Свалка

Арчи разбудила чья-то громкая ругань. Он с трудом открыл глаза, не сразу сообразив где находится, и несколько секунд балансировал где-то между сном и явью. Во сне была топь, по которой он брел, увязая в липкой грязи, и ощущение чего-то холодного за спиной, а наяву — серые стены знакомой комнаты, которая все меньше казалась ему неуютной. — Если бы ты снова туда не пошла, ему бы не пришлось лезть за тобой в топь. Кыш отсюда. Дверь была приоткрыта, и узкую щель загораживал собой Шан — он говорил с кем-то, стоящим в коридоре. Арчи видел только его обтянутое курткой плечо, но ему показалось, что Шан чем-то недоволен. — Кыш, я сказал, — повторил он. Из под его локтя показалась взъерошенная Ирис, которая явно пыталась прорваться в их комнату. — Пусти меня! Пусти, говорю! — тут ее взгляд упал на Арчи. — Проснулся? Я тебя сейчас прибью! — За что? — не понял Арчи. — Ты меня из болота вытащила… — Чтобы самой придушить, идиот! Шан, наконец, справился с ней, бесцеремонно подхватил подмышки и вытолкнул за дверь. Ирис возмущенно пнула его по ноге, что-то рявкнула, но дверь уже захлопнулась. Шан прислонился к ней спиной, перевел дыхание и встретился глазами с Арчи. — Не девушка, а катастрофа, — пояснил он. — Она все утро меня осаждает, чтобы до тебя добраться. — А прибить-то за что? — Арчи поежился и натянул одеяло повыше. Вчерашний озноб так и не прошел, и мысли ворочались медленно, как будто еще в полусне. — Не бери в голову. Поорать и наехать — это ее… — Защитная реакция? — догадался Арчи. — Именно, — Шан подошел и присел рядом на корточки. — Ты как? Если не встанешь, то мне придется быть жутко банальным и нести тебе завтрак в постель. Арчи приподнялся на локте, собираясь встать. Он никогда не любил болеть, а те редкие случаи, когда за ним ухаживали, вызывали у него чувство неловкости и вины, как будто он становился обузой и напрягал всех одним своим видом. Не хватало еще, чтобы Шан подумал о нем то же самое — вчерашнего спонтанного ношения на руках было достаточно. Это ведь ему не приснилось? От простого движения комната куда-то поплыла и подернулась сероватой мутью, как будто туман добрался и сюда. Арчи изо всех сил зажмурился, борясь с головокружением. — Кажется, тебе придется быть банальным, — выдохнул он. Шан ничего не ответил и вышел из комнаты. Как только дверь за ним захлопнулась, Арчи со стоном уткнулся лицом в подушку. Почему с ним всегда так? Как только у него что-то по-настоящему получается, тут же находится большое «но»… Нашел на Свалке людей, несмотря на мизерные шансы, но тут же зашел в тупик с отправителем письма. Достал какую-то информацию, но как ее использовать так и не понял. Спас Ирис, по-настоящему спас, но теперь, вместо того, чтобы двигаться дальше, лежит и сам нуждается в помощи. Дышать сквозь подушку получалось с трудом, и Арчи перевернулся на спину, разглядывая серый потолок. Если бы на его месте был Алек… Он бы точно со всем справился. Арчи бросил короткий взгляд на рюкзак, в котором лежала фотография. У него не хватало сил, чтобы ее достать, но сама мысль о том, что она на месте, успокаивала его. Неудивительно, что Шан сбежал — вряд ли ему хочется с ним возиться и… С головой провалиться в трясину унылых мыслей Арчи не дала открытая пинком дверь. У стоящего на пороге Шана были заняты обе руки — в одной он держал нагруженную чем-то тарелку, а в другой свой термос, из которого тянуло запахом дешевого кофе «три в одном». — Что? — спросил он в ответ на удивленный взгляд Арчи. — У тебя такое лицо, как будто ты себя уже похоронил. Ну, или меня. Арчи не нашелся с ответом — кажется, он слишком рано начал сгущать краски. Тем временем Шан сел на пол рядом с матрасом и опустил свой груз. В тарелке с каймой из розовых цветочков лежали бутерброды с джемом — эту тарелку Арчи когда-то видел среди «сокровищ» Ирис, но джем... Здесь такой завтрак был настоящей роскошью. Арчи не знал, как назвать это чувство, но от него что-то чуть сводило в груди. — Ты все еще извиняешься? — осторожно спросил он, глядя на бутерброды. — Если да, то не нужно, все в порядке. Шан удивленно вскинул брови. — Извиняюсь? Мне казалось, я сделал это еще вчера. Ты слишком много думаешь, иногда еда — это просто еда. А джем — подарок от Ирис. Она хранила баночку с прошлого года. Арчи виновато потупился. Он ничего не ел уже почти сутки, и ему очень хотелось взять угощение, но он никак не мог себе это позволить. Ему представилась Ирис, которая достает из своих запасов маленькую баночку, запрятанную на какой-то неведомый праздник, и отдает ее Шану. — Ешь, — мягко сказал Шан. — Тебе сейчас надо. Ты не бросил в топи нашу злюку — так с чего нам бросать тебя? Мне в том числе. Арчи удивленно поднял глаза. Шан читал по его лицу так легко, как будто на лбу Арчи светилась бегущая строка со всеми его мыслями. Это было неудобно и неловко, но в то же время несло странное облегчение, когда слова становились не нужны. — Со мной все настолько очевидно? — спросил Арчи, беря первый бутерброд. — Элементарно, — кивнул Шан. — Ты совсем ничего не прячешь. А если откажешься от подарка, Ирис тебе эту тарелку на голову наденет. Вместе с джемом. На это Арчи не нашел, что возразить. Джем был кисловатый, а в бутерброде явно не хватало масла, но все вместе это походило на счастье. Шан выбрал себе кусочек поменьше и невзначай сказал, не переставая жевать: — Я тут кое-что узнал, пока ты спал. — Да? Что? — Арчи даже отложил надкусанный бутерброд. — Поешь — тогда скажу. Оставшиеся бутерброды Арчи проглотил так быстро, как мог, и выжидающе уставился на невозмутимого Шана. — Я узнал, кто отправил твое письмо, — сказал он. На секунду Арчи показалось, что комната снова пошатнулась. Неужели правда? Это было почти страшно — так легко вдруг закончилась дорога, которая привела его на Свалку. — Ты не шутишь? Это человек из убежища? — Из убежища, — Шан недовольно дернул уголком рта. — Только нам это ничего не даст. — Почему? — не понял Арчи. Слово «нам» обнадеживало, но что-то в голосе и взгляде Шана было не так. — Потому что письмо отправил Зебра. Арчи со страхом посмотрел на матрас под собой. История замыкалась в кольцо — Зебра был первым человеком, который встретился ему на Свалке, его место Арчи занял в убежище, а теперь отправителем письма, которого Арчи искал столько времени, тоже оказался он. Это совпадение больше пугало, чем радовало. Шан оказался прав — имя отправителя не могло им помочь, потому что отправитель был мертв. — Значит, ищем дальше, — подытожил Шан и потянулся к термосу. Кажется, на лице у Арчи проступила растерянность, потому что Шан вздохнул, как человек, которому приходится объяснять элементарные вещи, и отставил термос в сторону. — Зебра его отправил. Не написал, понимаешь? Он был из неграмотных — кое-как освоил цифры, но писать так и не научился. Арчи кивнул. То, что человек, стоящий за письмом, по-прежнему оставался в тени, было одновременно и хорошо, и плохо. Плохо — потому что поиски не заканчивались. И хорошо из-за того же самого. Вряд ли Арчи мог бы объяснить это словами, но он испытал странное облегчение, когда понял, что ниточка этой истории тянется дальше. В его нахождении на Свалке все еще был смысл и от этого он словно появлялся в самом Арчи. — Как ты об этом узнал? — наконец, спросил он. — Друг сказал. Он не из убежища, и Зебра зашел к нему в свою последнюю ходку до города. Тогда и упомянул твое письмо, но кто его написал — не сказал. — Это не тот друг, который… — Арчи напряг память. — «Сын вора и внук убийцы»? — Он самый, — довольно кивнул Шан. — Если через пару дней у тебя будут силы, то мы к нему зайдем. А пока лучше ляг обратно — выглядишь так себе. Арчи послушно опустился на матрас. Он не видел себя со стороны, но голова все сильнее наливалась тяжестью, а в руках снова поселились противная слабость и холод. Возьми он сейчас полупустой термос — непременно бы уронил его, расплескав по полу остатки кофе. — Я пойду, — Шан поднялся, забрал пустую тарелку и термос. — Сегодня… тяжелый день. А завтра может быть еще хуже. Хорошо, что с тобой все в порядке. С этими словами он вышел до того, как Арчи успел задать хоть один вопрос.

***

Из распахнутой двери в общую комнату сочилась густая вязкая тишина. Арчи, который уже чувствовал себя вполне сносно, подошел ближе, словно завороженный недобрым предчувствием. В этот момент между стоящими у входа людьми образовался просвет, и Арчи осторожно вклинился между ними, пытаясь понять, что происходит. Кажется, слова Шана про тяжелый день обретали смысл именно здесь. Арчи попытался сделать шаг, но не смог – со всех сторон его теснили чьи-то плечи, спины и острые локти. Ему казалось, что в комнату набились все жители убежища и у них вот-вот кончится кислород. Дышали они как один, в такт слабым движениям детской грудки, как будто их лёгкие помогали ребенку вдыхать и выдыхать спертый воздух. Арчи видел этого ребенка всего пару раз, проходя мимо одной из комнат — он тихонько перебирал вырезанные из упаковок картинки, но чаще просто сидел рядом с матерью, подолгу глядя в одну точку. Понять, мальчик это или девочка было невозможно, определить возраст – тоже. Круглая, обритая до ежика голова на стебельковой шее, повисшие руки-палочки. Выпуклые ребра под грубой тканью едва заметно поднимались и опускались. Вдох, выдох. Последний в убежище ребёнок. Арчи перевел взгляд с одного лица на другое – все они стали почти одинаковыми, бледными и торжественными, как у церковных изваяний. Гаум стоял неподалеку, сжав челюсти почти до скрипа, и машинально поглаживал по плечу Ирис, ставшую совсем маленькой в своей грубой куртке. Шана нигде не было видно, но чутье, обретенное за пару недель на Свалке, подсказывало Арчи, что он рядом. Выносить эту сдавленную тишину Арчи больше не мог. – Почему вы ничего не сделаете? – голос сорвался на резкой жалобной ноте, отскочил от стен. Медленно, одно за другим, к нему стали оборачиваться застывшие лица. – Ведь есть какие-то лекарства? Что угодно…– он поежился, пытаясь унять мелкую дрожь. – Пожалуйста. В дальнем конце комнаты Нора, сжавшая губы в тонкую нитку, только покачала головой. Она держала руки перед собой, как незнакомые бесполезные инструменты, инструкция к которым где-то затерялась. Вдох, выдох. Ребёнок медленно повернул слишком большую для его тела голову и посмотрел прямо на Арчи. Глаза были огромные и далекие, как поверхность чужой планеты, которую постепенно скрывали бегущие облака. Вдох, выдох. Все тише и тише. Арчи зажал рот ладонью, сдерживая совсем невзрослый всхлип, и тут же поверх его ладони легла другая, чужая и жесткая. Чья-то рука обхватила его за пояс и потащила к выходу, не давая крикнуть, не давая вздохнуть, сквозь вереницу темных спин и склоненных голов. Уже на пороге, изо всех сил пытаясь вырваться, он услышал прокатившийся по комнате многоголосый вздох, который мог значить только одно.

***

Шан терпеливо ждал, пока Арчи перестанет выворачивать в ближайшие кусты, и потирал запястье, расцарапанное им в попытках вырваться. Возможно, стоило быть помягче, но позволить Арчи вмешаться он тоже не мог. Остальные заслужили право на прощание. Ветер охлаждал голову, но не мог развеять уже почти привычное чувство потери. Еще чуть-чуть и оно превратится в желание сбежать, уйти из места, где плохо, перевести боль в простую и понятную работу мышц, шаг за шагом двигающих тело неважно куда. Но, прежде чем сбегать от мертвых, нужно разобраться с живыми. Арчи вышел из кустов, пошатываясь на дрожащих ногах, такой же тусклый, как пустошь вокруг. Глянул больными глазами. – Вы стояли и смотрели, – шепотом, едва слышно. И резким криком, некрасиво кривя рот. – Вы стояли и смотрели! Он согнулся, как будто в новом рвотном позыве, но вместо этого бросился на Шана. Тот легко перехватил летящий в грудь кулак, оттолкнул Арчи на безопасное расстояние. Не бить, только не бить. Благо, разница в росте и весе в его пользу. Арчи снова кинулся на него, как бешеный щенок, того гляди – вцепится в горло. «Только не бить» – снова напомнил себе Шан. Перехватить, развернуть, толкнуть. Арчи упал спиной вперед, скрипнул зубами и снова полез в драку. На третий раз Шан даже не стал его удерживать. Подпустил совсем близко, одним быстрым движением ушел в сторону, ставя подножку. Арчи запнулся, нелепо взмахнул руками и покатился по пыльной земле. Больше он уже не вставал. Лежал, свернувшись в позе зародыша, и всхлипывал от какой-то своей боли. Что заставило тихого застенчивого Арчи кинуться на него с кулаками? Шан понял это почти сразу — мальчик никогда не видел смерти. Шан достал сигарету и присел рядом на корточки, подбирая слова. – Вы ничего не сделали, – выдавил Арчи. – Совсем ничего… – Знаешь что, малыш? – Шан щелкнул зажигалкой и затянулся. – Не думай, что ты один здесь все чувствуешь, понимаешь и хочешь помочь. Только не все можно исправить — если ты этого не поймешь, лучше возвращайся к себе домой. Он с самого начала был не жилец. Мы живем на бочке со всякой химией, и это место изменяет многих еще до рождения… Вода, почва, воздух – на Свалке все они могут тебя убить. Хорошо, если это произойдет быстро. Арчи поднял на него глаза – опустошенный внезапной яростью, привычно тихий, в тонком свитере с чужого плеча. Встал, покачнувшись, на четвереньки, выпрямился в полный рост. – Кажется, я никогда не смогу стать одним из вас, – сказал он. – У меня не получится просто… просто стоять и смотреть, как кто-то умирает. И не попытаться помочь. Хоть чем-нибудь. Даже… если шансов уже нет. – Значит, ты лучше нас, – Шан затушил недокуренную сигарету о землю и разогнулся. – И не нужно становиться «одним из». Арчи с отсутствующим видом кивнул, будто отвечая голосу, который слышал только он, а затем развернулся и побежал. Не оборачиваясь, напролом, сквозь шумящие заросли рви-травы. Бежал он тяжело, словно тянул за собой свинцовый шар, прикованный цепью к щиколотке. Шан ещё немного посмотрел ему вслед, борясь с желанием пропасть на несколько дней. Не заходить в комнату за рюкзаком, идти, куда глаза глядят, пока есть силы, пока мышцы не начнут гореть и просить пощады. И все-таки он остался.

***

О темное бутылочное стекло плеснула такая же темная жидкость — к тому моменту, как бутылку по кругу передали Шану, в ней осталось меньше половины. Он сделал глоток прямо из горла и поморщился. Гадость редкостная. Эти молчаливые поминки уже третьи за полгода. Общая комната, обычно полупустая, сейчас была забита под завязку. Свет погасили, и только из коридора пробивалась болезненно-желтая полоса. В воздухе висел смешавшийся запах спирта, дыма и той влажной тяжести, которая появляется там, где в тесноте дышит толпа людей. Шан сидел прямо на полу, прижавшись лопатками к прохладной стене, плечом чувствуя кого-то сидящего рядом. Чей-то локоть пихнул его в ребра, Шан, не глядя, протянул руку и сомкнул пальцы на бутылке, которая завершила очередной круг. Какая уже по счету? Неподалеку поднялась массивная фигура, неуверенно сделала шаг, другой. Недовольно заворчал обладатель отдавленной ноги, но тут же осекся и убрал конечности с дороги. Шан усмехнулся — сразу понятно, кто идет. Гаум, петляя между сидящими и лежащими телами, подошел ближе, тяжело опустился рядом. Шан быстро обежал взглядом темные круги под его глазами, недельную щетину и несвежую футболку — на Гауме все это смотрелось удивительно неплохо. Чуть пригладить и можно снимать на обложку для журнала — девушкам такие нравятся. Неудивительно, что Ирис рядом с ним забывает половину слов… — Что смотришь? — пьяно выдохнул Гаум, качнувшись в его сторону. — Как будто призрака увидел. — Так, вспомнил кое-что. Он даже не соврал — Гаум удивительно походил на своего отца, прошлого главу убежища. К счастью, Шан давно научился их разделять. — Где этот… Мальчишка твой? Гаум демонстративно огляделся — то ли искал Арчи, то ли выглядывал, у кого сейчас бутылка. Шан в ответ только поморщился — этот же вопрос он уже задал себе не один раз за вечер и все прислушивался, не грохнет ли наружная дверь убежища. И где его носит? На щеке Гаума темнела полоска свежей земли, и Шан потянулся ее стереть, как делал это раньше, но остановил импульс на середине пути. Старая привычка, ничего больше. В дальнем углу дребезжаще рассмеялся кто-то из близнецов, ему вторил другой. Этот смех полоснул по натянутым нервам, и Шан стиснул зубы, чувствуя, как закипает внутри ярость. Гаум тут же опустил руку ему на плечо — не дернешься. Он хотел что-то сказать, но Шан вывернулся из его хватки и поднялся. Комната закачалась. — Я к себе. — Может, останешься? — с сомнением спросил Гаум. — К черту, — Шан сделал первый нетвердый шаг к двери, стараясь ни на кого не наступить. — Хоть высплюсь, раз мальчишки нет. После темной комнаты даже тусклый коридорный свет резал глаза, в горле першило от выкуренного. Шан кое-как добрел до своей комнаты и бросил взгляд в приклеенный к стене осколок зеркала. Оттуда на него смотрело горящими глазами бледное и какое-то заострившееся лицо в обрамлении черных слипшихся прядей — жуть жуткая, краше в гроб кладут. Может и хорошо, что Арчи нет — после такого зрелища неделю бы шарахался. И все-таки, где он сейчас?

***

На границу Арчи набрёл под вечер. Ориентиром ему служила восточная вышка, на которую он поднимался вместе с Шаном — она виднелась в густеющих сумерках как жутковатый, костлявый маяк. Если бы Шан тогда не рассказал ему, Арчи бы не понял, что в каком-нибудь шаге заканчивается Свалка и начинается пустошь, где-то далеко переходящая в город. Облупившийся столб ограды давно упал, символично отмечая до и после. За ним – всё та же сероватая земля в редких кустах. И всё-таки не та. Арчи подошел совсем близко, кончики кед упёрлись в лежащий столб. Если сделать этот шаг… Этот, а потом ещё, и ещё, то через день или два можно выйти к городу. Вдохнуть асфальт и копоть, увидеть знакомые места. Арчи прикрыл сухие глаза, вспоминая. Ранним утром автобус везёт его на занятия сквозь синеву зимнего утра. Двигатель стучит, как швейная машинка, сиденье мелко подрагивает в такт. Арчи прислоняется лбом к холодному стеклу и умудряется задремать, отнимая у безжалостного расписания полчаса сна. Июнь, тепло. Солнце гладит голые ноги, целует в щёки. Вокруг паркового пруда неспешно прохаживаются мамы с колясками, на другой стороне маячат цветастые майки бегунов. Он часто приходит сюда после учёбы и кормит уток, смотрит на воду, в которой мельтешит какая-то мелочь. Рядом хнычет малыш лет трёх, недовольный тем, что его мыльный пузырь лопнул слишком быстро. Арчи не замечает, что улыбается. Когда ты парень и тебе уже почти двадцать, как-то стыдно признавать, что тебя до сих пор радуют мыльные пузыри. Но ведь смотреть никто не запрещает, верно? Мимо идут две девушки в лёгких платьях — кажется, он пару раз видел их на лекциях. Они кокетливо улыбаются и тут же со смешком отводят глаза. Ветер доносит цветочный запах духов и шёпот, предназначенный подруге: «Это тот, хорошенький». Выводок утят ныряет за кормом, смешно выставляя над водой пушистые хвосты. Арчи аккуратно складывает бумажный пакет, убирает в полупустой рюкзак и уходит. Мягко пружинят подошвы. Он сворачивает с центральной дорожки на узкую тропку, которая ведет в прохладную тень под деревьями. На столбе бормочет хрипловатый динамик, потом начинает играть старая-старая песня, которая чуть гнусаво советует не беспокоиться и быть счастливым. Арчи стоит и слушает, и на какое-то время у него почти получается. На его пути вырастает тележка с мороженым, спрятанная под раскидистый цветной зонт. Арчи сглатывает слюну и почти чувствует сладость на языке и прохладную обертку в руках. Он мысленно считает дни до стипендии. В целом, если идти назад пешком… Он наконец решается и берет сахарный рожок с клубникой. На фоне тёмной зелени кружит пух, из динамиков очередная песня советует слушать свое сердце, и в эту минуту он, кажется, счастлив. В маленькой лаборатории на кафедре пусто и тихо, поблёскивают ряды пробирок на гладких белых столах. Арчи поливает цветы, чистит клетку, в которой живет семейство белых мышей, заполняет таблицу в журнале и скучает. Ему хочется настоящего дела, чтобы вскакивать среди ночи и хвататься за карандаш, боясь забыть идею, зарываться с головой в новое, скрипеть мозгами над сложной задачей. Но его рвение и огонь никому здесь не нужны, поэтому он снимает халат и устраивается с книгой на пустом подоконнике. Лабораторные мыши наблюдают за ним бусинками глаз. Редкие дни дома, на каникулах. Нарядная гостиная, в камине пляшет огонь. Отец коротко хвалит Арчи за успешный семестр — высший балл по всем предметам — и почти сразу переключается на… Нет, об этом нельзя думать, нельзя вспоминать. Не надо. Но за мыслями уже не угнаться — они убегают далеко вперед. Точнее, назад... Между ними было двенадцать лет разницы, но казалось, что сотни световых, не меньше. Когда Арчи родился — нежданный, поздний ребенок — Алек грыз уравнения в средней школе, прыгал с вышки в бассейн, и смотрел на звезды в свой первый телескоп. Когда Арчи исполнилось три, и он листал свои первые книжки с картинками, пятнадцатилетний Алек объездил с родителями полстраны, мечтал о карьере военного и купался во внимании девушек. Арчи пошел в школу, Алек поступил в военную академию. Во время учебы их недолгие встречи на каникулах можно было сосчитать по пальцам. Алек всегда был окружен людьми, в доме подолгу гостили его друзья, которых тянуло к нему, как мотыльков на свет, и пробиться сквозь этот заслон тихому застенчивому Арчи не представлялось никакой возможности. Иногда, когда брат с друзьями уходили к нему в комнату, Арчи садился под дверью и слушал их голоса, их смех, звон гитары, и представлял себе, что однажды тоже будет с ними, одним из них. В те редкие моменты, когда братья оставались наедине, им обоим было неловко. Маленькому Арчи в такие минуты не удавалось скрыть свое удивление от того, что у него есть старший брат. Алек так же удивлялся тому, что у него есть младший. Арчи исполнилось шестнадцать. А Алека в тот год не стало. Тогда Арчи выдернули из школы-интерната, где он учился, домой на целый месяц, чего почти никогда не случалось. Слова, которые тогда повторяли все — «несчастный случай» и «взрыв на учениях» — жали ему горло, как удавкой. Везде стоял душный запах цветов, плакали какие-то девушки в черном, говорились речи, выражались соболезнования, а он потерянно бродил по дому, не нужный никому, даже самому себе. Родители помнили об Алеке только хорошее. Знакомые помнили о нем только хорошее. Сам Арчи помнил о нем только хорошее, и это мучило и злило его. Он всегда стремился быть лучше, чтобы приблизиться к брату, быть, как он, и эта дистанция никак не сокращалась, потому что за двенадцать лет Алек убежал далеко вперед. Когда его не стало, это преимущество растянулось до бесконечности. Вечером после похорон, накануне возвращения в школу, Арчи, сам не зная зачем, толкнул дверь в спальню брата и вошел внутрь. В последние годы Алек только ночевал здесь, когда приезжал к родителям, а сам Арчи не был здесь уже много лет, но эта комната все еще казалась ему заповедным местом. Здесь все осталось таким же, каким было при Алеке двадцатилетнем, когда он только-только переехал, и от этого расстояние между братьями как будто сократилось. Одну стену полностью занимали фотографии. Немного пейзажей, крупный план, но больше всего — люди, и почти на всех он. Снимает что-то на камеру. Играет на гитаре. Валяется на пляже. Смешно ест спагетти, сложив губы трубочкой. Почти везде улыбается. Интересно, кто его фотографировал? Арчи переходил от одного кадра к другому, по кусочкам собирая образ человека, которого всегда хотел узнать. На соседней стене висела полка, плотно заставленная фотоальбомами, Арчи стал вытаскивать их и раскладывать на полу. Пейзажи и предметные фото он просматривал бегло, иногда отмечая необычный ракурс или удачно пойманный свет, но больше всего его интересовали другие снимки. Что Алек точно умел лучше него, так это сходиться с людьми. Арчи смотрел фотографии с каких-то праздников, прогулок, посиделок в кафе… Девушки и парни в белых теннисках, все улыбаются, Алек обнимает кого-то за плечи. Центр каждого снимка – он. Всеобщий любимец. Недостижимый идеал. Одну фотографию Арчи снял со стены, чтобы рассмотреть поближе. Это было фото с выпускного — брат, непривычно юный, немногим старше самого Арчи, показывал в камеру диплом с отличием, чуть застенчиво улыбаясь. Рядом с ним Арчи узнал мать, в ее любимом костюме из бежевого твида с золотыми пуговицами. Сдержанная элегантность, рука в перчатке лежит на локте сына. Фотограф поймал не самый удачный момент, когда она повернула голову к Алеку, и часть снимка смазалась, но лицо матери осталось четким. Арчи поразил ее взгляд, в котором было столько обожания и восхищения, что хватило бы на десятерых. Или хотя бы на двоих… Он еще немного посмотрел на снимок, чувствуя, как стискивает горло, потом убрал его поглубже в альбом. На стене остался пустой прямоугольник. Комната открывала ему свои секреты. Судя по большой карте звездного неба и нескольким книгам по астрономии, Алек увлекался еще и звездами. В ящике стола Арчи нашел стопку блокнотов, изрисованных непрофессиональными, но живыми набросками. Он ощупывал каждый предмет дрожащими неловкими пальцами, как будто был слепым. Книги, дневники, еще рисунки… Арчи распахнул платяной шкаф — на полках лежала нетронутая одежда. Он почти испугался этого, но пересилил себя и вытащил на свет пару рубашек. Стало холодно. Арчи стащил с кровати плед, завернулся в него и уселся на пол, среди разложенных вокруг сокровищ, мысленно выкладывая из них тропинку, которая могла соединить его с братом. В тот вечер он понял, что у них было гораздо больше общего, чем казалось родителям, да и ему самому, и тогда на место злости пришла тоска. От того, что уже не попадет с ним на одну фотографию. Не поучится у него водить, не спросит совета, не расскажет про свои дела. Что никогда не сможет сказать, что он тоже, тоже терпеть не может пенку на горячем молоке. Тогда, в опустевшей комнате, он плакал по брату первый и последний раз — даже не по нему, а по их близости, которая так и не случилась. Когда слезы и силы закончились, Арчи так и заснул на полу, укрывшись пледом, в окружении разбросанных книг и фотографий. Утром в день отъезда Арчи с трудом поднялся, едва ощущая занемевшее тело, кое-как умылся и спустился вниз. В руках он нес пару книг и блокнот с рисунками, где больше половины страниц были пустые — заполнить его Алек не успел. За обложкой блокнота лежала одна-единственная фотография. Родители пили кофе в столовой, и Арчи замер в глубокой арке, как будто видя их в первый раз. Рано поседевший, породисто-красивый отец листал газету — этой старомодной традиции он не изменил даже в трауре. В его лице проглядывали черты обоих сыновей, но будто подточенные то ли возрастом, то ли характером, таким же сухим, как его холеные руки. Мать аккуратно положила ложечку на край блюдца и посмотрела на Арчи — теми же серо-синими глазами, которые он всегда видел в зеркале. Арчи вспомнил фотографию с выпускного Алека и вздрогнул — на него она никогда не смотрела так. — Я возьму это с собой? — спросил Арчи. За несколько секунд тишины он почти смирился с возможным отказом, но внутри вдруг всколыхнулось что-то упрямое, почти злое. Он вцепился в корешки, как утопающий в спасательный круг. «Не отдам» — подумал Арчи. — «Даже если не разрешат — все равно не отдам». Но мать посмотрела на книги и блокнот так, будто впервые их видела. — Да-да, забирай, конечно. Мелькнула и пропала мысль — а знала ли она, на самом деле, чем увлекался ее старший сын? Арчи молча кивнул и отступил в арку, унося с собой вещи, которые теперь принадлежали ему, как бы полученные по наследству. Ветер холодными пальцами забрался под свитер и Арчи вздрогнул. Картинки другой жизни исчезли, сменившись уже привычным серовато-бурым пейзажем Свалки. Интересно, как поживают его утята? Наверное, совсем выросли. А родители? Они не созванивались уже полгода и, хотя эти редкие разговоры всегда проходили по одному и тому же сценарию, Арчи ощутил укол вины. Он вообще часто чувствовал себя виноватым рядом с родителями — за то, что никогда не дотягивал до Алека, интересовался не тем, жил не так. «Давай, тебе здесь не место» — шепнул внутренний голос. — «Ты все равно ничего не можешь сделать». Арчи поставил ногу на поваленный столб и застыл в нерешительности. Что если уйти сейчас? Оставить бессмысленные попытки разобраться, понять, помочь. Просто уйти и снова начать жить, как раньше. Нормальной жизнью. Шан… Ирис, Нора, Клиф. Перед глазами всплыли знакомые, почти «свои» лица. Он обернулся назад, в сторону Свалки. Они там. А на другой чаше весов всё остальное, то немногое, что он привык считать своим. Его тянуло в разные стороны, подожди чуть дольше – порвёт на части. Город и Свалка… С одной стороны — привычная жизнь, парк, учёба. С другой — убежище, одежда с чужого плеча, кучка людей, которых прибило друг к другу. Шан. Пусть. У него всегда плохо получалось быть нормальным. Арчи разжал кулаки, развернулся и зашагал в обратном направлении. К центру Свалки.

***

Шан спал мало и дергано, с приоткрытой дверью, чтобы сразу услышать легкие шаги Арчи. Убежище, как назло полнилось шорохами и вздохами — этой ночью мало кто мог заснуть. Шан прошел несколько кругов по непривычно пустой комнате, чтобы сделать хоть что-то. Собственное бессилие выматывало и давило на виски. Через двадцать четыре часа у Шана закончились сигареты – ушла вся пачка, при том, что он редко выкуривал больше пары штук в день. Терпение заканчивалось так же стремительно, и он уже жалел, что не послушал внутренний голос и не свалил куда подальше. Но дождаться было важнее. Арчи вернулся на вторые сутки, когда в убежище стих негласный траур – горе здесь проживали быстро. Сперва Шан почувствовал чужое присутствие, и только потом увидел Арчи. Он стоял на пороге, словно боялся, что его не пустят — осунувшийся, с серыми от пыли щеками, на которых виднелись светлые подсохшие дорожки, но с новой твердостью во взгляде и шаге. Чуть меньше мальчика, чуть больше взрослого. Во рту неожиданно стало сухо, то ли от сигарет, то ли от облегчения. Сейчас как никогда нужно было сказать что-то обыденное, как будто ничего не случилось, но с языка уже сорвалось: —Что за манера такая — чуть что, сразу сбегать? Плохое начало. Но Арчи не обиделся, только едва заметно пожал плечами. На одном Шан разглядел приставший к свитеру сухой листок — интересно, где ночевал? Арчи медленно подошел, шаркая кедами, заглянул в глаза: – Что я могу сделать?