После боли

В маленьком лагере закипела работа: Трандуил взял походные меха и отправился к роднику, пока Морьо принялся нарезать коренья, а близнецы — освежёвывать добытую дичь. Но это занятие ничуть не помешало им удовлетворять своё любопытство. — Вы что, больше не близки с Илли? — спросил Тельво. — С чего ты взял? — резко обернулся к нему Карнистир. На это рассудительно ответил Питьо: — Раньше между вами только что искры не вспыхивали, а сейчас — словно прозрачная ледяная корка Хэлкараксэ. Вы почти не прикасаетесь друг к другу. — Ох, Морьо, — подхватил младший близнец, — только не говори, что наш правильный Нельо всё-таки заморочил тебе голову обычаями и приличиями! — При чём тут Нельо? — Карнистир уже начал закипать от гнева. — Если хотите знать, ему самому сейчас не до приличий — на празднике Середины Лета он был просто неприлично счастлив, когда они под столом толкались коленками с Финдекано, словно ошалевшие подростки. Он вспомнил, как раздражали его на пиру эти любовные игры, незаметные постороннему глазу. В иное время он бы порадовался за брата с кузеном, но в тот миг ревность уже отравила ему душу и вид чужого счастья лишь сильнее разжигал злость и досаду. Которые вскоре должны были безжалостно обрушиться на ничего не подозревающего Илли. В который уже раз Карнистир мысленно взвыл. Тельво воскликнул: — Что? Финьо наконец-то сумел достучаться до нашего твердокаменного братца? — Видимо, так, — дёрнул плечами Морьо. — Во всяком случае, Майтимо решился с ним объясниться, и судя по всему, объяснение прошло к обоюдному удовольствию. — Вот уж удивительная и отрадная новость! — Да, и если хочешь знать, без моего внушения там не обошлось. Так что кто ещё кому заморочил голову. — Ай, Морьо, да ты стал сводником! — рассмеялся Тельво. — Заткнись. — Ну хорошо, назовём это «воссоединитель любящих сердец»! — не унимался Питьо. Карнистиру сделалось совсем тоскливо. Он помог старшему брату обрести счастье — а всего лишь несколькими днями позже разрушил собственное. «Я скорее уж истязатель любящих сердец». Хорошо, что близнецы не заметили его мрачности: «для них я и так всегда был Тёмным — ничего нового». Покончив с разделкой тушек, они изъявили желание прогуляться по окрестностям — ложбина полого спускалась к небольшому озеру — и растворились за деревьями. Карнистир принялся насаживать мясо на вертела, а немного погодя вернулся и Трандуил с водой. — Кажется, теперь нам не придётся жевать коренья, раз такой искусный кулинар взялся за дело! — хихикнул он, скидывая с плеч меха и укладывая их недалеко от костра. — А я спугнул лисицу: она приходила на водопой. — Удивительно, что она не признала своего сородича, лисий ты детёныш! — Это потому, что от меня пахнет дымом. И вовсе я не детёныш, забыл? — что-то резкое, обидчивое прозвучало в его голосе, и Карнистиру совсем расхотелось шутить. — Нет, мельдо, — ответил он глухо. — Не забыл. «Ничего». Трандуил замолчал на несколько мгновений, а потом заявил: — Кролик и куропатки, конечно, прекрасный обед, но я больше хочу рыбы. Пойду поставлю верши. Надеюсь, хотя бы пара плотвичек туда заплывёт. «Он не хочет оставаться рядом со мной», — подумал Карнистир, но изобразил вымученную улыбку: — На четверых этого будет маловато. К тому же, мои братья прожорливы, как птенцы, хоть давно и вылетели из гнезда. — А куда они подевались? — Вот уж не знаю. Но не сомневаюсь, что времени даром они не теряют. Илли заметно смутился — он явно не забыл, что рассказывал Морьо о близнецах. Но тут же рассмеялся: — Понятно, они хотели оставить тебя одного возиться с обедом! А теперь и я тебя оставляю… — вдруг он запнулся, и смех тут же умолк. А уж Карнистиру и вовсе стало не до смеха: такой болью отозвались в нём эти нечаянные слова. И ещё больнее стало от побледневшего лица мельдо, который принялся сбивчиво оправдываться, будто в самом деле был в чём-то виноват: — Ну то есть, не насовсем, конечно… — Я понял, Илли, — лишь неимоверным усилием Карнистиру удалось не выдать своих чувств. — Я справлюсь сам, не беспокойся. Однако Трандуил не двинулся с места и продолжал потерянно смотреть на него. Морьо хотел что-то прибавить, но все слова вылетели у него из головы, поэтому он тоже замер молча. Повисшая тишина резала словно нож, а прервать её не было сил: мысли путались и тут же гасли, даже не успевая воплотиться в звуки речи. И тогда, онемевший, оглушённый, он обратился к зрению фэа. И то, что открылось этому зрению, ужаснуло его: связь между ними, прежде живая, горячая и пульсирующая в едином ритме, была теперь как ржавая цепь. Которая вдруг лопнула — это Илли отвернулся и зашагал прочь, подхватив верши. Сознание Карнистира прояснилось, но на сердце легла чёрная тоска. Какое-то время он продолжал стоять неподвижно, а потом с огромным трудом стряхнул с себя тяжесть и снова взялся за вертела. Руки его дрожали.