Олимпос

*

— Алло..? — Скарамуш с трудом держит глаза открытыми, прислонив телефон к уху. Его голос хрипит и едва слушается, потому что он до сих пор полностью не проснулся. Кому приспичило звонить в — бросает взгляд на тикающие на стене часы — почти девять утра? Все нормальные люди спят в это время! (Вообще-то, сейчас четверг, и он должен быть на паре по математике, но учебы раньше одиннадцати просто не существует, потому что это преступление) — Здравствуй, сын, — раздается спокойный голос, заставляя вздрогнуть от неожиданности и окончательно проснуться. Последний человек, с которым Скарамушу бы хотелось говорить с утра (да и, чего скрывать, в принципе говорить тоже) — это его мать. В ее ледяном, пугающе спокойном тоне как всегда нет ни капли заинтересованности — по крайней мере создается такое впечатление, потому что мать всегда была единственным человеком, которого он не мог понять. А теперь и не хочется. Садится на кровати, быстрым движением сбрасывая с себя одеяло — внезапно становится даже жарко. В выражении лица — напряжение. Во всем теле — напряжение. Он сейчас выглядит, будто натянутая струна, готовая в любой момент порваться. И ощущает себя так же — будто стоит над пропастью, а земля под ногами откалывается и грозится утянуть за собой в самый низ и — дать ему разбиться насмерть, напороться в очередной раз на острые шипы материнской нелюбви и непринятия. — Что тебе нужно? — выходит грубее, чем хотелось, но вообще не стыдно. Скарамуш уже давно перестал винить себя за то, что так жестоко обращается с собственной матерью. С той стороны затягивается молчание. Он вздыхает и уже хочет бросить трубку, сказав напоследок что-нибудь в духе «не звони мне, сумасшедшая женщина», как Эи наконец начинает говорить: — Я хочу встретиться с тобой. В субботу. — А еще чего хочешь? — Скарамуш фыркает, хмурясь. Он гадает, с чего бы Эи хотеть с ним встретиться. — Кабукимоно, пожалуйста… — в ее внезапно задрожавшем голосе даже мелькает что-то сродни отчаянию, но Скарамуш не обращает на это внимания. Даже если бы обратил — ему плевать. Плевать. Плевать. Ему уже давно все равно на свою мать и ее жалкие чувства. — Не называй меня так! — выкрикивает, хмурясь. — Это больше не мое имя. Я Скарамуш. Ска-ра-муш. — Имя, данное тебе при рождении, — Кабукимоно, — из ее голоса снова исчезают эмоции, и серость и безразличие ее тона выводит из себя. Эи всегда так — запирает свои чувства на замок, как только ситуация ее действительно беспокоит. Так сильно выводит из себя. Бесит. Скарамуш скрипит зубами, пытаясь подавить растущий в нем гнев, но с каждой секундой он все сильнее сдавливает грудь. — Даже не ты дала мне это имя, так что тебя это волновать не должно. Тебе было похуй, когда я сменил имя в первый раз, так что изменилось сейчас, а? Тетя Макото с неба сказала, какая ты хуевая? Он усмехается — колюче и жестоко. Между ними воцаряется тишина, и Скарамуш знает, что задел мать за живое — смерть сестры была для Эи больной темой уже долгие годы, и нельзя не чувствовать какого-то подлого, жестокого превосходства, когда вновь вскрываешь едва затянувшуюся рану. Они могли бы препираться по поводу его имени до бесконечности, но Эи сама решает оборвать их диалог — и слава Богу. — Я все равно приду в субботу. Ты знаешь, что я могу, — и бросает трубку, оставляя в напоминание об их диалоге короткие гудки и горечь во рту. Он знает, что мать может. Знает, что она добьется своего несмотря ни на что. И это так злит. Вдруг раздается громкое мяуканье, и следом за ним — ощущение веса на ногах. Как такой маленький кот умудряется настолько сильно давить своими лапами, что становится больно? Они смотрят друг другу в глаза несколько секунд, пока Скарамуш со вздохом не поднимается, подхватив Кабукимоно на руки. — И почему идея назвать тебя в честь себя самого показалась мне хорошей, а? Кот ничего не отвечает, глядя на него своими огромными круглыми глазами, в которых без труда удается поймать собственное темное отражение. Но Скарамуш и сам прекрасно знает ответ — в его груди все еще тлеют угли воспоминаний и привязанности к старой жизни. Даже если мать никогда по-настоящему не любила его, он гнался за ее любовью со всех ног, делая все возможное, чтобы заслужить хотя бы крупицы привязанности и ласки. Кабукимоно — имя его унижений и слепой глупости. Это имя призрачной надежды и эфемерной связи с прошлым, которую, как бы не хотелось признавать, он никак не может разорвать. В глубине души — не хочет и боится остаться совершенно один. Это все равно что гонка со смертью: ты бежишь от нее все дальше и дальше, полный глупого страха и нежелания принимать ее, но где-то в самой глубине своего крохотного, колотящегося от ужаса сердца понимаешь — смерть все равно достанет тебя, потому что все когда-то умирают. И на самом деле ты просто боишься признавать, что хотел бы перестать мучительно долго бежать, задыхаясь и спотыкаясь, и просто отдаться в ее костлявые ледяные объятия. И все-таки его мать кажется Скарамушу более пугающей, чем смерть. Он насыпает в кошачью миску корм и зажигает сигарету, вдыхая тошнотворный горький дым. И почему он все еще не бросил?

***

Латте-макиато, пожалуйста. Ага, хорошо. Конечно, никаких проблем. Итэр проходит стажировку в кафе уже второй день, и, признаться, ему больше по душе таскать тяжести в качестве грузчика (нет). Потому что кофемашина его ненавидит, и видов кофе настолько много, что их просто невозможно запомнить. Его коллега, девушка с забавной прической — двумя хвостиками и прядями, скрученными так, что они напоминают кошачьи уши, говорит, что со временем он все выучит, но Итэр не так сильно верит в свою память. И все-таки, несмотря на все сложности и непонятности, здесь действительно классно. Это кафе вряд ли отличается от остальных, но здесь царит очень спокойная атмосфера какой-то не хвастливой, едва заметной роскоши, даже если кошка-коллега то и дело ворчит и возмущается. Она на самом деле оказывается достаточно милым человеком, потому что всегда готова объяснить и помочь, пусть и делает раздраженный вид. В «Нефритовом дворце» цены на порядок выше, чем в остальных кафе, но это и не удивительно. Здесь готовят просто превосходные блюда — например, искушение адепта: суп с гребешками, побегами бамбука, курицей и свининой, особым видом ветчины… Итэр никогда не запомнит полный список ингредиентов и приправ, которые используются при приготовлении, и единственное, что он знает о блюде, это то, что искушение адепта — «поразительное сочетание даров моря и суши», со слов шеф-повара, и пахнет просто невероятно — специи придают просто удивительный аромат и мясу. Его подают в особом горшочке с золотым орнаментом, и это самое дорогое блюдо, что есть в меню. Ну, Итэр, слава Богу, не работает поваром и вряд ли когда-то будет, так что у него всего две задачи: постоянно улыбаться и разобраться поскорее с кофемашиной и видами кофе. Черная покрытая лаком стойка, в которой находится касса и по совместительству место работы бариста, стоит напротив деревянных дверей с резьбой, выполненной в традиционном стиле Ли Юэ. Вообще во всем ощущается сильное присутствие региона-родины владелицы заведения Нин Гуан: умелое сочетание красного с черным, великолепная мебель из редких пород деревьев, которыми так славится Ли Юэ, благоухающие цинсинь и глазурные лилии в мраморных горшках с причудливыми орнаментами Но самое, по мнению Итэра, интересное: невероятной красоты картины, украшающие стены. Копии древних фресок, рассказывающих историю Ли Юэ. Например, та, на которой в белых одеяниях Моракс, местное божество, усыпает землю и море градом гигантских каменных копий, чтобы защитить свой народ от взбунтовавшегося морского бога. Или та, где по-чудному одетые адепты-якши отверженно сражаются с монстрами из глубин преисподней. Итэр плохо разбирается в истории Ли Юэ, знает только кое-что в общих чертах, но эти картины заставляют его то и дело замирать и глядеть на них, пораженного каким-то странным чувством сродни волнению и болезненной ностальгии… Так, латте-макиато. Точно. Итэр вздыхает и достает из холодильника молоко, переливает в специальный металлический графин. Пока возится с продувкой, вспоминает, в какой последовательности вливать ингредиенты — если он сначала нальет в чашку эспрессо, это будет латте в чашке, а если сначала молоко с молочной пеной — латте-макиато. Ему не особо понятно, в чем разница, ведь отличается только последовательность приготовления, но ответа на вопрос о появлении такой кучи видов кофе не узнать никогда. Кажется, все идет нормально… он взбивает молоко и, перелив его в стакан, убирает в сторону. Насыпает смолотый кофе в холдер, спресовывает… ну, эспрессо готовить он научился прекрасно, тут нет ничего сложного. Спустя пару минут в отстоявшееся молоко вливает эспрессо. С щелчком закрывает крышку. — Латте макиато для Синьянь! К стойке подходит молодая девушка и, поблагодарив, уходит со своим кофе. Рядом с Итэром в тот же миг оказывается кошка-коллега — стыдно признать, что он не может вспомнить ее имени — и с гордостью улыбается. — Наконец-то ты приготовил нормальный кофе! Прогресс, мой милый друг. Он цокает, закатив глаза, но все равно усмехается. Делает мысленную пометку о том, что нужно поблагодарить Казуху за помощь. Очень хорошо поблагодарить. Но не настолько, чтобы Хейзо взбесился — страшно представить, что он может сделать, если посчитает, что Итэр посягнул на его ненаглядного. Ну и жуткий же тип. Колокольчик над дверью звенит, оповещая о приходе гостей. Хостес, вечно сонная девушка с голубыми кудрями, тут же подскакивает и приветствует вошедших с доброжелательной улыбкой. Они говорят о чем-то, как будто старые знакомые, и Итэр заинтересованно поднимает голову. В его сторону идет Венти под руку с каким-то высоким мужчиной в коричневом пальто. Они говорят, — ну, Венти говорит, а мужчина просто с мягкой улыбкой слушает — пока не подходят к стойке. — Нам… о, Итэр! Вот так встреча. — Здравствуйте, профессор Ба… Венти. Что будете заказывать? У нас отличное сезонное меню для любителей тыкв. Загадочный мужчина хмыкает, словно вспомнил что-то, обращая внимание на себя. На его лице все та же мягкая небольшая улыбка, и Итэр чувствует в ней что-то по-отечески доброе. — Так это о вас говорил Сяо, как я не понял сразу, — он кажется слегка задумчивым. Итэр только смотрит с непониманием, заставляя мужчину охнуть. — Точно, нам ведь пока не выдалось возможности познакомиться лично. Меня зовут Чжун Ли, я преподаю историю в вашем университете. Приятно познакомиться, молодой человек. Итэр тут же выпрямляется и бормочет «приятно познакомиться» в ответ. Чжун Ли протягивает руку, скрытую черной тканью перчаток, для рукопожатия. Разве ему не жарко в такую погоду на ходить в перчатках? Или это какая-то часть стиля? Сделав заказ, парочка присаживается за дальний столик, который едва видно с этого места. Они все так же не расцепляют рук, и до Итэра только что доходит, что эти двое вместе. Разве преподавателям разрешено встречаться друг с другом? Ну, рабочие романы обычно запрещены и все такое… о, и Чжун Ли упоминал Сяо, что бы это могло значить? Сяо, точно! Итэр прокручивает их диалог на крыльце университета. Вот почему Сяо так резко поправил Хейзо, когда тот назвал Венти его папой. Выходит… Сяо — приемный сын Чжун Ли и Венти? Становится так интересно, что Итэр едва сдерживается, чтобы не написать Сяо. Они знакомы всего ничего, но даже так понятно, что он пошлет куда подальше с такими вопросами.

***

Сайно энергично машет рукой с широкой улыбкой на лице. На нем черная кожаная куртка и майка, слишком открытая, чтобы это считалось приличным, и стоящий рядом Тигнари то и дело пытается прикрыть это безобразие своим огромным пушистым хвостом. Итэр не замечает, как переходит на легкий бег, и вскоре оказывается совсем рядом с парочкой. На губах появляется абсолютно счастливая солнечная улыбка, потому что буквально через полчаса они наконец увидятся с Альбедо спустя два месяца разлуки. — Привет! Давай, садись в машину, — Тигнари по привычке треплет его по голове и открывает заднюю дверь. Итэр послушно садится и пристегивается. Они несколько минут едут в спокойной тишине. Сайно, сидящий за рулем, нажимает на кнопку и теперь салон заливает негромкая веселая музыка. Песня рассказывает о любви двух подростков и о том, как они не собираются следовать правилам, и слова так цепляются, а ритм оседает в голове, что Итэр невольно начинает подпевать. Ветер, врывающийся со свистом в салон из открытых окон, приводит волосы в беспорядок, и Итэр вдруг понимает, что впервые вот так сильно наслаждается простым моментом, не переживая ни о чем и не виня себя. До аэропорта всего пятнадцать минут езды, но они застревают в пробке совсем рядом со зданием и стоят еще минут десять, и даже так ничего не теряют, потому что самолет Альбедо прилетает через полчаса. В идеале. — Надеюсь, он не задержится, — произносит задумчиво вслух Тигнари, глядя на электронное табло в зале ожидания аэропорта. Будто мысли читает. Волнение и предвкушение давят на грудь, заставляя сердце отбивать быстрый ритм о ребра. Господи, они так давно не виделись! Итэр не может спокойно сидеть, то и дело ерзает и играется с замком на кофте. Они не разговаривают, потому что, в общем-то, не о чем говорить — в голову не приходит никакой темы для разговора, потому что все вытесняет волнение и ожидание. Наконец из динамиков раздается голос, на английском сообщающий о приземлении самолета. Сайно подскакивает самым первым и тянет все еще сидящего на стуле Тигнари за собой. Тот только вздыхает и неторопливо поднимается. Итэр тоже энергично крутится рядом, словно щенок, мешающий своему хозяину нормально ходить. — Он только приземлился, а нам пройти сто метров, куда так торопиться? — как обычно поучает, но Сайно не проведешь — хвост из стороны в сторону качается, грозясь превратиться в веник для затоптанного пыльного пола, и уши то и дело подергиваются от возбуждения. Тигнари всегда хочет казаться невозмутимым и неприступным, но маленькие детали выдают его тщательно спрятанную озорную и веселую натуру. Они стоят чуть поодаль от толпы, точно так же встречающей своих близких, когда наконец замечают его. Альбедо вертит головой в разные стороны, пытаясь выцепить знакомые лица во множестве других, и наконец замечает. На его красивом лице мгновенно появляется улыбка и он со всех ног бежит, сталкиваясь с ними где-то на полпути. Они заключают его в крепкие групповые объятия, больше напоминающие какой-то беспорядок, и наперебой говорят что-то о том, как соскучились, как у Альбедо отросли волосы и вообще… — Ну-ну, я же всего на два месяца уезжал, а не на год… — он гладит Итэра по волосам по старой привычке, подставляет щеки и губы поцелуям Тигнари и Сайно. — И что! Знаешь, как мне тяжело было, когда никто не смеялся над моими шутками два месяца? Нари вообще постоянно угрожал, что я не доживу до твоего возвращения! Альбедо усмехается. Отношения между Тигнари и Сайно всегда забавили его своей удивительной противоречивостью. С одной стороны Тигнари вечно раздражается и терпеть не может целый список вещей, которые Сайно делает осознанно и специально, чтобы его пораздражать, а с другой — это пример самой сильной любви, что Альбедо когда-либо видел. Когда они только познакомились, это сбивало с толку, заставляло его сомневаться в своих познаниях в психологии — она ведь всегда тяжело ему давалась, так, может, дело в том, что он все-таки что-то неправильно понял? Но все оказалось куда проще — Сайно и Тигнари просто особенные. Неповторимые. И, возможно, Альбедо был влюблен в них с самого начала, но не хочет этого признавать. Он вообще раньше думал, что любовь и отношения — не для него, так что его нельзя винить, да? В машине Альбедо садится на заднее сиденье к Итэру, чтобы поболтать, пока спереди разрастается очередная перепалка из-за выбора места, куда им стоит поехать. Итэр счастливо улыбается, сталкиваясь с лучшим другом коленками и плечами, и совершенно не обращает внимания на ругань — за время их общения уже успел привыкнуть. — Итак, как твои исследования? — Неплохо. Было интересно работать в полевых условиях в джунглях. Мы с коллегами значительно уменьшили популяции местных растений, — мягко усмехается, — зато, наконец, нашли вещество, способное блокировать выработку теломеразы, то есть… Итэр, преисполненный восторгом, перебивает: — Вы нашли лекарство от элеазара?! Альбедо с гордым видом кивает и даже неосознанно расправляет плечи. — Раз теломераза блокируется, то теломеры клеток элеазара истончаются и не могут размножаться бесконечно. Это прорыв в медицине, мой друг. Осталось испытать на людях. Итэр шепчет что-то в духе «подумать только, я дружу с будущим лауреатом Нобелевской премии» и бросается на него с объятиями. Они не замечают, как ссора между Тигнари и Сайно сходит на нет, и второй спокойно ведет машину, везя их куда-то. Воцаряется умиротворенная тишина, нарушаемая только фоновым шумом машин. На улице уже постепенно кончается день, и Солнце неторопливо ползет к горизонту, окрашивая небо в оранжевый и красный. Итэр не может вспомнить, в какой из вечеров в последний раз чувствовал себя настолько счастливым.