После боли

Накануне Илли не видел Карантира целый день, но если прежде это пробудило бы в нём нетерпение и страсть, то сейчас он чувствовал облегчение и сам ужасался этому: «Раньше я бы места себе не находил без него… а теперь так даже лучше и спокойнее. Прямо как с этим докучливым Финьялвэ, от которого хочется поскорее избавиться. Будто стираются различия и оттенки, и остаётся только липкая серая скверна, подобная паутине мерзкой Унголиант. И так же поглощающая свет — свет моей любви». Он вспомнил, как вспыхивали в нём радость и предвкушение при встрече с мельдо, и затосковал ещё пуще: «Неужели это больше не вернётся никогда?» От тяжёлых мыслей его отвлёк стук в дверь и прикосновение другого разума: «докучливый Финьялвэ» был лёгок на помине. Впрочем, Илли дал разрешение войти, и командующий шагнул на порог. — Доброго утра, Трандуил — да возрадуемся новому рассвету! У меня есть новость для тебя: ещё до восхода солнца лорд Морифинвэ отправился в Белегост и просил передать тебе письмо. Сердце Илли забилось чаще. Он взял свиток, скреплённый личной печатью Карантира, — так нерешительно, будто боялся, что он рассыплется у него в руках — и положил на столик. — Благодарю тебя, друг. — И ещё я хотел бы извиниться перед тобой за вчерашний разговор. Я не вправе был упрекать тебя, и это было неподобающей вольностью с моей стороны. Да и просто жестоко. — Всё в порядке, Финьялвэ. Я понимаю, ты ведь хотел как лучше для Морьо. — Я обязан был прежде думать о тебе, потому что ты дорогой гость в этом замке. К тому же, мой лорд — давно взрослый эльда, который и сам может разобраться со своими личными делами. Мне действительно не следовало вмешиваться в ваши отношения. Трандуил насторожился — и не напрасно, потому что кано был откровенен с ним: — Во избежание любых недомолвок: я знаю о том, что связывает вас. И о том, что произошло между вами. Илли ахнул и весь замер на вдохе — ему захотелось провалиться сквозь землю. А Финьялвэ поспешно прибавил: — Прости, что смущаю тебя, Трандуил, но по долгу чести я обязан признаться тебе, что владею этой тайной. А если ты беспокоишься за мою деликатность и благонадёжность — могу лишь сказать, что ни разу не давал повода в них усомниться. Иначе лорд Морифинвэ не приблизил бы меня к себе. Илли шумно втянул воздух сквозь сжатые зубы, немного успокоился и ответил: — Я верю тебе, друг. И вижу, что Морьо очень полагается на тебя. — Да, — с достоинством кивнул Финьялвэ, — я не только его преданный слуга, но и, некоторым образом, поверенный в делах. Когда вы приехали, я сразу понял: что-то гнетёт его. Но приписывал это… иной причине. А вчера он, должно быть, совсем изнемог под бременем совести и, чтобы облегчить душу, повинился передо мной. После чего и написал это письмо. Трандуил покусал губы, бездумно потянувшись за свитком, и отдёрнул руку. — Ты, должно быть, стыдишься того, что случилось, — полуутвердительно изрёк кано. Лицо Илли вспыхнуло — ему снова захотелось спрятаться от чужих глаз. Финьялвэ горестно покачал головой: — В высшей степени отвратительное деяние: оттого, что предаёт позору невинного, разрушает священный союз фэа и роа. Было бы справедливо, если бы только преступник стыдился своего беззакония. Но вы теперь несёте это бремя оба. Илли не знал, что на это ответить. А Финьялвэ продолжал: — И хотя я не имею ни права, ни желания говорить плохо о моём господине… — Конечно, не говори, друг! Мне и самому неприятно было бы слушать такое… ой, прости, что перебил! — …но безусловно осуждаю содеянное им, — ровным тоном договорил кано. — Оно потрясло и ужаснуло меня. Не представляю, как он мог поступить так с тобой. Никто не заслуживает подобного, а ты — менее всех. Ведь ты любишь его? Даже сейчас? Илли молча кивнул. — И боишься тоже? Юноша снова ответил кивком. А потом, отвернувшись к окну и обратившись взглядом к зеркальной глади озера, словно пытаясь проникнуться её спокойствием, спросил: — Морьо не объяснил, почему… — Лишь повод, но не причину. Что и понятно: для такого злодейства не может быть никакой естественной причины. Только безумие и искажение. «Наша любовь — тоже искажение», — с горечью подумал Илли. Но про безумие Карантира думать было ещё тяжелее. И так хотелось поверить, что мельдо просто попал под власть неодолимых сил. — Наверное, всё дело в проклятии вашего народа… а у Морьо есть ещё и Клятва. — Да, Трандуил, это в самом деле ужасная ноша. Я, хоть и не давал Клятву, но постоянно ощущаю на себе клеймо братоубийцы, злосчастье и недобрые мысли. Когда начинаешь подозревать в каждом чужаке врага… — Финьялвэ не закончил фразу, и это было очень нехорошее умолчание. — Однако не забывай: лорд Карантир не единственный находится в таком положении — этот рок разделяют шестеро его братьев. И никто из них покуда не совершил подобного. «Значит, источник зла в самом Морьо», — Трандуил совсем пал духом. А Финьялвэ меж тем продолжал развеивать его надежду: — Знаешь, сын Орофера, я никогда не винил судьбу или Силы Мира за умышленное зло, причинённое кем-то из моих сородичей. По счастью, и лорд Морифинвэ так не делает: по крайней мере, за это его можно уважать. «Уважать?! Мучителя и насильника?» — неожиданно Трандуила окатила жаркая волна гнева. Хорошо, что он по-прежнему стоял спиной к кано, и тот не мог прочесть всей меры чувств на его запылавшем лице. Вместо этого Финьялвэ деликатно заметил: — Тебе, верно, хочется скорее прочесть письмо лорда. Поэтому не смею далее отвлекать тебя. Когда кано вышел, Илли, борясь с волнением, сломал печать и развернул свиток, исписанный мелким угловатым почерком Карантира. Тщетно он пытался успокоиться — с каждым прочитанным словом кровь сильнее стучала в висках: «Илли ванимельдо, я знаю, что тебе плохо со мной. Теперь — знаю. Как и причину твоего молчания. Манвэ свидетель — больше всего на свете я хотел изгладить пережитый ужас в твоей памяти. А не воскрешать его заново, будь я неладен! Мне невыносимо думать, что ты продолжаешь терзаться из-за меня. Не желаю причинять тебе ещё больше боли, анаринья. И если душа твоя по-прежнему неспокойна — ты волен уехать в моё отсутствие, ничего не объясняя. Я пойму, Илли. И не стану удерживать даже в мыслях. Ты стал частью моей жизни, и при мысли о разлуке я не могу унять отчаяния. И всё же моё отчаяние больше не навредит тебе — клянусь в том памятью отца. Если понадобится что-то в дорогу, Финьялвэ добудет всё потребное». — О Морьо, — только и смог вымолвить Илли. Волнение было так сильно, что он почувствовал слабость в ногах и опустился в кресло, не заметив, как свиток выпал из рук. Волна противоречивых чувств захлестнула юношу. Его одолело страстное искушение воспользоваться предоставленной свободой, но тем острее напомнила о себе привязанность к мельдо: «Он готов отпустить меня… разве это не свидетельство истинной любви? Нет, Морьо не заслужил, чтобы я убегал от него, как госпожа Арэдель от своего жестокого мужа». Удивительно, но на сей раз голос беспощадного обвинителя смолчал. И Трандуил счёл это хорошим знаком.