Трандуил приближён к королю Дориата, а тот ненавидит Дом Феанаро. Говорить о дипломатии было проще, и Карнистир ухватился за удобный повод, чтобы вступить в беседу: — Нет, дело не в Синголло, — пренебрежительно отмахнулся он. — Он, конечно, никчёмный болван, прячущийся за юбкой жены, но в том, что Трандуил избегает меня, повинен лишь я сам. Ты второй раз говоришь о доверии, Финьялвэ. Оно было у меня, и досталось мне легко и без усилий… и столь же легко я его утратил. — А, так значит, он уже успел стать твоим другом? — Больше, чем другом. Он носит моё брачное кольцо. Прежде Карнистир произнёс бы это с гордостью и вызовом, как в беседе с Майтимо, когда брат упрекал его за связь с Трандуилом. Но сейчас признание прозвучало как упрёк самому себе: «…даже после всего, что случилось». Он отхлебнул большой глоток, едва не закашлявшись, поставил кубок и в упор взглянул на кано. Тот и в самом деле казался удивлённым сверх меры, но это сейчас было безразлично Карнистиру. — По вам никак нельзя сказать, что прежде вы были вместе, — Финьялвэ покачал головой. — Это оттого, что я отвожу глаза всем, кроме семьи, — хмуро пояснил Морифинвэ, — досужее любопытство мне ни к чему. Но тебе я хотел открыться, потому что братья слишком пристрастны ко мне, а некоторые вещи можно увидеть лишь отрешённым взглядом. И ещё потому, что мне не нужны назидания — я довольно наслушался их от Макалаурэ с Майтимо! На этих словах его кубок чуть громче стукнул о стол, а Финьялвэ понимающе прикрыл глаза. — Впрочем, нельзя сказать, что они были так уж неправы, — Карнистир отпил ещё терпковато-горькой влаги. — Я действительно перешёл все границы. И хуже всего то, что от этого пострадал невинный. — Трандуил… — Ты, верно, говорил ему, что моя грубость — только внешнее впечатление? Что в глубине сердца я добр и любезен, а дерзкие речи оставляю для тех, кто мне безразличен? — голос Морьо звучал развязно и насмешливо. — Я в самом деле всегда так думал, мой лорд, — не в тон ему ответил Финьялвэ, пожав плечами. — И сказал лишь то, что почитал за истину. — Так знай же, сын Айдакила — моё сердце обратилось к Трандуилу с самой первой встречи, и с того часа для меня не было никого ближе! Но обидел я его гораздо сильнее, чем когда-то — злосчастного кузена Арафинвиона на Большом Совете. — Значит ли это, что ты ранил своего друга не только словами? — осторожно спросил Финьялвэ. Карнистир издал резкий выдох сквозь сжатые зубы, и, опустив голову, продолжил изобличать себя: — Да, значит! И я был жесток с ним именно тогда, когда он оказался более всего уязвимым, когда был простёрт передо мной, раскрытый и беспомощный… когда нас не разделяло ничто! — он зажмурился, будто ослеплённый жгучим воспоминанием. — Признаться, мой лорд, вначале я подумал, что ты ударил мальчика в пылу ссоры, но, очевидно, ты говоришь о несдержанности иного рода… — с некоторым замешательством произнёс Финьялвэ. — Я и ударил его тоже… и не единожды. Но не это было самое худшее. Напряжение стало невыносимым, и Карнистир залпом осушил кубок до дна, а потом так же залпом выпалил мучительное признание: — Побоями я сломил его сопротивление, а затем силой получил то, что прежде получал как дар любви. Теперь ты вправе презирать меня, потому что иного я не заслуживаю. Финьялвэ побледнел и некоторое время молчал, видимо потрясённый. Затем поднялся и подошёл к высокому узкому стрельчатому окну, выходящему на северо-запад. Всё это время Карнистир сидел понурившись, ожидая беспощадного осуждения. Или даже того, что кано откажется служить лорду, запятнавшему себя бесчестьем. Наконец, тот промолвил: — Это воистину ужасающее деяние, но меня охватывает не презрение, а скорбь и ужас. Мне мнится, что Тьма становится сильнее. Ведь Враг совсем близко — в каких-то тридцати лигах… — Тьма внутри нас, ты же знаешь. И если бы даже Проклятый обитал в отхожем месте замка, это не оправдывало бы того, что я сделал. — Я не говорю об оправдании, потому что его не существует. Но пытаюсь хотя бы понять: почему ты, благородный принц нолдор, видевший свет Амана, не остановился перед столь чудовищным поступком? Что ты чувствовал, когда терзал несчастного мальчика? Который, к тому же, был твоим возлюбленным! От последних слов сердце Карнистира защемило ещё больнее. Он с силой провёл ладонями по лицу и ответил без утайки: — Я чувствовал одну лишь слепую холодную ярость. Которая не имела законной причины и разжигала себя сама. Это было как в Альквалондэ — тогда мы в полной мере не сознавали, что творим, потому что никогда прежде не убивали себе подобных. Не проливали невинной крови… Наша жестокость была бессмысленной. И оттого ещё более безжалостной. — Да, — помедлив, отозвался Финьялвэ. — Помню, что вначале происходящее казалось мне нелепой и безумной игрой, которая пробуждала в душе не задор, а злобу на соперника. Первым из тех, кого я убил, был русоволосый тэлеро, имевший при себе только нож для разделки рыбы. Но в нашей схватке рыбой стал он сам. По спине Карнистира пробежали мурашки. Мрачная тень прошлого коснулась двоих нолдор — их словно бы окутала могильная тишина. И совсем безжизненным голосом кано довершил своё откровение: — Он лежал на пристани в луже крови. Но глаза его были открыты, и мне казалось — он просто задумавшись смотрит в небо. Я даже не сразу понял, что причинил ему непоправимое зло. А когда понял, то лишь разъярился ещё сильнее: зачем этот эльда бросился под мой меч, не имея доспеха и настоящего оружия? Почему его сородичи просто не отдали нам корабли? Почему вынудили нас убивать их?! Так сильно было моё омрачение в той ужасной бойне… Карнистир сильнее сжал в руках серебряный кубок: податливый металл слегка прогнулся под пальцами: — Вот и я злился на Илли за его сопротивление. И тоже не представлял, каково ему приходится… до того я знал, что слияние тел приносит только радость, от которой даже боль становится удовольствием. — Но ведь его боль должна была быть невыносимой, — глаза Финьялвэ расширились. — Неужели он не кричал, не просил тебя прекратить? — Нет! Ни единого слова, ни единого звука! Он закрылся от меня непроницаемым аванирэ, и я не чувствовал его. А мне так хотелось… почувствовать, и я продолжал… до тех пор, пока не понял, что он отпустил фэа. О Элентари! Он закусил ладонь и скорчился, втянув голову в плечи, снова вспоминая во всех подробностях ту роковую ночь и своё неслыханное злодеяние. Ему ведь хотелось не только власти над юношей, как догадался Макалаурэ. И уж конечно, дело было не в простом желании соития — это он мог бы получить по согласию. Нет, Карнистира снедала жажда куда более сильная — и ужасная. Его роа тогда следовало зову фэа: пробить незримую преграду, достичь самых сокровенных глубин любимого существа — туда, где горит животворящее Пламя — и слиться с ним… или, скорее, поглотить — чтобы сделать своим навсегда. «С этого когда-то началось падение Бауглира…» И он снова и снова врывался в истерзанное нутро, усилием воли заставляя себя не замечать, как между их телами становится липко. А потом Илли лежал ничком — застывший, холодеющий и бесконечно далёкий; и Карнистиру стало так страшно, что он сам едва мог пошевелиться. Столько раз он видел смерть совсем рядом — ощерившуюся клыками, истошно визжащую, потрясающую зазубренным железом — но никогда в грохоте сражения не испытывал такого ужаса, как в звенящей тишине своих покоев. — И всё-таки, против обычая, Трандуил не умер, — задумчиво сказал Финьялвэ, возвращая своего лорда из воспоминаний. — Его фэа смогла примириться с роа — даже подвергшимся столь жестокому надругательству. — Может статься, это оттого, что наша любовь изначально не подчинялась обычаю, — пробормотал Карнистир. — Счастье, что Илли нарушил его и в этом. — Несомненно, такому нарушению можно лишь радоваться, — согласился Финьялвэ. — И ещё — после всего с ним был Макалаурэ, — тихо прибавил Морьо, и кано склонил голову в молчаливом почтении. — Я навсегда в долгу перед братом за его помощь. Пусть он и осыпал меня упрёками, и не разрешал видеться с Илли… — Полагаю, это было не ради твоего наказания, а ради спокойствия мальчика, — пожал плечами кано. — Знаю, Финьялвэ. Но тогда я думал лишь о том, чтобы увидеть мельдо… каким он стал из-за меня. Я ведь не осмелился даже взглянуть на него сразу после того, что совершил. Просто сидел рядом без единой мысли, скованный страхом… а сегодня это вернулось опять. — Я сразу понял, что с тобой творится что-то неладное. Значит, то были призраки прошлого? — Не просто призраки: я будто перенёсся в ту ночь. И то, чего я малодушно избегнул, всё равно настигло меня: я увидел Илли — бесчувственным, в крови… Впрочем, и Макалаурэ тогда показал мне в видении все последствия моего изуверства. Я едва смог вынести это зрелище — вместе со знанием, что я тому причиной. Но мне всё равно хотелось взглянуть на него — хоть краем глаза… и не отворачиваться. Финьялвэ сокрушённо покачал головой. — То, что в тебе говорила вина, понятно. Но всё же Трандуилу вряд ли было бы полезно это посещение. — Потому-то Макалаурэ и пообещал, что если я и дальше буду ломиться в его покои, то он позовёт стражу и меня выставят из Химринга. Вольно же братцу было распоряжаться в чужом замке! Но он знал, что Майтимо его поддержит: они всегда были заодно, — Карнистир невесело усмехнулся. — Лорд Морифинвэ, — осторожно начал Финьялвэ, — мне не даёт покоя один вопрос: что могло послужить поводом для такой неоправданной жестокости? Ведь, как я понял, Трандуил делил с тобой ложе по доброй воле? — Я был одержим не похотью, а ненавистью. Разозлился на него из-за сущего пустяка, который тогда мне казался непростительным, и велел убираться прочь. Ждал, что он просто убежит в свои покои, но он решил уехать совсем. Оставить меня. — Но позволь, мой лорд — разве это не было законное право Трандуила? Или ты рассчитывал, что он из любви к тебе будет кротко сносить любые обиды? — Я тогда совсем не думал о его чувствах, — это бесхитростное признание обнажило корень зла, и Карнистир снова почувствовал себя искажённой тварью. — Мне хотелось просто выплеснуть гнев, излить тот яд, что копился внутри — давно, ещё с Амана… А когда увидел, как он уходит — будто всё выжгло внутри. Наверное, что-то подобное испытывал отец, когда обнаружил, что Камни похищены. Только моё сокровище покидало меня само. И мой гнев обрушился на него. — И ты… — Я не позволил ему уйти, — просто и страшно сказал Морьо. — Остальное ты уже слышал. Командующий снова замолчал, потирая подбородок и явно о чём-то раздумывая. — Что ж, лорд Морифинвэ, если дело обстоит так, как ты говоришь, я должен поведать нечто важное, как бы ни было это неприятно для тебя. — Это связано с Илли? — вскинулся Карнистир. — К Мандосу приятности, говори сейчас же и без утайки! — Твой друг сильно тяготится жизнью здесь. Прежде я полагал, что его тревога и дурные сны имеют иные причины, но твой рассказ мне всё объяснил. Нет сомнений, что Трандуила по-прежнему мучит прошлое. И рядом с тобой ему не становится легче — скорей уж наоборот. Тоска и страх толкают его уехать, но столь же сильно он не желает, чтобы ты узнал о его намерениях. Вчера я наблюдал, как он глядит с балкона западной башни в сторону Дориата. И от него исходило такое отчаяние, что в какой-то миг я перепугался — казалось, он готов просто шагнуть через ограждение, лишь бы обрести свободу. — Что?! Почему я узнаю об этом лишь сейчас? — вскричал Морьо; кровь, разогретая гномьей настойкой, опаляла ему щёки. — Потому что я уважал пожелание гостя, — с достоинством ответил Финьялвэ. — Он попросил меня ничего не говорить тебе. Однако теперь я вижу, что важнее было его невысказанное пожелание. И вижу также, что у него были веские причины молчать. — О Пресветлая, его единственной причиной был я! Всё это время он боялся, что тот кошмар повторится… что я опять попытаюсь удержать его, как тогда… — из груди Карнистира вырвался звук, похожий на рыдание. Кано ничего не ответил и отвернулся в сторону, предоставив своего господина суду его совести. — Нет, Финьялвэ, я не уподоблюсь себе прежнему! Ни дня, ни часа я не стану больше мучить того, кто мне дорог. На рассвете я уеду, но сперва напишу письмо, а ты передашь его Трандуилу. — Исполню в точности, мой лорд.