После боли

Илли мчался сквозь редкий перелесок — на пределе сил, на пределе дыхания. Грудь жгло как огнём, во рту стоял привкус железа. Он не знал, сколько времени это длилось, не думал об усталости, ни о чём вообще. Но когда сердце уже совсем зашлось от стремительного бега, тело само воспротивилось изнурению — юноша споткнулся и кубарем полетел в траву. Некоторое время он лежал лицом вниз и дышал — хрипло, надсадно, будто горло и лёгкие были забиты сухими листьями. Наконец, придя в себя, он сел, отряхнулся и огляделся. Вокруг раскинулась поляна, поросшая осокой — её сросшиеся пучки образовывали под собой плотные холмики дёрна. Как видно, за одну из этих кочек он и запнулся. По краям поляны росли низкие чахлые осины — место было топкое, и с юга ветер доносил слабый запах болотных газов. «Что мне делать теперь?» — единственная мысль потонула в гулкой пустоте, словно он опять ударился головой об оковку щита. Привычное живое течение мыслей остановилось, и даже внутренний голос, полный ненависти, не возвращался больше. Илли не знал, сколько просидел так, но когда через глухую пелену снова начали проникать звуки и краски мира, он заметил, что солнце уже почти скрылось за лесом. Неизбежно стала возвращаться и память — о всё том же… «Можешь кричать», — вспомнилось ему. Карантир постоянно повторял это, когда собирался взять его на ложе. В тот раз он тоже хотел заставить его кричать. Илли каким-то тайным чутьём знал это, потому и противился изо всех сил, не желая покоряться тёмному безумию, охватившему душу мельдо. «Ты не услышал моего крика, но он раздавался внутри — безмолвный, бессильный и безнадёжный… Да, Морьо, я сумел удержаться. Не показал, как мне больно. Но что в этом проку, если от себя самого я не мог скрыть ни осквернённого тела, ни сломленного духа… ни поруганной любви! Ты не оставил мне ничего от меня. Кроме жалких остатков гордости». Трандуил обхватил себя руками и весь сжался — ему в самом деле захотелось обратиться в ничто, исчезнуть из мира навечно. Показная гордость уже не имела смысла, когда было растоптано достоинство и самоуважение. «Ты дивился, что мне стыдно. А как ещё должно было быть?» Вместе с темнотой сгущалась промозглая сырость: Илли стала пробирать дрожь, а промокшая от пота одежда липла к коже, отчего ему стало ещё невыносимее в теле. В теле, которое прежде излучало радость и дарило столько удовольствия… И которое Карантир превратил в источник всеохватного страдания, не оставляющего возможности спрятаться или отстраниться. Открывающего лишь один выход — последний путь на свободу. «Что ж, мельдо… Я дам тебе то, чего ты добивался». Илли поднялся, выпрямился и ожесточённо вцепился в пучки осоки, силясь вырвать их из земли. Трава до крови резала ему ладони, но эта боль была ничтожной в сравнении с болью фэа, отторгающей роа. Которая наконец достигла предела — чёрная, как кипящая смола, она прожгла насквозь всё его существо и выплеснулась наружу. И, ненавидя своего мучителя, ненавидя самого себя за бессилие, Трандуил закричал так, что стаи потревоженных птиц взметнулись в воздух. И подзвёздный мир, куда пятьдесят лоар назад он пришёл из неведомых глубин Эа, померк перед его глазами.

***

…Этот ужасающий крик достиг ушей Карнистира — и Морвиньона, который немедля остановился и тревожно заржал. При этом всадника сильно качнуло вперёд, и он, не пытаясь удержаться, спрыгнул с коня, обращая все свои мысли к Трандуилу. Морьо звал возлюбленного — настойчиво, не жалея сил — и старался не думать, почему осанвэ не получает ответа. Это была даже не преграда аванирэ, ясная и осязаемая — сейчас его зов просто терялся, рассеивался в непроницаемом глухом мраке, будто он кричал в подушку. И, уже изнемогший в этом истовом порыве, он сдался перед беспощадным прозрением: «Ты всё-таки убил себя, мельдо…» Морьо бездумно сделал несколько шагов к западу, в ту сторону, куда убежал Илли, и остановился. «Нет, это я убил его. Ведь Макалаурэ говорил, предупреждал меня… Прости, брат. Своим искусством ты сплетал узоры бесчисленных слов, чтобы его спасти, а я единым словом всё уничтожил. Воистину, хуже глупца может быть только проклятый глупец». И вновь солёная влага заструилась по щекам Карнистира. Такого не случалось с ним целую вечность: после Амана он был выжжен дотла, и даже когда невыносимая душевная мука исторгала у него тяжкие сдавленные рыдания, глаза его оставались сухими. «После той проклятой ночи Илли стал таким же: не умеющим излить свою боль. И именно тогда начала оттаивать моя собственная фэа — это тоже твоя шутка, Ирмо Лориэн? Впрочем, мне безразлично — скоро всё закончится. Но сперва я найду его, чтобы оплакать и предать тело земле по всем обычаям. А моё останется там же — на поживу зверям. Может, хоть так от меня будет какая-то польза». Мрачная решимость не оставляла места слезам. Осушая последние, Карнистир мазнул рукавом по лицу и кликнул Морвиньона, чтобы попрощаться с ним.