После боли

Карнистир в лагере тоже не терял времени, переворачивая вертелы. За этим занятием его застали вернувшиеся Амбаруссар — посвежевшие, бодрые и так нескрываемо лучащиеся довольством, что Морьо всего перекосило. — А где Илли? — спросил Тельво. — Собирался на озеро, поставить верши. — На озеро? — близнецы переглянулись и хихикнули. — Ну тогда он, пожалуй, мог там задержаться. Надеюсь, мы не слишком его засмущали. — Да балрог вас побери, извращенцы! — не выдержал Морьо. — Вы можете соблюдать хотя бы подобие приличий? Вы калаквэнди или горные козлы, спаривающиеся прямо посреди равнины? Пропустив мимо ушей занятное нолмэ о животном мире, Питьо сказал: — Эй, не кипятись так, братец. Поучить нас приличиям можно и потом, а пока мальчика нет, мы хотим сказать кое-что важное. — И что же такое вы про него открыли, что неизвестно мне? — с напускным ехидством спросил Морьо, скрывая настороженность. — Он томится по тебе. Душой и телом. — Он что, сам вам это рассказал? — Конечно, нет! Но поверь, это чувствуется. — Это вы всегда томитесь, но не нужно судить о других по себе! — Дело не в нас. Просто мы видели его. Там, на озере, когда… занимались друг другом. Он наблюдал за нами и в незримом мире весь горел алым светом — жарким, влекущим, источающим страсть. Но желал он не нас. — Тебя, Морьо, — прямо заявил Тельво. — А ты мучаешь его своим отчуждением! Карнистир возвёл очи горе: — Вы даже не понимаете, о чём говорите, пустоголовые болтуны. — А что же тогда мешает вам… — Довольно этих пересудов, — Морьо резко встал. — И не смейте больше лезть в мои дела! «Вечно они лезут в мои дела», — вспомнилась ему фраза, брошенная Трандуилу в запале ссоры. Тогда Макалаурэ всего лишь пытался предотвратить близившуюся грозу, но ярость Карнистира уже успела разгореться, и вмешательство брата ничем не могло помочь — только сильнее распалило его бешенство. «А чьей помощи ты ждал?» — вдруг подумалось Морьо, когда он пробирался к озеру, чтобы пригласить Трандуила к трапезе. Этот вопрос был внезапным, будто исходил от невидимого собеседника… которого он знал слишком хорошо. И не удержался от мысленного ответа, даже понимая, что говорит с пустотой: «Уж точно не твоей, Вала Ирмо. Всё, что ты мог — одурманивать и усыплять». И тут же снова накатило жгучее раскаяние: «Меня и следовало усыпить… навечно, чтобы Илли не пострадал». Погружённый в тягостные думы, он едва ли не носом к носу столкнулся с Трандуилом. Взгляд сразу выхватил мокрое лицо, потемневшие влажные волосы, прилипшие ко лбу… и проблеск испуга в глазах юноши — почти мгновенно угасший, но не укрывшийся от Карнистира, так что ему стоило труда выдержать непринуждённый тон: — Ты купался, мельдо? — Нет, просто освежился немного. Ты пошёл искать меня? Всё хорошо, не тревожься. — Что-то ты очень бледный. — Наверное, проголодался. Ничего, сейчас подкреплюсь обедом — ты же дожарил мясо? — выпью немножко с вами, и снова буду алей зари! В голосе Илли послышались озорные нотки, и улыбался он почти как прежде — беззаботно и чарующе. На какой-то отчаянный миг Карнистиру показалось, что мельдо исцелился (не зря ведь говорили, что благая сила Ульмо течёт в жилах Арды), и он не сдержал порыва нежности: — Ты такой красавчик, когда разрумянишься! Но улыбка Илли тут же погасла, и в который раз Феанарион проклял себя за несдержанность.