После боли

Трандуил заметил Карантира, когда он уже подошёл совсем близко — хотя скрывающих чар на нём не было — и вздрогнул от неожиданности. — Не бойся, это я. Хотя, наверное, и не очень похож на свой парадный портрет. Он уселся к огню, рядом с Илли. Тот протянул руку к наливающемуся кровоподтёку — и всё же не решился прикоснуться. — Ох, Морьо! Ты ушибся? Карантир мрачно усмехнулся. — Скорее уж, меня ушибли. — Лорд Амрод, да? — потупился Илли. — Он самый. Впрочем, если бы мне досталось от Амраса — разница была бы невелика. Его тон по-прежнему был насмешливым, но Трандуилу сделалось ужасно неловко: — Я ничего не рассказывал ему, просто так вышло… Он сам догадался. — Если бы и рассказал, я не посмел бы упрекнуть тебя за это. Илли пожал плечами: — Я просто не смог бы говорить о таком… ни с кем. Даже отцу с матушкой не открылся бы. И не потому, что стыдно, а чтобы им не было больно за меня. — Понимаю, — потухшим голосом сказал Карантир. — Я сам извёлся в те дни — не мог ни есть, ни спать. Только не думай, что я пытаюсь тебя разжалобить! — поспешно добавил он. — Просто поверь: всё то время, что ты лежал… раненым, мои мысли были обращены к тебе. И во всём Эа для меня не было ничего важнее тебя! — Я знаю, Морьо. И ни разу в том не усомнился. Но к ужасу Илли, в его сознание снова ворвался голос, до того молчавший несколько дней: «Когда он принялся тебя истязать, не слишком-то ты был ему важен!» Чтобы отогнать дурные мысли, он выпалил первое, что пришло в голову: — Кажется, наше путешествие вышло не очень удачным? — Это почему же? — Ну… из-за меня ты рассорился с братьями… — сказал Трандуил чуть виновато. — Не говори глупостей. Будто я мог рассчитывать на их любезность после того, что натворил! И мы всё равно помиримся — рыжие негодники, хоть и невыносимы порой, но отходчивы. Так что о них я не беспокоюсь и тебе не советую. — Хорошо, Морьо, я не стану. Но тебе, наверное, всё равно неприятно выслушивать осуждение от братьев? — Приятного мало, конечно, — Карантир усмехнулся своей привычной ухмылкой. — Каждый из них почёл своим долгом поведать мне, какой я мерзавец. Сначала Маглор, потом Маэдрос, теперь вот Амбаруссар. А Келегорм и Куруфин просто ничего не знают — иначе и они присоединились бы к этому хору семейного порицания. И, уже не ухмыляясь, он договорил — жёстко и горько: — Но ведь я и правда мерзавец. А порицание — это меньшее из того, что я заслужил. Илли опустил голову и ничего не ответил. Они немного посидели так, пока тишина, упавшая между ними, не стала душной и тревожной, будто перед грозой. Тогда Морьо нарушил молчание: — Братья всё равно не отвернутся от меня. Если бы только я был так же уверен в примирении с тобой! И в твоём прощении. — Но я ведь совсем не против примирения, мельдо! — воскликнул Трандуил. — И уже простил, правда! — Нет, Илли. Я вижу, что нет. Мы всё сильнее отдаляемся друг от друга. Теперь я не могу даже поцеловать тебя перед сном, потому что вижу — ты не хочешь этого. — Морьо, ну зачем ты так? Я не отталкиваю тебя, просто… Но Трандуил не нашёлся с объяснением, потому что понял: Карантир чувствует то же самое. Они действительно становятся всё более чужими друг другу. Тоска затопила его сердце, как мутная застоялая болотная вода. Впрочем, погрузиться в неё с головой юноше помешал Морьо, явно чувствующий его настроение: — Ладно, поехали домой. Если только ты не хочешь догнать моих братьев или повернуть в Дориат. Илли понял: сейчас Карантир не подшучивает над ним — он и в самом деле готов к такому решению. И так же серьёзно ответил: — Ни того, ни другого я не желаю. И вернусь с тобой в Таргелион. Морьо улыбнулся ему, и эта благодарная улыбка была совсем непохожа на его обычную издевательскую усмешку. Илли ответил ему потеплевшим взглядом и вернулся к лагерю. Там он занялся укладкой седельных сумок, куда отправились огниво, посуда и непочатые бутылки с вином, которые оставили Амбаруссар — не пропадать же было добру! Карантир подозвал Морвиньона с Нильвэ и принялся их навьючивать. Они выбрались из лощины и поехали по всхолмью — травы с шелестом ложились под ноги коней. Печаль так и не покидала Трандуила, хотя он всё равно был благодарен возлюбленному за эту поездку и близнецам за дружескую компанию. «Никто не виноват, что всё так вышло». — Что-то случилось, мельдо? — прервал его размышления Морьо. — Ничего особенного… правда ничего! И уж точно ничего плохого — просто я думаю о твоих братьях. Жаль, что мы провели с ними мало времени. Они такие красивые, весёлые, влюблённые… и так славно смотрятся вместе! — Вместе? — поднял бровь Карантир. — Когда резвятся нагишом, ты хочешь сказать? — Ну да, — покраснел Илли, — я застал их там, на озере. — Вот же бесстыжие щенки, — прищёлкнул языком Морьо, — готовы валять друг друга, не стесняясь посторонних взглядов. Они ведь знали, что ты за ними подсматриваешь… — Я не подсматривал! — вдруг надсадно выкрикнул Илли: его словно кипятком окатила внезапная волна ярости. Он даже сам себе испугался — никогда прежде не испытывал такого бешеного гнева — резко осадил коня и соскочил на землю. Карантир тоже спешился и растерянно моргал: — Илли, прости, я совсем не то имел в виду… ох, какой же я болван! Но на сей раз извинение не успокоило Трандуила — он весь дрожал от злости и ещё более мучительного чувства, которому он не мог подобрать названия, но оно явственно напоминало ему о той ночи. — Я не подглядывал за лордами близнецами, — сказал он уже тише, изо всех сил стараясь сдерживаться. — Увидел их случайно, когда ходил ставить верши. И не смог отвести глаз — такие они были прекрасные, радостные, полные жизни! Словно воплощённая Весна Арды, про которую рассказывала ториль Мелиан. Я сразу представил, как бы изобразил их на холсте… — А ещё я почувствовал, как сильно мне не хватает… — Илли не хватило духу закончить фразу. — Вспомнил, как нам было хорошо вместе… но тут же вернулось и плохое. Мне сразу сделалось так мерзко, как будто я в орочьих отбросах вывалялся… и вот тогда стало стыдно глядеть. Но ведь это неправильно! Как чья-то любовь может причинять позор и унижение? Ни единый мускул не дрогнул на лице Карантира, когда он слушал эту горькую исповедь, но по щекам текли слёзы, которых он, казалось, даже не замечал. — Моя любовь проклята, как и я сам. Трандуил промолчал, и повисшая тишина была столь невыносимой, что Феанарион заговорил снова: — Если бы ты сказал, что я тебе отвратителен, я бы встретил это с готовностью. Но теперь себе я отвратителен вдвойне — потому что запятнал тебя скверной, в которую рухнул сам. Опорочил то светлое, что нас связывало… отравил твою душу незаслуженным стыдом. От этих слов Трандуил всё яснее сознавал то страшное разрушение, причиной которому стал Карантир. Он будто заново провалился в прошлое, взгляд его застыл: — Когда ты велел мне убираться, я думал, ничего хуже быть не может… Морьо скрипнул зубами. Он вспомнил то единственное обречённое «Нет», вырвавшееся у Илли, когда он понял, что спасения не будет. И как тьма торжествующе взревела в нём «Да!» — и вторглась в поверженную крепость. Храм фэа был поруган и осквернён — драгоценная, дивная телесная форма, которая так влекла и восхищала, и дарила восторги им обоим. Он бездумно сломал это хрупкое совершенство — свой Кулуриэн. Сломал необратимо, и тот никогда уже не станет прежним. Вынырнув из воспоминаний, он заговорил: — Илли, ты можешь высказать мне всё, что у тебя на душе. Всё, что думаешь и чувствуешь. Клянусь, я не стану оправдываться, ни единым словом не возражу! Даже если ты станешь проклинать меня и сравнивать с морготовой тварью — я приму это. Продолжай, прошу тебя. Но вновь между ними сгустилась мертвенная тишина — даже звуки природы стихли. Через несколько мучительных минут Морьо не выдержал: — Илли, скажи что-нибудь, не молчи. — Мне трудно говорить: я как будто змею проглотил, — жалобно сказал Трандуил, поднеся руку к горлу. — И теперь правда чувствую себя отравленным… — Мельдо, я не знаю, что ещё сделать, чтобы ты простил меня, — выдохнул Карнистир. — Я вижу, Морьо! И ценю то, что ты делаешь… как заботишься… Но всё равно не могу… Не могу!!! Феанарион вздрогнул: прежде Илли кричал от страсти или от восторга, но никогда — с такой истовой мукой. Теперь же Морьо чувствовал боль его сердца, переполненного ядом, которому не находилось выхода. — Я думал, что сумею простить… что достаточно просто захотеть этого, и всё получится. Но моя боль сильнее меня. Она возвращается снова и снова, и заполняет меня целиком. Как раньше заполняла любовь, когда мы были вместе… «Мы и тогда были вместе», — понял вдруг Карнистир с ошеломляющей ясностью. Это и вправду было похоже на любовное слияние, только словно бы отражённое в кривом зеркале. Он вспомнил слова Майтимо об искажённых и лишь теперь понял ужасную истину, заключённую в них. «Нельо знал, о чём говорит — он ведь узнал порождений Врага ближе, чем любой из нас… они и правда когда-то были подобны нам!» А Илли будто откликался на его мысли: — Морьо, я не могу так больше… со мной что-то страшное творится, что-то дикое… так много ненависти, что она не помещается во мне, раздирает меня изнутри! Наверное, так Враг и создавал орков из наших перворождённых родичей: причинял им какую-то невыносимую боль, и они портились от неё. — Илли, прошу, не говори так! — кровь отлила от лица. — Это я повинен в содеянном, и вся мерзость на мне одном! Если бы ты тогда пришёл к Намо… и я вслед за тобой, он бы осудил меня навеки, а тебе даровал бы исцеление и утешение. — Я ранен так глубоко, что даже Владыка Мёртвых может оказаться бессилен меня исцелить. Но проверить это возможно лишь одним способом. Карнистир похолодел: — Мельдо, не говори так! Гони эти мысли, не допускай их в сердце! Хочешь, я позову Маглора? Он наверняка сейчас на своих Вратах, но на заставах пока спокойно — думаю, он не откажется приехать… — Нет, Морьо, — остановил его Трандуил. — Лорд Канафинвэ спас меня чудом, а чудо невозможно повторить. — Но будет много других! Ты совсем ещё юный, и впереди у тебя столько нового, удивительного, неизведанного — вся жизнь, Илли! И ведь тебя люблю не только я, но и сама Арда — ибо невозможно тебя не полюбить. Такого радостного и открытого, и лёгкого, как… солнечный блик на глади озера, как кленовый листок, танцующий в воздухе… — Я был таким! — голос Трандуила зазвенел отчаянием. — До того, как ты всё испортил. Испортил… меня, — докончил он совсем тихо. Морьо запрокинул лицо к небу, в котором беззаботно чертили стрижи, и устремил распахнутый взгляд прямо на солнце, будто хотел ослепить себя. Словно плетью хлестнуло по глазам, но он продолжал глядеть в беспощадное белое сияние. И, обнажив зубы в страдальческом оскале, безжизненным голосом произнёс: — Да, ты прав, Илли. Я подбил тебя на самом взлёте, как вспорхнувшую птицу. Безвозвратно лишил тебя невинности, беспечности и чистоты юности, и ты никогда мне этого не забудешь. Но если тебе невыносимо дышать одним воздухом со мной — тогда убей лучше меня. Он, наконец, зажмурил обильно слезящиеся глаза, закрыл их ладонями и рухнул на колени. Странное дело, но от слов Карантира у Трандуила отлегло от сердца и больше ему не хотелось кричать. Он лишь вздохнул устало и ответил: — Ты безумец, Морьо. Так легко говоришь о смерти… Хотя, наверное, это в обычае у вас, голодрим — вы мало дорожили своими жизнями и благодаря этому совершали великие деяния. — Ни к чему дорожить тем, что было проклято и обречено. А мы с братьями, к тому же, принесли Клятву, и всем нам теперь грозит участь похуже смерти. — Морьо, я всё понимаю про твою семью и уважаю вашу историю. Но я простой мирный синда, и мне неведомы жестокие страсти, что снедают вас. «Были неведомы, пока их не пробудил этот проклятый голда. Скоро ты станешь таким же помешанным, как он!» — в этот раз голос был особенно ясным и неприкрытая злоба звучала в нём. Мысленно призвав Возжигательницу Звёзд, юноша снова обратился к Морьо: — Неужели ты думаешь, месть принесёт мне облегчение? «Почему бы тебе не проверить?» — не унимался голос, и Илли с каким-то отстранённым ужасом почувствовал, как его рука ползёт к рукояти кинжала. Один удар под лопатку — и он никогда больше не увидит своего обидчика. «Он мой возлюбленный, и это важнее!» — юноша зажмурился и скрипнул зубами, борясь с невидимым врагом. Но Морьо будто вторил коварному советчику: — Ты сможешь проверить это сам. Прямо здесь и сейчас. Я только отошлю Морвиньона подальше отсюда — иначе он затопчет тебя. И тогда Илли, изнемогший под двойным натиском, снова закричал, надрывая горло: — Нет! Нет! Замолчи, я не стану тебя слушать! — уже не понимая, к кому обращается. Карнистир, опомнившийся и осознавший вдруг, на что толкает возлюбленного, сам был близок к отчаянию: — Илли, ты моё солнце! Прости, я ничего не скажу больше, только не терзайся так, умоляю! Дыши глубже, я сейчас достану флягу, попьёшь воды, успокоишься хоть немного… Он вскочил с земли и начал отстёгивать с пояса фляжку, но никакие слова и действия не могли остановить бурю, разразившуюся в душе Трандуила. Он уже совершенно не помнил себя и просто дал волю безудержному шквалу, рвущемуся из самой глубины фэа: — Морьо! Любимый, жестокий Морьо, что ты сделал со мной? Что ты сделал с нами?! Этот крик насквозь пронизал душу Карнистира, и тут же Илли бросился прочь, вниз по склону. А сын Феанаро, застыв на месте, будто пригвождённый, смотрел ему вслед, пока тень между деревьев не скрыла последний промельк. Тогда он тяжело опустился на траву и зарыдал уже в голос, содрогаясь всем телом. Морвиньон, пасшийся неподалёку, тревожно всхрапывал и переступал с ноги на ногу, но не подходил к хозяину. Нильвэ с понурой головой порысил в конюшню замка. Карнистир собирался подарить его Трандуилу, когда тот отправится домой…