Олимпос

*

— Ты куда в такую рань? — Люмин опирается на дверной косяк, стоя между гостиной и прихожей. На ней короткие шорты и майка с то и дело сползающей с плеча лямкой, а волосы в полнейшем беспорядке — короткая челка топорщится вверх, а длинные пряди у лица спутались. На щеке красноватая вмятина от подушки. Но даже в таком виде Итэр находит свою сестру самой красивой и очаровательной девушкой на свете, сердце болезненно сжимается от необъятной любви к единственному родному человеку, что у него остался. И плевать, что она так и не поинтересовалась, где он был всю ночь в тот раз, — Люмин подумала, что у него были какие-то планы и поэтому он не вернулся домой на ночь, а Итэр не нашел в себе сил сказать правду и заставить сестру чувствовать себя виноватой. Хотя, конечно, чисто теоретически он мог бы перестать пытаться принести себя и свой комфорт в жертву ради других людей. Но дальше теории и горького восклицания в моменты обиды и отчаяния это никогда не зайдет. — На работу. — Ты работаешь? — Ага. Казуха помог мне устроиться, — Итэр наклоняется, чтобы завязать шнурки. На его пальцах впервые за долгое время нет ни одного пластыря — просто для работы нужны идеально чистые руки без ран, даже никакие украшения нельзя носить, так что пришлось на время оставить старый отцовский мотоцикл пылиться в гараже. В этом было и какое-то облегчение, и тяжесть одновременно. Итэру не нравились мотоциклы, но он отчего-то считал едва ли не своим долгом починить папин. Может быть, так он не будет чувствовать себя виноватым. Он сталкивается с напряженным взглядом сестры, когда выпрямляется и перекидывает косу за спину. О Боже, Итэр хорошо знает это выражение лица. — Если ты опять собрался гробить свое здоровье ебанутым количеством физического труда за какие-то копейки… — она не заканчивает предложение, но в воздухе остается очевидная безмолвная угроза. Люмин смотрит на него исподлобья тяжелым хмурым взглядом. — Нет! Я работаю бариста в кафе. Платят, конечно, не очень много, но даже так больше, чем на моей предыдущей работе. — Не врешь? — Я тебе когда-нибудь врал? — во взгляде Люмин читается очевидное «ты сам-то как думаешь?», так что он просто вздыхает, неловко играясь с замком кофты. — На этот раз я точно не вру. Можешь зайти в «Нефритовый дворец» и посмотреть. Скидку на кофе не сделаю. Сестра усмехается, и на ее лице остается маленькая мягкая улыбка, по которой Итэр так сильно скучает. Они общаются намного меньше после смерти родителей, и он очень рад, что сестра, кажется, начинает потихоньку к нему оттаивать. — Ладно, верю. Удачи на работе. Не делай сверх нужного, ладно? — Я никогда не делаю ничего сверх нужного, Люми, — он натягивает воротник кофты повыше и придирчиво поправляет челку, глядя в зеркало рядом с дверью. В отражении видно лицо сестры, точно такое же, что и у него самого, только хмурое. — Не пытайся прыгнуть выше головы, Итэр. Пожалуйста, — что-то в этом ее «пожалуйста» наполняет Итэра тем же отчаянием, которое звучит в интонации, и он, растроганный, кивает. Ему греет душу забота, по которой он так скучал. — Хорошо, я не буду. Пока, удачи на учебе, — открывает дверь и, обернувшись, машет рукой на прощание. Дверь закрывается, стоит только Люмин обронить неуверенное «тебе тоже» в спину брата. Они оба знают, что Итэр прыгнет выше головы. Не потому, что он упрямый или не любит сестру, а просто из-за того, что он такой человек. Он не знает, когда нужно просто остановиться и забить, а не тянуть лямку до тех пор, пока руки не сотрет в кровавые мозоли. Он слишком много на себя берет и не позволяет Люмин помочь: в представлении Итэра она едва ли не сахарная или фарфоровая, сломается от любого труда. И это так ее злит, но она никак не может решиться и разбить розовые очки, через которые брат смотрит на нее и еще на множество на самом деле плохих, ужасных вещей и которые так упрямо отказывается снять. Потому что Люмин понимает: это единственное, что защищает все то мягкое и нежное, доброе и положительное, что есть в брате. И ведь кто-то из них должен оставаться хорошим человеком, да? Итэр перепрыгивает несколько ступенек за раз, пока подключает наушники к телефону и включает наугад песню из плейлиста. Там нежные баллады о любви смешиваются с грохочущим тяжелым роком, и этот контраст всегда заставляет улыбнуться. Он переключает несколько песен, выбирая, на какой лучше зациклиться сегодня, пока не натыкается на что-то из репертуара местной рок-группы — не помнит даже, как эта песня оказалась в плейлисте. Может быть, это Сайно добавил, когда включал с его телефона музыку в машине? Ну, в любом случае… Звучит неплохо. У солиста приятный голос, хоть и тяжело разобрать, о чем он поет. То и дело мелькают маты и… о, кажется, что-то про парня, у которого не встает? Громкость привычно заглушает все лишние мысли в голове, и Итэр позволяет себе вздохнуть спокойно. Разговор с Люмин определенно заставит его задуматься на долгое время и снова погрузиться в пучины так тщательно избегаемой жалости к себе. Итэр ненавидит быть жалким. Итэр ненавидит думать, поэтому он затыкает свои мысли ревом гитары, а биение сердца заглушает басами. В конце концов, пока ты не вспоминаешь о проблемах, их не существует. Пока ты не смотришь на слишком медленно уменьшающийся долг за счета, его как будто не существует, и ты можешь заскочить в магазин за лишней булочкой или банкой энергетика. Но это всегда заканчивается одинаково — когда басы и гитара смолкают, вместо текста закончившейся песни в голове снова начинают зудеть рассуждения. На улице уже светло, и иногда туда-сюда ходят люди. В утро субботы все, кроме бедных студентов и школьников с шестидневкой, предпочитают спать дома, давая себе отдохнуть после долгой тяжелой недели. Но Итэр не может позволить себе отдохнуть и в субботу, и в воскресенье, поэтому он берет себе как можно больше смен, заполняя работой свободные окошки в расписании как можно полнее, чтобы получить чуть больше. У него ставка, как у стажера, всего сто моры в час, но это лучшее, что он смог найти, где нет необходимости отчисляться из университета. Самостоятельная жизнь никогда не была легкой, да? Над дверью звенит колокольчик, когда Итэр заходит в кофейню. Его коллега, Кэ Цин, — он наконец-то додумался прочитать имя на бейджике — машет ему рукой в качестве приветствия и возвращается к приведению своей прически в порядок. По правилам им нельзя ходить с распущенными волосами, поэтому Итэр иногда даже убирает челку заколками, которые добросовестно стащил у Люмин. Он заходит в подсобку и переодевается, завязывает за спиной серый фартук и цепляет на него бейджик с надписью «стажер!» — в первый день его стажировки Кэ Цин пошутила, что на время обучения у него нет имени. Коса остается болтаться за спиной, хотя Итэр сначала собирается собрать ее в пучок. Но в кафе уже заходит посетитель — звенит колокольчик — и приходится выйти, чтобы обслужить его. Они открываются в восемь утра в субботу, и сюда редко кто-то заходит так рано — только один постоянный посетитель, который все время берет латте на миндальном молоке и их фирменный сэндвич с курицей, и несколько случайных человек, торопящихся на нелюбимую работу. Именно поэтому Итэр берет в руки тряпку и лениво тащится в зал, чтобы протереть столики, поправить криво стоящие стулья и проверить, нормально ли все стоит на витрине с десертами — за кривую расстановку полагается штраф. За грязные столики и неровно стоящие стулья — штраф. За возврат кофе — штраф. Эта работа оказывается более напряженной, чем Итэр себе представлял изначально, но ему хотя бы не нужно что-то готовить (ну, кроме кофе, разумеется), потому что здесь есть кухня и повар, и мыть стеклянную дверь и туалет, потому что несколько раз в день приходит уборщица. А просто следить за порядком в зале не так уж и сложно, верно? Время тянется размеренно и лениво. Он несколько раз прячется в подсобке, чтобы проверить сообщения в мессенджерах и спокойно посидеть — за стойкой нет стульев, так что ему приходится все время стоять. Но ближе к десяти в кафе начинают активнее приходить гости, так что приходится оторваться от бесцельного просмотра соцсетей. Пока Кэ Цин варит кофе, Итэр стоит за кассой и передает чеки в кухню. Кафе условно разделено на две части — кофейня, где ты можешь купить себе кофе и какой-нибудь десерт к нему, и, собственно, само кафе, где ты можешь вдобавок к своему кофе заказать какое-нибудь полноценное блюдо. При этом касса одна, и бариста по очереди работают за ней. Ближе к одиннадцати заходит высокая красивая женщина в пальто. Она занимает столик на двоих в левой части зала. При этом у нее такой серьезный неуверенный вид, что Итэр надеется, что второй человек придет. Ему еще не приходилось сталкиваться с трагедиями посетителей, но Кэ Цин говорит, что такое бывает время от времени. Один раз парень сделал предложение девушке, а она призналась, что изменила ему и уходит к другому — это было самым грустным, что она видела за три года работы здесь. Женщина подходит к стойке и долго думает, что взять. Она заказывает ванильный раф на имя Эи, а эрл грей без сахара — на имя Куникудзуси. Садится обратно. Проходит около получаса, и Итэр начинает нервно поглядывать на становящуюся все более мрачной женщину. Тут дверь отворяется со звоном колокольчика, и в помещение заходит очень знакомый Итэру человек. Он вертит головой из стороны в сторону, засунув руки в карманы брюк, и, заметив оживившуюся при его виде женщину, громко цокает. Топчется на месте, словно в нерешительности, и с тяжелым вздохом садится на свободное место за столиком. Итэр не может не поглядывать на этих двоих время от времени, потому что любопытство съедает его изнутри. Он вдруг узнает в этой напряженной женщине ту самую с фотографии в рамке дома у Скарамуша. Ее отстраненность куда-то испарилась, и Итэр надеется, что это хороший знак. Парочка о чем-то говорит, но не разобрать, о чем именно: женщина — Эи? Итэр не уверен, может ли он так ее называть даже у себя в мыслях — говорит очень тихо, то и дело сминая в руках салфетку или поворачивая туда-сюда пустой стаканчик из-под кофе, а Скарамуш только выплевывает какие-то неясные без контекста возмущенные фразы, очевидно, сдерживаясь, чтобы не закатить скандал. Кэ Цин сообщает, что уходит на перерыв, оставляя Итэра совершенно одного за стойкой. Вдруг Скарамуш поднимается с места и подходит. Складка меж его бровей разглаживается, уступая место выражению удивления на его красивом лице. — Потеряшка? Не знал, что ты официант. — Бариста, — поправляет с вежливой улыбкой. — Что будешь заказывать? Скарамуш окидывает взглядом табло с меню и задумчиво хмыкает. — Давай эспрессо. Без сахара. И-и… что у вас есть не сладкого? — наклоняется, разглядывая витрину. Итэр прокручивает в голове заученный текст. — Разные сэндвичи: цезарь, с рыбой, с куриной грудкой, просто овощной… еще салаты, есть как готовые, которые сразу можно купить с собой, так и те, которые прямо сейчас приготовят в кухне. Если ты никуда не торопишься, я могу дать тебе меню, там много очень вкусных блюд, наш повар просто мастер на все руки, — и снова выученная вежливая улыбка. Скарамуш кривится, увидев ее, потому что она совершенно отвратительная по его скромному мнению. Потеряшку красит только искренность, и когда он смеялся из-за дурацкой шутки про члены во время их прогулки или снисходительно улыбался, заметив, что Скара ревнует к нему собственного кота, — вот тогда он выглядел по-настоящему красивым. — Убери это выражение с лица и дай мне меню, — взяв тоненькую книжку на кольцах, он возвращается к матери. Итэр задумчиво смотрит ему вслед и пытается понять, почему Скарамуш ведет себя так грубо. Они знакомы всего ничего, но тяжело не заметить, как Скарамуш прячется в свой панцирь с шипами всякий раз, когда кто-то случайно задевает слишком личную для него тему. Над дверью снова звенит колокольчик и Итэр на автомате здоровается, переключая внимание на нового посетителя. — Альбедо! Тот опирается локтями на стойку и с нежностью улыбается. Лицо Итэра искрится счастьем и такой же нежностью, потому что Альбедо уже очень давно занял значительную часть его сердца и точно не собирается оттуда уходить. — Я узнал, что ты теперь бариста, и пришел на это посмотреть. — Да я тебя как свои пять пальцев знаю, пришел проверить, вдруг я опозорюсь и ты сможешь стебать меня по этому поводу до конца жизни, — Альбедо усмехается и бормочет «ладно, раскусил». — Давай хоть кофе тебе сварю, по лицу вижу, что опять не спал полночи. — Я ведь не могу отказаться? — он садится на барный стул, подпирает подбородок рукой и заинтересованно наблюдает. Итэр уверен, что в какой-то момент друг начнет вставлять комментарии и советы, разве что постесняется перелезть через стойку и показать, как правильно, потому что в мире нет ни одной вещи, в которой бы этот ботан не разбирался. В этой голове просто невероятные мозги, и Итэр уверен, что Альбедо рано или поздно серьезно получит какую-нибудь Нобелевскую. — Не-а. Кедровый раф? Или, может, что-нибудь приторное, чтобы твой секси мозг работал активнее? О-о нет, я знаю этот взгляд… — Вообще-то, все эти утверждения в духе «съешь шоколадку перед экзаменом» или «сладкое улучшает работу мозга» — полный нонсенс. Мозгу для нормального функционирования нужна глюкоза — моносахарид, являющийся, по сути, мономером углеводов. И конечно, ты можешь съесть шоколадку, чтобы очень быстро повысить уровень глюкозы за счет целого множества сахаров, но куда эффективнее потреблять сложные углеводы, насыщающие тебя на долгое время из-за скорости их расщепления в организме, и не откладывать жир в бока. То есть нет разницы съешь ты шоколадку или… Итэр обреченно вздыхает, принимаясь готовить кофе под бубнеж Альбедо. В его присутствии противопоказано даже заикаться о чем-нибудь хоть на каплю научном, потому что это превратится в длинную лекцию. Альбедо только рад блеснуть своим умом и просвятить своих друзей. Иногда это бывает довольно скучно, но Итэр в определенной степени благодарен — если бы не эти внезапные лекции, он бы вряд ли смог хорошо сдать экзамены и поступить в университет. К тому же не было ни дня, когда он бы не восхищался тем, насколько умным может быть человек. Тяжело вспомнить хоть какую-нибудь область науки, в которой Альбедо бы не разбирался хотя бы в общих чертах (для него «в общих чертах» — где-то на уровне программы университета, кажется) — и этот колоссальный труд над самим собой не может не восхищать. К тому же, в понедельник у Итэра коллоквиум по анатомии, так что если перевести разговор в нужное русло… Никто не может винить его за желание учиться и работать одновременно, да? Он достает с полки кружку и переливает туда только что сваренный эспрессо. Наливает в пинчер молоко и, вздохнув тяжело, принимается вспенивать — это самая сложная часть в приготовлении кофе, потому что ты можешь допустить ошибку буквально на любом этапе. Неправильно расширил молоко? Ну все, у тебя некрасивая пена. Слишком мало расширял? Ну все, слишком мало пены. Слишком долго? У тебя сейчас пена через край польется! Перегреешь — гость обожжется, недогреешь — кофе будет холодным… Так что приходится сосредоточиться, полностью абстрагируясь от бубнежа Альбедо, уже переключившегося на техники приготовления кофе. Итэр цокает и, нарисовав пеной член, ставит кружку перед другом. Альбедо закатывает глаза от такого ребячества, но не может сдержать веселой мягкой улыбки. Они болтают, пока Итэр ходит туда-сюда, поправляя стулья и занимаясь приготовлением кофе для новых гостей. Кэ Цин наконец возвращается за стойку и занимает место за кассой, лениво оформляя заказы. В субботу жизнь в кафе начинает полным ходом идти ближе к обеду, когда все те, кто любит гулять, просыпаются и выползают из домов, так что сейчас Итэр может позволить себе слегка расслабиться. Альбедо принимается болтать о своих исследованиях, которыми он занимался в командировке, и сложно не заметить какое-то напряжение в его лице. Итэр не хочет давить, так что просто ободряюще улыбается. Они оба знают, что могут прийти друг к другу с чем угодно, так было еще со школы: Итэру до сих пор неловко вспоминать тот случай, когда он пачкал рубашку друга слезами из-за того, что парни из его класса обстригли часть его волос — те самые короткие пряди на макушке выглядят странно, но сейчас они хотя бы более-менее отрасли. — У нас там… ну, знаешь, надо ведь провести тест на человеке, чтобы выяснить, эффективен ли метод для борьбы с элеазаром. И там достаточно сложная ситуация… Я расскажу, когда буду более уверен, ладно? — Альбедо отодвигает пустую кружку от себя и с выражением сомнения на лице, которое так удивительно и неприятно видеть, поднимается. Итэр дарит ему мягкую улыбку и, забирая кружку, легонько касается руки. Почти шепчет: — Конечно. Ты же знаешь, я всегда рядом. Альбедо кивает с благодарностью и вдруг охает, что-то вспоминая. — На самом деле я пришел сюда, чтобы отдать тебе это, — он копается в своей сумке и достает какую-то черную прямоугольную бумагу. — Билет на концерт, Сайно удалось найти четыре. Какая-то местная рок-группа, я все никак не могу запомнить название... В общем, приходи. Итэр глядит на билет так, словно собирается испепелить взглядом, и торопливо уносит его в подсобку, чтобы не забыть. Он очень давно не был на хоть каком-нибудь концерте, а уж на концерте рок-группы — тем более. Это звучит как отличный способ провести вечер, особенно когда билет достался совершенно бесплатно. Они обмениваются неловкими объятиями прямо через стойку, и Альбедо уходит, на ходу поправляя волосы и одежду. Итэр смотрит ему в след какое-то время, глубоко задумавшись. Редко удавалось увидеть его друга в таком состоянии. Значит, это что-то действительно серьезное. Хотя это неудивительно, учитывая, что он стоит на пороге какого-то просто невероятного открытия, да? В кафе наступает затишье. Только болтающие друг с другом гости нарушают тишину. Итэр то и дело поглядывает на все еще обсуждающих что-то Скарамуша с матерью: женщина становится все более мрачной и печальной, кажется, она уже находится на грани слез. Слова Скарамуша становятся все более громкими и бессвязными, и в конце концов он подскакивает и, прихватив со стола пачку сигарет, выбегает на крыльцо. Итэр наблюдает, как он затягивается, то и дело шепча себе под нос ругательства. Женщина смотрит на него через зал, не уверенная, стоит ли ей пойти за ним или, может, вообще уйти. Становится даже ее жаль, хоть и невозможно сказать, какая у этих двоих ситуация. И Итэр, конечно, предпочел бы не вмешиваться, но он сообщает Кэ Цин, что идет на перерыв, торопливо натягивает кофту и через минуту оказывается на крыльце рядом со Скарамушем. — Дай покурить, — протягивает руку. Скара фыркает и вкладывает в протянутую ладонь сигарету. — Ты ж не курил никогда, потеряшка, — наблюдает, как Итэр вставляет в рот кончик и, встав совсем рядом, поджигает чужую сигарету от своей собственной. — Что, работа в общепите совсем довела? Итэр качает головой и затягивается, тут же выпуская дым изо рта и носа и судорожно кашляя. Раздается едва слышное «ну и гадость», заставляющее усмехнуться. И зачем тогда просил вообще? — Просто… повод нужен был, — голос сипит и не слушается, он все еще иногда покашливает, неуверенно делая новую затяжку; горечь оседает на языке, — чтобы с тобой побыть. Скарамуш смотрит с очевидным удивлением и долей смущения в глазах, заставляя Итэра засмеяться и подавиться дымом. Он цокает и отбирает несчастную сигарету, туша ее о металлический бок мусорки. — Не умеешь — не берись, идиот, — ворчит без тени злобы, скорее от неловкости — по крайней мере Итэр чувствует именно такую эмоцию; ему даже не стыдно признавать, что такой Скара нравится ему намного больше того грубого и злого. Они несколько секунд молчат, наблюдая, как в серое от туч небо устремляется клубящийся дым. Неловко начинать разговор, но медлить нельзя. Перерыв ведь не резиновый, навлекать на себя гнев Кэ Цин совсем не хочется. — Это твоя мама? Ну, я просто фотки видел… — Собрался толкать речь в духе «что ты за человек такой дерьмовый, раз так обращаешься со своей матерью»? — ядовито усмехается, выпуская в небо дым. Итэра начинает мутить от запаха, но он не может заставить себя отодвинуться на сантиметр — они стоят рядышком, практически сталкиваясь плечами, и в этом есть что-то особенное. Какое-то глубинное ощущение близости. — Ты не знаешь, что у нас за ситуация, так что даже не пытайся вправить мне мозги, потеряшка. Итэр молчит и хмурится, упираясь взглядом в пол. Ему грудь сдавливает тисками; хочется просто взять и — что есть сил встряхнуть Скарамуша, чтобы сбросить с него этот дурацкий шипастый панцирь, чтобы донести одну простую, очевидную вещь — родителей нужно ценить. Итэру хочется заплакать, вцепившись в глупого обиженного жизнью Скарамуша, потому что он не понимает. А Итэр — понимает. И это так больно! Он бы что угодно отдал, лишь бы снова обнять мать и поспорить о чем-нибудь с отцом. Чтобы хотя бы на короткий миг его жизнь снова стала нормальной, какой была до того, как родители умерли. — Я не знаю, что у вас за ситуация, — начинает говорить; голос дрожит от подступающих слез, но что-то внутри него приказывает сдерживаться. — Но зато я знаю, что ты будешь чувствовать себя абсолютно дерьмово, если не помиришься с матерью, а ее… не будет. Скарамуш сверлит его лицо напряженным взглядом, пытается понять, правильно ли он понял подтекст, скрытый в этих словах. Ему становится слегка не по себе, и в итоге он принимает поражение — цокает и, затушив догорающую сигарету о мусорку, заходит обратно в кафе. — Не думай, что я делаю это только потому, что ты сказал. Итэр закатывает глаза и заходит следом. — Конечно, мистер крутой парень.