После боли

Мир в кругах Ильмена исчез для Илли, но новый мир открылся ему: незнакомый, невиданный и дивный. Свет здесь не напоминал ни солнечный, ни лунный — он был мягкий и рассеянный, будто лился отовсюду. С деревьев, как на утренней заре, капала роса. Только она была не простой водой, а светоносной, мерцающей, напоённой тонким медвяным ароматом. С деревьев доносился птичий посвист, и вокруг было много белых цветов с махровыми лепестками и нежнейшим кремовым запахом, от которого Трандуила захватило воспоминание о чём-то очень хорошем — и предвкушение новой радости. Он поднялся на ноги и увидел, как в нескольких шагах от него заколыхался воздух — словно марево над нагретой землёй. Но здесь оно имело форму и объём, и постепенно стало сгущаться, переливаясь прохладными лиловыми оттенками: ощущение извечной неразгаданной тайны взбудоражило юношу. В следующий миг из марева проявился силуэт, принимая облик мужчины в сиреневых одеждах. Лицо его было прекрасно и безмятежно, а взгляд завораживал — Илли даже слов не сумел бы подобрать, потому что перестал думать словами, когда посмотрел в глаза незнакомца. Он весь обратился в чувство и ощущал каждую клеточку своего тела, хотя его настоящее роа по-прежнему лежало в заболоченной низине Оссирианда. Вдруг он опомнился: пришедший слегка прикрыл веки. Голос его обволакивал и касался самого средоточия души — мягко и почти невесомо, как дуновение тёплого ветра: — Привет тебе, Трандуил Ороферион. — Привет тебе, кто бы ты ни был! Я никогда не видел таких чудесных снов. Незнакомец улыбнулся. — Это и правда сон, но то, что ты видишь — настоящее. Деревья, цветы, птицы. И я. — Но ведь это же… сады Лориэна? — удивлению Илли не было предела. — Владычица Мелиан рассказывала о них! И показывала в видении. А ты, наверное, дух этого места? — Я просто часть этого места. Или оно часть меня. Во всяком случае, меня чаще называют его именем, чем моим собственным, — совершенное лицо снова озарилось улыбкой. —Так ты… ох, неужели ты сам Вала Ирмо? — Я рад, что ты узнал меня. — Чем же я обязан такой удивительной встрече, Владыка? — Я люблю Эрухини. Как и мои собратья. Так повелось, что эльдар ближе нам, чем эдайн — те предстоят самому Эру. Мы мало сообщаемся с ними, и судьбы их не записаны в Книге моего брата. Но к вам, Перворождённым, наши сердца обратились с самого Пробуждения. Вы столь непохожи на нас — вольные, неспокойные, полные мечтаний и устремлений — это так пленительно! — Но ведь эльдар много — почему именно меня ты почтил своим вниманием? Я ведь даже не калаквэндо. Или просто мне так повезло? Ирмо рассмеялся — совсем юным, мальчишеским смехом, так что сейчас он казался Трандуилу ровесником. — Хорошо, что ты считаешь нашу встречу везением. Это даёт надежду. — На что? — не понял Илли. — На исцеление твоей фэа. Ты говорил, что Намо вряд ли сможет это сделать, и твоё отчаяние откликнулось во мне. Но в нём забрезжил маленький лучик: а вдруг сумею помочь я? Ведь ты покуда жив, а значит, твоё прибежище — не в Чертогах, а в Садах. И ты словно откликнулся на мои мысли, придя сюда. — Но это вышло нечаянно! — Самые важные вещи обычно так и происходят — мой брат может это подтвердить. — Ох, даже не думал, что меня занесёт так далеко. Вот это путешествие! — И оно стало возможным, потому что я не мог остаться безучастным к твоему горю. Конечно, ты прав: эльдар немало в Арде. Но не все из них страдают так же, как и ты, — взгляд Хранителя Лориэна затеплился сочувствием, от которого сердце Илли дрогнуло и позабытое ощущение подступило к горлу: слёзы? Голос Ирмо отвлёк его от переживаний: — Пойдём со мной — тебе ведь, наверное, хочется увидеть Сады не только в видении? — Конечно, Владыка! Они пошли мимо раскидистых деревьев, окутанные их свечением. Ароматные белые цветы росли повсюду: Ирмо назвал их асфоделями. Но было много и других — ярких и удивительных. Трандуилу даже захотелось упасть в этот пёстрый ковёр, но желание любоваться оказалось сильнее. Пройдя через туннель из переплетённых тонких стволов, увешанных цветущими лиловыми гроздьями, они вышли на открытое место, где тёк ручей. Илли посмотрел на воду, вслушался в переливчатый шум — и блаженно замер, чувствуя, как его наполняет сила. Напитавшись ею вдоволь, он дальше последовал за Ирмо через качающийся мост над ручьём, и вдруг до него донеслась тихая мелодия, исполненная скорби. Вместе с Владыкой он подошёл ближе, и в беседке, сотканной прямо из ниспадающих ветвей, увидел двух женщин в полупрозрачных покрывалах: одна из них прижимала к плечу голову другой и пела. Илли не успел задать вопрос, как уже получил ответ: — Кроме тебя, есть и другие, чья фэа нуждается в утешении. Печаль поселилась здесь много веков назад. Матери и жёны ушедших в Исход нередко являются сюда. Вала повернулся к тоскующим эльдэр, сложил руки под сердцем, а потом простёр к ним. Обе подруги подняли лица — выражение тоски на них сменилось светлой грустью и благодарностью. А Ирмо уже увлекал Трандуила дальше, продолжая свою речь: — Я уже говорил, что вы, Перворождённые — удивительные для нас создания. Ещё и тем, что вы накрепко связаны между собой, отчего постоянно раните друг друга и сами ранитесь при этом. И далеко не всегда умышленно. Мириэль не желала зла своему сыну Феанору, но своим уходом причинила его душе сильнейшую боль. Теперь ты и сам узнал, как это бывает. — Он как раз желал мне зла… — Не тебе. Трандуила охватило необычайное волнение: — Значит, и правда не мне… Я догадывался о чём-то таком — что кто-то сильно ранил его самого. Но никогда не спрашивал. — Думаю, он бы и не ответил. Ты ведь сам знаешь его гордость. — Значит, ему важнее был тот, другой… — Илли почувствовал укол ревности: а что, если и в минуты нежности Морьо вместо него видел и желал прежнего возлюбленного? О котором вспомнил в первую же их ночь… От этого подозрения он весь замер, но голос Ирмо решительно прервал его мысли: — Нет. В тот миг, когда он увидел тебя, то ни с кем другим не перепутал, уж поверь, — глаза Валы улыбались, но тон был совершенно серьёзным. — Час вашей встречи был осиян звёздами, и сердце моё преисполнилось радости. У Илли отлегло от сердца, и Ирмо продолжал его ободрять: — Не сомневайся, он любит тебя. Как умеет. Насколько умеет. Насколько осталось в нём любви — после былых разочарований и горестей. Мы, Валар, редко печалимся о себе — наши помыслы неизменно обращены к Арде и Эрухини. Но когда фэа переполнена собственной болью, трудно проникнуться чужим страданием. И так легко его умножить, — с грустью докончил он. — Морьо ведь и себе делал хуже, — вздохнул Илли. — Наверное, так и действует злой рок. Это из-за Проклятия Севера, да? Ирмо покачал головой. — То было не проклятие, а всего лишь пророчество. Настоящее проклятие сыновей Феанора заключено не в словах Намо, но в них самих. Все они желают владеть тем, чем владеть невозможно. — Сильмариллами? — Точнее, Предвечным Светом, заключённым в них. А некоторые хотят распоряжаться ещё и чужими душами. Над которыми не имеет власти даже Всеотец, ибо Он даровал своим детям свободу. Ирмо поднёс ладонь к груди, сделал движение, будто зачёрпывая воду, а потом разжал ладонь — на ней сидела крохотная птичка с ярким опереньем. Она тут же вспорхнула, на несколько мгновений повисла в воздухе, неуследимо быстро взмахивая крыльями, а потом унеслась прочь. — Такова фэа детей Эру. И Перворождённых, и Пришедших Следом. Пытаться ею завладеть или удержать её — значит искалечить. И мне безмерно жаль, Илли, что тебе довелось испытать это на себе. До того Трандуил надеялся, что его тоска бесследно рассеялась, растворилась в душистой росе и шуме ручья. Но от слов Ирмо она снова подкатила к горлу, и тот, уловив эту перемену, сказал серьёзно и ясно: — Твоя боль не уйдёт сама собой, и пока что твоя фэа далека от исцеления. — Но как его обрести, Владыка? — Ты сам всё поймёшь. Сейчас просто говори и спрашивай, что хочешь. — Я хочу спросить… про Морьо. — Вижу, как он дорог тебе, — Ирмо улыбнулся тепло и печально. — То, что с ним было — его тайна, и я уважаю её. Но я не понимаю другого — как он мог страдать, если совсем рядом такие благословенные места? Неужели в твоих Садах не нашлось для него прибежища? Или он не приходил сюда? Вала едва заметно нахмурился: — Он бывал здесь очень часто. Но Лориэн — не источник бесконечного блаженства. Ты и сам видел тех, кого Исход разлучил с близкими. Каждый приносит сюда то, что у него внутри. И может оставить это здесь, получив облегчение — но может и забрать с собой. — Значит, Морьо забрал… — Да, и я понимал это. Но ничего не мог поделать — свобода Эрухини для меня священна и нерушима. Словно кусочек радуги пронёсся перед глазами Трандуила: он понял, что это вернулась колибри, которую выпустил Ирмо. Она подлетела к свисающей ветви, усаженной крупными белыми соцветиями, зависла в воздухе и погрузила тонкий длинный клюв в чашечку цветка, напитываясь нектаром. Великий Вала залюбовался этим зрелищем так зачарованно, будто видел впервые. А потом снова обратился к Илли: — Всё же я хотел, чтобы Морифинвэ пришёл ко мне перед тем, как навсегда покинуть наш край. Но он слишком ожесточился в последние дни. — И не смог получить помощь… — Думаю, помощи он не принял бы от меня, — горько усмехнулся Ирмо. — Но, во всяком случае, ему стало бы легче, если бы он выплеснул обуревавшие чувства. А так он унёс обиду с собой, и она медленно превращалась в яд. Которым он отравил и тебя. — А ты не мог потом явиться к нему во сне? — Хотя ушедшие и отвергли нас, я никогда их не покидал. Как и моя сестра Ниэнна, и Ульмо, и даже сам Манвэ — история Маэдроса наверняка известна тебе. Так что я всем сердцем желал помочь Морьо. Но он ясно дал понять, что не примет моего участия. И у него на то были причины. Илли не стал спрашивать о причинах, как не спрашивал и Карантира. Лишь вздохнул: — Он упрямый. — Да. И очень уязвимый, хоть изо всех сил и пытается это скрыть. — Я всё равно видел… чувствовал, что его резкость и грубость — просто защита. Но иногда он снимал этот панцирь… — Рядом с тобой? — Да, — Илли смутился от осознания, что имел такую власть над сыном Феанора, могучим воином и правителем, много старше и опытнее его самого. — И тогда я видел его настоящим: заботливым и преданным. И ничуть не высокомерным: иногда мне даже казалось, что он преклоняется передо мной… хотя я всего лишь обычный синда. — Тебе вовсе не казалось. И ты совсем не обычный: это заметил не только Морифинвэ, — в улыбке Валы промелькнула игривость, и уши Трандуила запылали. — О нет, тебе ни к чему смущаться, мальчик! Это твой дар — источать и привлекать желание, и в нём нет ничего дурного. — Кажется, Морьо думал иначе, — снова сердце Илли тоскливо сжалось. — Это было его искажение, не твоё, — теперь голос Ирмо зазвучал серьёзно, почти строго. — Лишь неуёмная жажда обладания была причиной тому, что благо для него обратилось во зло. От которого и он сам пострадал, и причинил ещё худшее страдание тебе. Трандуил горестно примолк — он ведь сразу начал замечать эту жажду. «Кстати, мне не понравилось, как он на тебя смотрел», — вспомнилось ему сказанное Карантиром про Фингона; и как он испугался тогда, что мельдо мог узнать о его прошлом… о том запечатлении, которое оставил Фингон в теле и душе юного синда. Только сейчас он начал понимать, что тот страх был знаком чего-то неправильного и первым предвестником грядущей опасности. Он ведь не сделал ничего плохого, чтобы бояться — да ещё не кого-нибудь, а собственного возлюбленного. И Ирмо подтвердил его догадки: — Ревность никогда не приносит добра. И никому. Морифинвэ ревновал тебя даже к прошлому, хотя оно касалось лишь тебя — и тех, кого ты любил. Ты был ни в чём не виноват перед ним. И уж конечно, тебе нечего стыдиться. Впрочем, Фингон всё же поступил легкомысленно, слишком рано пробудив в тебе маэль… да к тому же, без намерения остаться с тобой надолго. Но это его ответственность, не твоя. — Нет-нет, я вовсе не виню принца Фингона! — с горячностью воскликнул Трандуил. — Не волнуйся, мальчик, я тоже не собираюсь этого делать — я не судья ни ему, и никому из Эрухини. Но я знаю, что ты винил себя — за то, что соблазнил других своих возлюбленных. Теперь Илли весь сгорал от стыда, и прохладная роса не могла утишить этот жар — юноша просто не знал, куда деваться от проницательного взгляда Ирмо, и сам спрятал глаза, безотчётно сминая подол рубашки. Владыка же продолжал обращаться к нему с неизъяснимой теплотой и деликатностью: — Да, ты первый открывался им — без страха и стеснения. Но ты забыл о том, что все они были гораздо старше тебя, а ты в то время даже не достиг совершеннолетия. Это был их выбор. А для тебя было естественным стремиться к тем, кто затронул твоё сердце. Стремиться душой и телом: ведь они нераздельны! Эти слова наконец успокоили смуту в душе Илли. Он глубоко вздохнул и заговорил спокойно и открыто, уже не опасаясь осуждения: — Да, Морьо не был единственным, но был особенным. Я провёл с ним всего год, но столько успел узнать, столькому научиться! Он открыл мне великую историю — ведь прежде я мало что видел, кроме своих лесов, а Владычица больше рассказывала о блаженстве Валинора — про Затмение и всё, что случилось потом, ей до поры неоткуда было узнать. Ирмо понимающе кивал, а Илли продолжил уже более тихим голосом — он не сомневался, что Великий Вала всё равно услышит его: — Мельдо передал мне не только мудрость, но и страсть. И ни с кем мне не было так хорошо, как с ним! Он чувствовал меня… каждое дыхание, каждое движение… и откликался так горячо и сильно! Странное дело, но, произнося это, он тоже не испытывал ни малейшего смущения. Даже глаз отводить не хотелось — напротив, колдовской взгляд Ирмо завораживал, обволакивал, окутывал тёплым покровом доверия. Капли росы стучали по листьям, и Трандуилу было так уютно, так надёжно, будто он очутился в своей детской комнате, на родительской дэлони в ветвях раскидистого дуба. — И даже когда я стеснялся своих желаний, он умел угадывать их и помогал мне отбросить стыд. Поддразнивал за притворство, но совсем не зло, а скорее так, что хотелось открываться… и самому искать близости. — О, такой дар и вправду приносит много радости любящим, — улыбнулся Ирмо. — Да и твоё притворство было чудесной игрой: в такой форме оно не таит в себе зла и лжи. Илли погрустнел: — Только в тот раз я совсем не притворялся. — Конечно, нет! — лицо Валы тоже сделалось серьёзным. — Ты ведь сразу понял, что им движет ярость, а не влечение. И как мог, пытался избежать насилия. — Пытался… — прошептал Трандуил. — И не избежал! Голос его сорвался, и он зашёлся в плаче, вместе со слезами исторгая из себя слова, жгущие душу: — Я же только хотел помириться… думал успокоить его… объяснить, что для меня всё равно нет никого дороже… и что даже самая прелестная нис не нужна мне… это ведь были просто танцы! Во взгляде Ирмо светилось доверие и сострадание — несомненно, он знал, что слова Илли совершенно искренни. Убедившись в этом, юноша продолжил рассказывать: — Но Морьо ничего не хотел слушать… крикнул «Убирайся!», — некоторое время Трандуил способен был только плакать, вспоминая то жестокое отвержение, которого он ничем не заслужил. — Как будто вот так просто… после всего, что было… вышвырнул меня! — Конечно, это был удар для тебя, — Вала скорбно прикрыл глаза. — Он принялся разрушать вашу связь, презрев и твою любовь, и свою собственную. От этой жестокой правды Илли разрыдался ещё пуще: — Почему он это сделал, ну почему? Неужели он совсем не ценил то, что было между нами? Зачем тогда дарил кольцо? — Несомненно, ценил. Но ярость ослепила его и погрузила во тьму всё хорошее, что в нём было. В той ссоре Морифинвэ был совсем отчуждён от добрых чувств к тебе. Они не уничтожились, нет! — но оказались будто бы замурованы в глубине сознания. — Да, да… значит, я всё правильно понимал тогда… что он не любит меня, а лишь ненавидит и желает причинить боль. Но у меня не было сил осознать это до конца — просто всё замёрзло внутри… я только сказал, что уеду, если он так хочет. А потом… потом передо мной захлопнулась дверь, и он… ударил… Будто он снова оказался в той комнате — пережитый ужас настиг его, и он часто задышал, хватая ртом воздух. — Возьми меня за руки, Трандуил, — сказал Ирмо. — Держись и не отпускай. Я здесь, с тобой. И буду рядом, сколько потребуется. Вала протянул руки, Илли вложил в них свои, дрожащие и робкие, — ладони к ладоням. И почувствовал, как его охватили прохладные пальцы — бережно, но уверенно. Только тогда он смог продолжить рассказ: — Я ничего не понимал… и сказать ничего не мог… совсем не был готов к этому ужасу. И Морьо… он тоже ничего не говорил — только бил… А у меня даже не было мысли ударить его в ответ! — Никто не может быть готовым к такому предательству, Илли, — покачал головой Ирмо, — когда твой возлюбленный в одночасье превращается в мучителя. Немудрено, что ты был ошеломлён, а твоя любовь не позволяла тебе разгневаться на Морьо и дать ему отпор. — Я ведь и потом не чувствовал гнева… только вот недавно стал злиться… и ненавидеть даже… Но я не хотел чувствовать всё это, не хотел! — Конечно же, нет, Илли. Кто захочет по своей воле променять любовь на ненависть? Но нельзя запретить себе чувствовать, и твои переживания были совершенно естественны. Некоторое время Трандуил молча всхлипывал, слёзы его утихли. Но оставалась ещё самая горькая и невыносимая часть истории — то, что прежде всплывало лишь в мыслях, теперь должно было воплотиться в словах. И слова стали приходить. Они исторгались из сердца подобно тому, как недавно очищалось его тело — унося с собой яд, дурноту и омрачение. А когда они застревали в горле и дыхание перехватывало снова, Ирмо подносил к его запёкшимся губам чашу с водой, которая разливалась живительной прохладой внутри. И это было совсем иначе, чем тихое одинокое страдание, когда воспоминания всплывали в сознании против воли и приносили с собой лишь повторяющийся кошмар. Сейчас Илли по собственному желанию открывал свою фэа навстречу другой — чуткой, заботливой и сострадающей. Такой близкой, что от неё не хотелось таить ничего. Ни боли, ни стыда, ни ужаса, ни отчаяния… ни обиды за всё пережитое. Сознанием он снова перенёсся в роковую ночь, но уже не было того невыносимого чувства безвременья, когда ему казалось, что пытка не закончится никогда. Теперь он знал, что избавление пришло… — …и меня не стало, — последние слова упали, как разомкнутые оковы. А в голове сделалось так пусто и тихо, что Трандуил подумал: может быть, его и вправду не стало? Но эта же мысль развеяла пустоту: он снова осознавал себя и мир вокруг. «Тогда всё по-настоящему было, а сейчас только рассказывал. Если уж тогда не умер…» Только вот радоваться этому не получалось, а красота Садов казалась потускневшей. Мрачный гнёт отступил, но и облегчения он не чувствовал — лишь растерянность. Всё тело словно одеревенело — он едва ощущал прикосновения Ирмо, который по-прежнему держал его за руки, легонько потирая их большими пальцами. — Дыши, мальчик. Самое страшное позади. Скоро будет легче. А потом заговорил почти шёпотом, словно бы обращаясь к самому себе: — Сколько же ненависти было в нём… А я ничего не сумел поделать с этим — может быть, даже навредил. Но Илли, Илли… какой страшный удар довелось тебе вынести, дитя… И всё же ты выстоял — сохранил не только жизнь, но и чистоту души. — Я не… не чувствую… совсем… никакой чистоты… — Её чувствую я. И вижу ту искру, которая горит в тебе. Твоё мужество… и твою любовь, которая тоже выстояла, несмотря ни на что. — Нет! — крик прорезался ослепительной вспышкой молнии. — Я чувствовал эту любовь прежде и хотел, чтобы она никогда не заканчивалась! И думал, что Морьо хочет того же и отвечает мне тем же… Это было так тепло и радостно — я не чувствовал ничего подобного с другими… как будто обрёл свой дом и могу разделить его с самым близким… Но теперь этот дом разрушен! И всё разрушено! И дальше Трандуил уже не имел сил говорить — горе и отчаяние вырывались из него сплошным потоком, со слезами и криками. Когда его качнуло вперёд, он едва осознал, что уткнулся в грудь Ирмо, в его сиреневую мантию, вдыхая успокаивающий запах лаванды и земляники, который будто перенёс его в детство. Где можно было так же, не сдерживаясь, плакать в объятиях отца или матушки о сломанном луке или погибшем птенце. Сейчас рана Илли была неизмеримо серьёзнее — но всё же не смертельна: даже в самой глубине боли он чувствовал себя живым и ощущал биение сердца Великого Валы — словно ритм самого Эа, Мира Сущего. В какой-то момент он осознал, что един с этим миром, благословлён его Творцом и Хранителями — и невыразимое блаженство наполнило его. Ибо он вспомнил, что это и есть его настоящий дом. Ирмо никак не вмешивался, лишь молча продолжал обнимать Илли, пока тот сам не отстранился и не спросил тихим, охрипшим от рыданий голосом: — Владыка, что мне делать теперь? — Ты сказал и сделал всё, что нужно. Теперь отдыхай. Ирмо мягко, почти невесомо уложил Трандуила на траву, привлёк его голову к себе на колени и коснулся лба. От этого прикосновения по всему телу юноши прокатилась волна покоя — вместе с долгим расслабленным выдохом. А по лицу всё ещё текла влага: он не знал, роса это или слёзы — Владыки Видений или его собственные. Но как бы ни было, они орошали выжженную прогалину, оставшуюся в нём после той ночи — как кострища близ Химринга — и оживляли её. Когда Илли очнулся от блаженного полузабытья, ему показалось, что он провёл так целую вечность и всё плохое осталось за пределами времени — в Книге судеб Намо. «Там ему и место». Зато любовь была по-прежнему с ним, и сердце так же трепетало при мысли о Морьо, как в начале их знакомства. Воистину, лучшего нельзя было и желать! В порыве благодарности он вскочил с земли, уселся против Владыки и склонил перед ним голову: — О Вала Ирмо, ты величайший из целителей! Моя душа теперь очищена от зла. — Я не смог бы исцелить тебя, если бы ты не открылся и не доверился мне. Но ты сумел превозмочь стыд и поведать самое страшное, самое непереносимое… Я лишь касался твоей души и поддерживал её. И мне отрадно слышать, что я смог облегчить твоё страдание, Трандуил. Значит, моё дело завершено. Он улыбнулся Илли, и у того захватило дух от нежности и теплоты, которыми лучился взгляд хозяина Садов. А его величаво восседающая фигура оставляла неизгладимый образ в памяти. Но сама она начала будто бы выцветать, а контуры понемногу растворялись в воздухе. Только лицо оставалось чётко видимым. И тут Илли вспомнил, как Ирмо появился перед ним — словно выткался из тумана. «Скрывающие чары!» — вдруг осенило его. — Владыка, скажи: ты ведь хорошо знаешь Морьо? — выговорил он, сбиваясь от волнения. — Ты учил его? Он был твоим близким другом? Поэтому ты мне и помог? — Очень много вопросов, Трандуил. Я не успею ответить — тебе пора возвращаться. — Подожди, ну пожалуйста! Скажи хотя бы — я угадал? Глаза Валы засияли совсем новым светом: не ослепительным, а тёплым, близким и спокойным: в этот момент его можно было принять за обычного калаквэндо. Губы его не шевелились — просто в душе Илли зазвучало: «Я. Люблю. Эрухиньо». Трандуил вдруг понял, что слышит отголосок Предвечной Музыки — Айнулиндалэ. А ещё он заметил, что в этот раз Ирмо упомянул лишь одного эльда… А дальше были только слова: — Прощай и будь счастлив. И в следующий миг Трандуил очнулся на полянке среди осоки. Одежда его промокла от росы — самой обыкновенной, не лориэнской. Он поднялся с земли, ощупывая себя, ещё не вполне преодолевший границу между сном и явью. А потом энергично растёр плечи, согреваясь, наслаждаясь подзабытым чувством лёгкости в теле. Попрыгал на месте, постоял на руках, перекувыркнулся несколько раз, и, стремглав сорвавшись с места, побежал, не задумываясь о направлении — куда несли ноги.