Ты нравишься моим чертям

Олег целовал, настойчиво, вдумчиво, не торопясь, словно в этот момент решал в голове сложнейшую математическую задачу, а Матвеев был единственно правильным решением, и, видимо, поэтому — именно поэтому — он отдавался поцелую с головой, впуская в рот чужой язык, посасывая его, целовал жадно, а после сграбастал в кулак чужие тёмные волосы, прижался ближе, обвивая руками за шею. Тут же навалились запахи горячей со сна кожи, едва уловимого парфюма, сигаретного дыма и шампуня. В груди всё сладко сжалось, и он нетерпеливо заёрзал, притираясь ближе, теснее. Следом хлынули ощущения веса живого тела. Волосы, мягко касающихся лба и скул, теплая рука, поглаживающая член. Он моментально отозвался на ласку, толкнулся в ладонь, сминая губами с губ едва заметную в полумраке ухмылку. Плавно накатило возбуждение, и Дима открыл глаза, выгибаясь под тяжестью горячего тела. Перед глазами, словно гипнотизируя, медленно покачивался кулон-молот Тора. Матвеев выдохнул, заскользил руками по бёдрам, оседлавшим его, сжал ягодицы, легонько шлепнул по ним на пробу. — Я тебя сейчас свяжу и оттрахаю, — беззлобно зашипел Олег ему на ухо, а после медленно, глядя прямо в глаза, насадился на его член, и Матвеев застонал, выгибаясь затылком в подушку. Внутри Олег был такой горячий, а ещё влажный и такой охрененный, что можно было кончить на раз два. Тяжелое прерывистое дыхание двоих наполнило темноту, пространство заискрило, поплавилось, по потолку запрыгали тени. Замерев на пару мгновений, привыкая к ощущению заполненности внутри, Олег качнулся на пробу, закусил губу и двинул бедрами размашисто, сильно, почти выскальзывая и резко опускаясь снова, сжимаясь задницей, животом, всем собой, отдаваясь. Его вставший член качался из стороны в сторону, и Матвеев длинно облизнул ладонь, обхватывая его с единственным намерением довести любовника до исступления, до хриплых стонов. А затем подался навстречу, толкаясь в горячую дырку снова и снова. На очередном толчке Олег протяжно застонал, упираясь ладонями в грудь партнёра, выгнулся, насаживаясь глубже, резче, хватая ртом воздух. Сердце колотилось о рёбра, в ушах гулко шумела кровь, его уже откровенно трясло, в паху до боли ломило от сладкого напряжения, выламывало кости и выкручивало мышцы. В один момент Олег, застонав, и вовсе упал на него, впиваясь в губы, кусая, вылизывая, переплетая их пальцы, позволяя Матвееву трахать его самому, сжимать его бёдра, насаживаясь по самые яйца. Слушая, как он скулит, срывая голос, ощущая их двоих, как единое целое. Пространство плавилось, казалось, оно состояло из сплошной энергии, нервов и лютого, сумасшедшего возбуждения. Олег стонет ему в губы, дёргается, сжимаясь на члене, толкается в горячую ладонь, и в этот момент и Матвеев, толкаясь глубже, до упора, кончает глубоко внутрь, дёргается от экстаза, накрывающего обжигающим волнами, со стоном выдыхает, открывая глаза… Упирается взглядом в чёрную тень на потолке. — Блять, — шепчет сухими губами, ощущая, как по бёдрам течёт что-то липкое, щекотное, хотя понять, что это, не составляет труда. — Пошёл вон, — шепчет хрипло, загнанно, и тени с потолка рассеиваются, и сон становится явью, где Дмитрий Матвеев в одной постели с самим собой и липкой спермой на руках. В воздухе, словно издеваясь, очень чётко ощущается едва слышимый запах парфюма. На часах около трёх ночи, что неудивительно: бесовское время в разгаре. Всё ещё подрагивая от пережитого, Дима встаёт, сгребая промокшую простынь с постели, закидывает её в ванную, наскоро приводит себя в порядок, стараясь не смотреть на себя в зеркало: растрепанного, с шальным блеском в глазах, боясь поймать в отражении кое-кого, кто, нажравшись его сексуальной энергии, теперь прячется в тёмных углах квартиры, словно нашкодивший кот. Не зажигая света, проходит на кухню, сгребая со стола пачку сигарет с зажигалкой, замирает так на пару мгновений, упираясь ладонями в стол, пытаясь собрать мысли в кучу. Вздрагивает от короткого оповещения на телефоне от аббонента «Олег Ш.», щурится, вчитываясь всего в пару слов на экране: «Какого хуя?», — всего несколько слов, таких пронзительных, но таких понятных, видимо, только им двоим и, вероятно, объяснений не требующих, но… «Ты нравишься моим чертям», — улетает следом, и вот тут, видимо, объясниться всё же придётся…