Олимпос

*

Он оглядывается. Вокруг темно, настолько, что не видно даже пола, на котором он стоит. Тишина давит на плечи напряжением, вынуждая вертеть головой в надежде зацепиться хоть за что-нибудь в этой темной холодной пустоте. Итэр очень хорошо знает этот сон. За прошедшие полтора года он видел его не один десяток раз, но каждый — словно первый. Каждый раз возвращает его в эту атмосферу отчаяния и тоски. Горечь эфемерно оседает на языке, а камнем висящая вина душит. Итэру хочется сдаться: свалиться на пол безвольной брошенной куклой и разрыдаться, обнять себя в жалкой попытке успокоиться и согреться. Он бы унижался и ползал на коленях перед сестрой и родителями, если бы ему было позволено. Но тело перестает слушаться. Сон никогда не позволяет. — Это ты виноват, — сначала его достигает родной голос, но в нем столько холода и злости, что Итэр не сразу его узнает. Наконец перед глазами появляется обезображенное отвращением и слезами лицо сестры. Люмин смотрит на него опухшими красными глазами. На ней великолепное черное платье, и она выглядела бы так красиво, если бы не эмоции в ее взгляде. Вокруг постепенно вырисовывается серый пейзаж. По небу неторопливо плывут безразличные далекие тучи, кое-где растут одинокие деревья, покрытые молодой зеленой листвой. За Люмин — целая толпа людей в черном. Итэр опускает взгляд на свои ноги. На нем — черные брюки и черный пиджак. Он ненавидит черный. Легко догадаться, что это за день и место. День, когда их родителей похоронили, — они прямо сейчас стоят на кладбище. Именно здесь Люмин сказала ему эти жестокие правдивые слова. Это он виноват. Если бы не он, мама и папа были бы живы. Если бы не он, все было бы хорошо. — Лучше бы умер ты. Итэр изо всех сил жмурится и закрывает уши руками. Голос эхом скачет в голове, слова выжжены под веками и где-то в самом сердце. Это чистая ненависть, глупая, животная и, тем не менее, совершенно оправданная — ведь он сам тоже считает, что лучше бы он. Итэр был таким, сколько себя помнит: альтруистичным, готовым помочь кому угодно и с чем угодно. Если нужно — бросится на амбразуру, потому что сердце болит за чужие страдания. Лучше мучиться самому, чем кому-то другому. Лучше умереть ему, чем родителям. А потом вдруг осознание ударяет со всей силы — если бы он умер, Люмин точно так же рыдала в красивом черном платье, но только у могилы собственного брата. Его родители бы рыдали. Бедная мама! Только от мысли о ее разбитом потерей ребенка сердце Итэру становится тошно. Но мамы здесь нет и не будет. И даже если оба варианта — умереть родителям или ему самому — оказываются равноценно ужасными, он все равно выбрал бы второй. Стыдно признаваться даже самому себе, но Итэр бы предпочел вообще ничего не чувствовать, лежа в холодной земле, чем всю жизнь быть окруженным виной и ненавистью. Это эгоистично, и именно поэтому эта мысль ощущается такой запретно сладкой. Наконец сестра отворачивается, — он это скорее ощущает, чем видит — но это значит, что начинается самая жуткая часть. Долго не решается обернуться, хотя чувствует, что затылок сверлят два тяжелых взгляда. Он готов вообще не проснуться, только бы вот так вечно не поворачиваться. Потому что ему противно, стыдно и страшно — настолько, что колени дрожат, а его глупое большое сердце разгоняет кровь слишком быстро. И все-таки приходится — это происходит против воли, тело движется само по себе. Итэр сталкивается лицом к лицу с мамой и папой. Они оба смотрят на него с отвращением и злостью, которые делают их и без того испорченные стараниями смерти лица еще ужаснее. Итэр сглатывает, дрожит, как лист на ветру. Он не знает, что сказать, не может пошевелиться или заставить себя отвернуться — только смотрит на своих мертвых родителей, словно восставших из своих могил, чтобы отругать его. Отец открывает рот, чтобы что-то сказать, но из его рта с бульканьем льется кровь — из тоненькой струйки превращается в темный поток, пачкающий отцовскую одежду и землю под ногами. В воздухе оседает запах железа, и Итэр морщится. Поворачивается к маме. В ее безжизненных стеклянных глазах нет ни капли сочувствия или любви, с которой она всегда смотрела на него. Только холод и пустота. Итэр понимает, почему — его мама мертва, а у мертвых взгляд всегда такой. Но он все равно не может ничего поделать с громко колотящимся о ребра сердцем. Дрожит от ужаса и пожирающей его вины. Не было ни дня, в который он бы не жалел о том, что позвонил тогда родителям, что вообще вышел в тот день из дома. И он очень устал от этого за полтора года. — Это ты нас убил, — голос матери сквозит холодом, неестественно низкий и грубый. — Я знаю, мам. — Это ты виноват, Итэр, — ее голосу вторит журчание и бульканье крови, льющейся из папиного рта. Ее так много, что под ногами уже целая липкая красная лужа, становящаяся все больше и больше. Закрывает лицо руками, изо всех сил жмурится, чтобы не видеть — но изображение родителей приклеено к обратной стороне век. Голос сестры звенит в ушах. Раньше Итэр пытался отрицать — бился в истерике, дергая себя за волосы и оправдываясь, как упрямый ребенок, отказывающийся признавать, что это именно он съел все конфеты. Теперь не осталось сил, теперь он смирился и признал то, что так долго пытался отрицать, во что так не хотелось верить. Этот сон раз за разом высасывает все силы, оставляя с утра только рваную рану на душе, которая с каждым днем становится все больше и больше. Наконец он просыпается. Смотрит в потолок несколько минут, не может заставить себя подумать хоть о чем-то — голова абсолютно пустая, словно вакуум, в который не может попасть ничего. Вслушивается в тихое мурчание: Кабукимоно лежит прямо на его груди, лениво вытягивая мягкие лапки вперед и упираясь подушечками в подбородок. Итэр практически не ощущает его веса на себе, только невыносимое тепло, как от грелки. Кот смотрит на него большими круглыми глазами, зрачки практически полностью скрывают радужку. Итэр машинально чешет его плюшевую голову, чувствуя что-то сродни блаженству от мягкости шерсти под пальцами. Вздыхает. Смахивает мешающие волосы с лица — надо было заплестись перед сном — и, подхватив мяукнувшего Кабукимоно на руки, идет в соседнюю комнату. — Скара, спишь? — смотрит сверху-вниз, переминаясь с ноги на ногу. Неловко вот так проситься, но Итэр знает, что не сможет уснуть в одиночестве. Раньше он всегда ложился к Люмин, находя успокоение в ее теплых объятиях и нежном голосе, но после смерти родителей ему теперь всегда приходится мучиться в одиночестве, глядя в потолок и беспокойно ворочаясь туда-сюда на смятой постели. Скарамуш со стоном открывает глаза, щурится и включает телефон, чтобы посмотреть время. Он такой сонный и с абсолютным гнездом на голове, что Итэр вдруг чувствует, как сердце сжимается в груди от неясного чувства — что-то нежное-нежное и теплое. — Полчетвертого утра… какого хрена, потеряшка? — Прости. Просто мне приснилась фигня, и я… эм, можно мне лечь с тобой? Я не смогу уснуть один. Скарамуш смотрит на него нечитаемым взглядом, на секунду даже кажется, что он уснул с открытыми глазами, а потом вздыхает и двигается в сторону. Итэру более очевидного намека не нужно: он тут же ложится рядом, невольно сталкиваясь плечами и локтями, и кладет кота на себя сверху; Кабукимоно сразу сворачивается калачиком на его груди и засыпает. Скарамуш смотрит на кота с хмурым видом, словно на предателя, которым он и является, заставляя Итэра приглушенно хихикнуть. Он практически сразу засыпает, почувствовав успокоение в присутствии другого человека рядом. …а когда просыпается, присутствие оказывается слишком близким: Скарамуш сопит в подушку, подмяв Итэра под себя, как будто он плюшевая игрушка. Их ноги переплетены, и сильные руки прижимают к груди. От Скарамуша пахнет гелем для душа и стиральным порошком, совсем немного — одеколоном. Итэр задирает голову, чтобы увидеть сонное умиротворение на лице: ресницы слегка подрагивают, и губы немного приоткрыты. Он не может вспомнить человека более красивого, чем Скарамуш, и не может отвести взгляда, абсолютно зачарованный. Момент кажется волшебным, чем-то в духе любовных романов, и от мысли об этом жар приливает к щекам. Итэр чувствует себя глупо, вот так пялясь на человека, которого знает не больше суток. Но глупо отрицать, насколько он красив, когда не хмурится и не насмехается над кем-нибудь. Практически не осознавая, что делает, Итэр осторожно касается лица, смахивая темную челку в сторону. Скарамуш забавно дует губы, что-то неразборчиво бормоча во сне. Из-за этого улыбка появляется на лице и не хочет сходить, и Итэр чувствует себя абсолютным дураком, потому что раньше с ним никогда такого не случалось — не было человека, чьей внешностью он был бы очарован в мгновение ока. Но вот он здесь: лежит в чужой постели, используемый, как мягкая игрушка для обнимашек, и не может отвести взгляда. Вдруг раздается трель будильника, и Скарамуш неуклюже перекатывается на спину, с сонным кряхтением находит на тумбочке телефон. Отключает будильник и садится. Он выглядит так, будто только его тело проснулось, а сам Скарамуш все еще спит. Темные волосы торчат во все стороны, мятая домашняя футболка съехала на одно плечо, и даже так он умудряется выглядеть хорошо — Итэру тяжело отвести взгляд, особенно когда Скарамуш сонно дуется, потирая глаза, и напоминает чем-то своего кота. — Доброе утро. — Доброе… как спалось? — Было бы лучше, если бы кое-кто не разбудил меня посреди ночи, — зевает, потягиваясь. — Что тебе снилось-то? Итэр отводит взгляд, играется со своими пальцами. Он не может найти в себе силы раскрыться. Ему неловко и стыдно рассказывать, к тому же это слишком личное — а они даже не друзья. Наверное. Они ведь знакомы всего ничего, они точно не могут быть друзьями, да? — Да так… кошмар, типа. Скарамуш понимающе хмыкает, зарывается ладонью в волосы на затылке, словно это помогает ему проснуться, и встает с кровати. Он куда-то уходит, очевидно не желая настаивать и лезть в чужие проблемы. Итэр несколько минут сидит на кровати, вслушиваясь в звук льющейся в ванной воды и стук собственного сердца. Они практически не говорят. Не завтракают. Больше потому, что в холодильнике пусто — только несколько банок энергетиков и пива на полках в дверце, контейнер с непонятным содержимым и несколько пакетиков кошачьего корма. Интересно, как Скарамуш еще не умер от голода, раз его холодильник выглядит так, но Итэр не решается спросить, только молча ужасается. У него самого практически никогда нет лишних денег, но он всегда покупает продукты и что-нибудь вкусное, чтобы порадовать сестру. Лучше разбиться в лепешку и умереть от переутомления, чем вынудить Люмин пойти работать — она же такая нежная и хрупкая, ее руки не должны знать тяжелого физического труда, и она не должна знать финансовых проблем и голода, потому что Итэр ее любит больше жизни. Кабукимоно с мяуканьем бросается под ноги, бодается и гладится, намекая, что он очень голоден, в отличие от них двоих. Скарамуш вздыхает, тушит сигарету о пепельницу и накладывает в кошачью миску еду из пакетика. Итэр морщится — выглядит отвратно, как будто что-то несъедобное, но Кабукимоно тут же набрасывается на еду с абсолютно счастливым видом. — Ладно, потеряшка, погнали, а то опоздаем. — Мы же заедем ко мне? — Зачем? Мы не успеем к началу первой пары. Мне-то все равно, но ты же первокурсник, нехорошо опаздывать, — хмыкает, скрещивая руки на груди. — Я спал в этой футболке, она вся мятая… Скарамуш закатывает глаза и уходит в другую комнату, оставляя Итэра гадать, что он сделал не так. А затем возвращается с черной футболкой в руках. Бросает, ожидая, что Итэр ее поймает. — У тебя две минуты, чтобы переодеться. Через две минуты они уже идут по улице к гаражу, в котором стоит мотоцикл. Солнце приветливо улыбается с неба, заливая все вокруг ярким светом. Погода просто чудесная, как будто до сих пор лето. Итэр тащит в руках толстовку — слишком жарко, чтобы идти в ней. Футболка с принтом какой-то группы оказывается ему по размеру — в конце концов, они практически одного роста и комплекции. Идут в тишине, потому что тяжело найти тему для разговора. Но неловкость не ощущается, несмотря даже на то, что они спали в одной постели в обнимку. Вряд ли Скарамуш об этом знает, конечно… Спустя несколько минут ходьбы они оказываются перед гаражом. Скарамуш выкатывает игриво блестящий в солнечных лучах байк. Они садятся. Итэр ловит себя на мысли, что ему больше не страшно, даже когда Скарамуш давит на газ, резко срываясь с места. В груди только трепещущее ощущение свободы, когда они несутся по дороге, и ветер путается в волосах. Доезжают до университета минут за пять. Итэр слезает с мотоцикла и пытается привести волосы в порядок. Ему было так лень заплетать косу, что он просто собрал длинную часть волос в хвост, а челку даже не расчесал — теперь она торчит во все стороны. Скарамуш замечает его мучения, с усмешкой на губах треплет Итэра по голове, портя прическу окончательно. И тут же уходит в университет, бросив напоследок «удачи, потеряшка».

***

Пара идет уже полчаса, преподаватель не особо увлекательно читает лекцию. У Итэра с собой только толстовка и наушники, все вещи остались в рюкзаке дома. У него нет даже ручки, так что он просто лениво листает объявления на одном из сайтов для поиска работы. Тяжело найти что-то с хорошей зарплатой, где не требуется опыт или образование, которого у него пока нет. Он готов к физическому труду, но за него практически всегда платят ничтожно мало. Наконец, Итэр сдается и с обреченным вздохом выключает телефон. Сидящий справа Казуха, который до этого спокойно писал что-то в тетради, — похоже, стихи, потому что записи разделены на трехстишия — поворачивается к нему с обеспокоенным видом. — У тебя все хорошо? Мало того, что пришел в университет без вещей, так еще и так тяжело вздыхаешь… Хейзо, сидящий чуть дальше, тут же поддакивает, прижимаясь грудью к столу, чтобы заглянуть в лицо Итэра. — Да-да, тебя еще и Скарамуш привез! Колись давай! Итэр благополучно игнорирует то, каким взглядом его сверлит Сяо, и думает, стоит ли рассказывать про то, как он провел ночь. Он вздыхает. — Я не могу найти себе работу. Мне пришлось уволиться с прошлой, чтобы я мог ходить на учебу, а теперь я не могу найти себе ничего с нормальной зарплатой. Хейзо задумчиво мычит, а Казуха с мягкой улыбкой кивает, доставая телефон. — У меня есть подруга, ее девушка владеет кафе… может быть, там есть вакансии. Я позвоню и узнаю на перерыве. Итэр смотрит на Казуху широко открытыми, полными благодарности глазами и с негромким «господи, ты лучший», сгребает его в крепкие объятия. Хейзо показательно морщится, пока видит только Итэр, и что-то в глубине его взгляда заставляет практически молниеносно отстраниться. Под беззаботным и веселым фасадом определенно что-то скрывается, и Итэр не хочет узнавать, что именно. * * * Вскоре заканчивается академический час и преподаватель отпускает на небольшую перемену. Они вчетвером выходят из аудитории, Сяо тут же уходит покурить. Казуха и Хейзо как обычно воркуют, и Итэру очень неловко даже просто стоять рядом с ними, что уж говорить о том, чтобы мешать им (и потом оказаться «случайно» убитым). Так что он просто отходит в сторону, прислоняясь спиной к стене, и листает ленту в соцсетях, иногда проверяя сообщения — ну, вдруг уведомление просто не пришло? Но сестра еще ни разу ему не написала, не поинтересовалась, где он провел ночь и не извинилась за то, что заперлась. Остается просто надеяться, что она сделала это действительно случайно. Вдруг кто-то выкрикивает его имя. Подняв голову, он замечает бегущего навстречу с абсолютно радостным видом Сайно. Он наконец приближается и пытается что-то сказать, но едва дышит после бега, так что ему приходится постоять несколько минут, приводя дыхание в порядок. Итэр молчит и снисходительно улыбается. Сайно всегда был очень забавным человеком, несмотря на то, что для многих он кажется кем-то грозным и страшным. — Представляешь! Альбедо отпустили пораньше, он прилетает в пятницу. У Итэра тут же загораются глаза. Его лучший друг возвращается из своей научной командировки, в которой пробыл целых два месяца, уже через три дня, это самая радостная новость за последние… наверное, за последние несколько месяцев. Не то чтобы у Итэра в жизни происходит много хороших событий. — Наконец-то, господи, я забыл, как он выглядит… почему он не сказал об этом мне? — Да он нам с Тигнари написал вот только что. Он сказал: «я знаю, что Сайно побежит докладывать Итэру прямо сейчас, так не буду ему писать о приезде». Итэр усмехается и кивает, это очень похоже на Альбедо. У него всегда были свои странности, но несмотря на них, он очень хороший и отзывчивый человек. А еще он немного зануда, потому что его интеллект позволяет ему умничать и придираться практически ко всему на свете. — Мы с Тигнари поедем забирать его из аэропорта вечером, поедешь с нами? — Конечно! Кажется, теперь следующие три дня будут полны радостного волнения и предвкушения от долгожданной встречи с дорогим сердцу человеком.