Дар

***

      Было бы ложью сказать, что я навсегда запомнил день, в который он появился в моей жизни, или что разглядел в нём нечто особенное с первого же взгляда.       Ибо правда в том, что это был один из ничем не выдающихся вторников, а взгляд на его лице я задержал ровно на то время, которого требовали приличия, чтобы гость не чувствовал себя нежелательным. Практически всем людям, на долю которых выпало общение со мной, пришлось смириться с тем, что я вообще редко смотрю им в глаза дольше пары секунд, иначе этот контакт ощущается излишне интимным. Слишком многое становится видно. А я не хочу видеть лишнее, как не хочу и показывать кому-то скрытые углы моей собственной души.       В окно кабинета я видел, как он осторожными, но изящными движениями выбирается из кэба, одной рукой удерживаясь за боковой свод, обтянутый черной парусиной, а другой приподнимает свой небольшой саквояж из потертой кожи достаточно высоко над дорогой, чтобы на него не попали грязные брызги от проносящихся мимо экипажей.       Чистоплотный, — на автомате поставил я небольшой плюс в воображаемой анкете нового человека, с присутствием которого мне предстоит мириться ближайшее время. Я легко налаживаю контакты с людьми, и даже умею получать удовольствие от их компании, но вот вторжение, пусть даже невольное, на территорию, которую считаю своей, все равно вызывает постоянное фоновое недовольство. Я успел смириться с присутствием Джарвиса — камердинера, работающего на нашу семью достаточно долго, чтобы считаться ее частью, и двух кухарок, уважающих мои суровые правила касательно тишины и границ, которых следует неукоснительно придерживаться.       А теперь приходится принимать в этот ограниченный круг еще одного человека. Что ж, надеюсь, грациозность и чистоплотность — не единственные его добродетели, но он действительно настолько хорош в своем деле, как это написано в его рекомендациях, иначе жертвы, на которые я иду, впуская его в свой дом, не будут оправданы.       Когда извозчик донес его багаж до входа и торопливым шагом пошел обратно, на ходу пересчитывая протянутые монеты, я отошел от окна и потянулся, мысленно возвращаясь к бухгалтерии, которую подбивал все утро. Пусть суммы, хранящиеся на многочисленных счетах банков штата, позволяли не задумываться об оперативных расходах, но столбцы чисел и незатейливые расчеты успокаивали меня так же, как Джарвиса — протирание полированных поверхностей моего секретера. Будучи выписанными на бумаге, цифры со всей ясностью свидетельствовали, что новый работник будет обходиться мне дороже, чем обе кухарки, прачка и приходящие учителя латыни и математики, взятые вместе. Уже одно это пробуждало мой интерес. Было любопытно взглянуть на человека, оценившего свои услуги столь высоко, не говоря уже о том, как не терпелось отпустить несколько метафорических щелчков по его, очевидно, высоко задранному носу.       Приготовившись наблюдать раздутое эго самодовольного юного дарования, я неторопливо спустился по широкой основной лестнице и направился в кабинет, куда Джарвис должен был сопроводить гостя. Тот, вопреки предположениям, ждал меня, сидя на самом краю большой кожаной софы, неловко зажав ладони между коленями и чуть ссутулившись.       При моем появлении он вскочил и вытянулся в струну, как рядовой регулярной армии, разве что не отдавая честь флагу.       — Добрый день, мистер Паркер, — хмыкнул я, мазнув взглядом по его лицу и протягивая руку для приветствия.       — С-сэр, — он пожал мою руку коротким и каким-то сухим, максимально официальным движением. — Очень приятно, сэр… то есть мистер Старк… познакомиться с вами.       В противовес скупым аккуратным действиям, слова, вылетающие из его рта, были довольно неловкими и сбивчивыми. В целом, на первый взгляд он не производил впечатления обласканного высшим светом выскочки.       — Что ж, — жестом предложил я ему сесть обратно, а сам отошел к своему любимому рабочему креслу, обтянутому красным бархатом и чем-то похожему на огромный трон. Не то, чтобы я любил помпезные вычурные вещи, но с этим креслом, доставшимся мне от прежнего владельца вместе с домом, у нас возник тот уровень взаимопонимания, коего иные супружеские пары зачастую не достигают даже за всю жизнь.       — Полагаю, свои рабочие обязанности вы и так знаете, поскольку они были четко прописаны в нашем контракте. Возможно, вы хотели бы уточнить какие-то моменты у меня лично?       Юноша неуверенно повел плечами и взглянул в окно за моей спиной.       — Вроде бы всё действительно понятно, сэр. Две девочки, десяти и шестнадцати лет, занятия для старшей по шесть раз в неделю, для младшей — по четыре, но, если будет проявлять энтузиазм — чаще, небольшие семейные концерты с целью оценить текущий прогресс — каждые две недели.       — Все верно. Что-то из условий проживания требует отдельного обсуждения?       — Фортепиано… у меня же будет возможность?..       — Да-да, разумеется, музыкальный класс вынесен в отдельное крыло, там вы не будете никому мешать. Инструмент в вашем распоряжении всё свободное от уроков время.       Впервые за время с момента нашей встречи на его лице расцвела искренняя улыбка, и я заметил забавную припухлость около его рта, как будто он засунул под верхнюю губу по карамельке.       — Что ж, тогда можете идти, мистер Паркер, полагаю, вам не терпится отдохнуть с дороги. Путь из Чикаго был не близок. Сегодня у вас в любом случае выходной — девочки гостят у тётки и приедут только завтра. С распорядком дня в доме вас ознакомит Джарвис. Жалование своим работникам я выплачиваю лично, первого и шестнадцатого числа каждого месяца. Вы, кажется, указали, что хотели бы получать его в виде чеков?       — Да, сэр, — уже стоя, кивнул юноша.       — Хорошо. А, ещё один вопрос.       — Да? — вскинул он на меня свои большие глаза.       — Касаемо рекомендаций с вашего последнего места…       Бледное лицо юноши ощутимо дернулось, явно свидетельствуя о том, что в истории имели место личные обстоятельства, не связанные с его профессиональными навыками.       — … они были написаны весьма сухим языком на грани учтивости. Понимаю, что сейчас вы можете представить мне любую удобную вам… версию причин подобного отзыва, и не буду заставлять вас делать этого, спрошу лишь об одном и прошу ответить честно: что бы ни случилось в доме мистера Стрэнджа, можете ли вы гарантировать, что этого не произойдет здесь?       Напряжение, исходящее от его стройной фигуры, заполнило все пространство между нами.       — Не могу, сэр. Но надеюсь на это всем сердцем.       Договорив, он нервно повел подбородком, будто шейный платок стал ему слишком тесен, и посмотрел мне прямо в глаза едва ли не с вызовом. Совесть неожиданно укололась об этот быстрый взгляд. Мало ли причин могло быть для подобной характеристики?.. Люди его круга подчас занимают при работе с проживанием весьма шаткое положение. Наниматели, как правило, не считают их ровней, а прислуга, напротив, считает несправедливо стоящими выше себя и недолюбливает за это, таким образом, они получают шпильки сразу с обеих сторон. И этот стоявший передо мной молодой человек, натянутый, как струна, вполне мог, например, ответить Стрэнджу, защищая свою честь от очередных докторских острот, достаточно дерзко по меркам этого сноба. Или стать жертвой поклепа служанок, оговоривших его и обвинивших в краже какой-нибудь ерунды.       — Что ж. Тогда не смею задерживать. Ужин в семь, Джарвис проводит вас в столовую, чтобы вы не заблудились в этих коридорах.       Он уже взялся за кованую ручку, коротко кивнув, как я все же добавил:       — Мистер Паркер? Не стоило упоминать эту характеристику. Вы не скрывали её при поступлении, и я нанимал вас с учетом её существования. Прошу простить, что поставил в неудобное положение.       — Все хорошо, мистер Старк. Благодарю, — он неглубоко поклонился и скрылся за дверью, бесшумно закрывая её за собой.       К ужину он не вышел.

***

      Вернувшиеся от моей кузины девочки снова наполнили дом той неизбежной возней и шумом, которые сопутствуют даже хорошо воспитанным юным леди. Иногда это отвлекало от работы, но никакого раздражения не вызывало. Скорее, мне даже нравились эти отголоски кипящей в доме жизни, пусть даже в основном она проистекала за пределами моего плотно прикрытого тяжелыми дверьми кабинета.       Их знакомство с новым учителем музыки и организация первых занятий легли на плечи незаменимого Джарвиса. К моменту нашей встречи за ужином они вели себя так, будто знали нового обитателя дома уже много лет и ничуть не стеснялись болтать в его присутствии.       — Папа, а можно, мы сходим на ярмарку в субботу? Бетти и Салли идут, и я тоже хочу!       — Папа, представляешь, у Наташи появился настоящий дракон!       — Это не дракон, а игуана, огромная игуана, Морган!       — Я хотела покормить ее салатом с рук, но мне не разрешили!              — Потому что она могла откусить тебе пальцы!       — Папа, а можно нам тоже игуану?       Я привык к тому, что девочки почти не умолкают, когда мы собираемся за столом, а вот наш новый постоялец, кажется, был немало удивлен происходящим.       — Юные леди! Говорите, пожалуйста, по очереди. А лучше вообще помолчите немного, чтобы не шокировать так мистера Паркера.       Тот быстро проглотил кусок ростбифа и замотал головой:       — Нет-нет, что вы, я не шокирован. Просто это… немного непривычно, — опустил он глаза в тарелку.       Было совершенно очевидно, что именно смутило гостя — редко в каких домах людей моего круга дети ели за одним столом со взрослыми, не говоря уже о том, чтобы свободно при них разговаривать. Но я смотрел на воспитание иначе, чем заскорузлое большинство, и всегда видел в дочерях отдельных личностей, заслуживающих базового уважения. Мне хотелось вырастить их мыслящими и смелыми людьми, не зависящими от мнения окружающих и способных к самостоятельным суждениям. И вряд ли этого можно было бы добиться, потребовав от них соблюдать благоговейное молчание в присутствии взрослых и безоговорочный пиетет к старшим. Мне нравились результаты этого довольно свободного воспитания, которые я видел в своих девочках, но у него была и обратная сторона. Скажем, невозможность поесть в тишине и покое — с учетом моей занятости мы виделись с ними не так часто, поэтому во время традиционных семейных ужинов они стремились вывалить на меня весь ворох накопившихся запросов, новостей и жалоб друг на друга.       — Пап, Наташа подарила нам по шляпке, но у Джейн лента голубая, а у меня розовая, а я тоже хочу голубую!       Я обреченно макнул кусок идеально запеченного до розового цвета мяса в брусничный соус. Как бы ни была умна моя младшая, Морган, но в том, что касалось барахла навроде шляпок, к которому они обе имели нездоровую страсть, то соблюдение идеальной справедливости в его разделении между сестрами блюлось ей неустанно и бескомпромиссно. Иногда я списывал это на особенности характера, иногда — на естественную зависть к тому, что было у старшей, а у младшей — нет: шести годам общения с родной матерью, которая умерла вторыми родами, но, так или иначе, относился я к этому снисходительно и паритет исправно соблюдал, покупая абсолютно равное количество лент для шляп, туфелек, кринолинов и прочей девичьей ерунды.       Иногда стремление быть не хуже старшей сестры можно было направить в конструктивное русло — как, например, сейчас, когда она заявила, что будет учиться музыке так же, как Джейн. Иногда я опасался, что в слепой погоне за сестрой, стремительно становящейся настоящей женщиной со свойственными всем женщинам повадками, Морган утратит часть себя, часть той необыкновенно любознательной и схватывающей на лету малышки, которую я так в ней ценил и лелеял, не без резона опасаясь, что при вступлении в соответствующий возраст она увязнет в бесконечных прихорашиваниях, обсуждениях перспективных кавалеров и чтении любовных романов о прекрасных дамах и их преданных рыцарях.       Так и случилось со старшей дочерью — увы, я не увёз их вовремя с изнеженного ленивого Юга, где у молодых барышень её круга была лишь одна социально одобряемая модель поведения — холёная мать семейства, проводящая свои дни в праздности и скуке и периодически рожающая детей, чтобы тут же передать их на попечение многочисленных чернокожих служанок.       Куда более динамичный, цепкий и менее подчиненный традициям Север давал гораздо больше возможностей вырастить дочерей не просто красивым приложением к будущему мужу, а развитыми личностями с амбициями и интересами, не ограниченными журналами мод.       — Я напишу Наташе с просьбой прислать ещё по комплекту голубых и розовых лент, чтобы снова дополнить множества ваших аксессуаров до двух идентичных. Идёт?       Дождавшись удовлетворённого кивка, я вновь обратился к учителю.       — Что ж, мистер Паркер, вы успели оценить навыки этих юных мисс? Есть, с чем работать?       — Да, вполне, — закивал молодой человек. — Южная школа даёт очень неплохую базу, хотя, пожалуй, чересчур старомодно подходит ко многим вещам.       — О, ещё бы.       — Но, если мисс Джейн не будет отлынивать от уроков, то мы определенно сможем добиться значительного прогресса.       — А я, Питер? — судя по движениям корпуса, под столом Морган болтала ногами изо всех сил.       — Морган! — строго взглянул я на младшую дочь. — Что ты себе позволяешь?       — Ну пааап, — жалобно протянула она, — ну он же не старый, как мистер Джеффрис, и даже не взрослый, как ты, и к тому же он сам не против, да ведь, Питер?       — Можете звать меня, как вам больше нравится, мисс Морган, — улыбаясь, посмотрел он на девочку, старательно намазывающую масло на огромный кусок белой булки.       — Нет уж, юная леди, — решительно прервал я это надругательство над приличиями. — Если мистер Паркер зовёт тебя на «вы», то потрудись отвечать ему той же любезностью. К тому же, ему уже исполнилось двадцать лет — он в два раза старше тебя, а ещё является почетным членом нью-йоркского музыкального содружества. Мистер Паркер — уважаемый пианист и подающий надежды композитор, а не один из твоих приятелей, с которыми вы лазите в конюшню через окно, так что будь добра, прояви уважение.       Джейн хихикнула, а Морган притихла. Я отчитывал её не так часто, и теперь, кажется, она и впрямь была расстроена.       — А если… мистер Паркер согласится звать меня просто Морган, тогда можно будет? — сопоставила она в уме факты и вскинула умоляющие глаза на учителя.       Тот, в свою очередь, посмотрел на меня.       — Я… я не вполне уверен, будет ли это уместно, — с неуверенно-вопросительной интонацией протянул он.       — Предоставляю вам право решить это самостоятельно, мистер Паркер. Но учитывайте — единожды сев на чью-либо шею, этот бесёнок наотрез откажется слезать оттуда в дальнейшем.       Он невозмутимо кивнул и наколол на острые зубцы своей вилки одну из жемчужных луковичек, вместе с которыми был подан ростбиф.       — Тогда я готов рискнуть, Морган, — улыбнулся он и закинул луковичку в рот, не касаясь ее при этом губами.       Морган довольно кивнула и отзеркалила его движение с кусочком картофеля, который до этого долго гоняла по тарелке.       Почему-то в тот момент у меня не осталось никаких сомнений, что эти двое поладят.

      ***

      Почти сразу после того, как новый учитель приступил к рабочим обязанностям, обстоятельства вынудили меня уехать в соседний штат на неделю. Я знал, что могу полностью положиться на Джарвиса и кухарок — сестер Томпсон, поэтому занимался деловыми переговорами в спокойном режиме.       Вернее, таков был план. К сожалению, в Пенсильвании, помимо вкуснейшего темного пива, которое здесь повсеместно варили предприимчивые ирландские эмигранты, меня ждала одна из самых обременительных частей повседневной жизни — очередная настойчивая молодая леди, считающая, что её общество — это именно то, чего недостает для полного счастья богатому вдовцу поздне-средних лет, но привлекательной наружности. Подобными леди судьба одаряла меня так настойчиво, что все их ходы и уловки я знал наизусть, как шаги польки, которую они танцевали по субботам в больших залах с низкими потолками, закопченными сотнями свечей на сотнях балов.       Отвадить именно эту особу в своей обычной манере я, к сожалению, не мог в силу того обстоятельства, что она приходилась дочерью моему давнему партнеру и приятелю, портить отношения с которым из-за рядовых обид женского самолюбия мне вовсе не хотелось — в этом мире и так было не слишком много людей, чье общество можно было выносить без вреда для своего душевного здоровья, чтобы разбрасываться ими так легко. Поэтому я принял из рук их горничной бокал портера и опустился на небольшой двухместный диванчик, закидывая ногу на ногу таким образом, чтобы ни у кого уже не возникло мысли сесть рядом. Очередной акт старой пьесы начинался.       Помимо меня, мизансцена состояла из сидящего у ломберного столика с документацией здоровяка Роджерса и Лидии — его старшей дочери, явно не один час потратившей на подготовку к своему бенефису: барышня была идеальна до кончиков острых ногтей, которыми она иногда томно водила по шее. Не найдя возможности сесть в непосредственной близости, она опустилась на небольшой стул с затейливой кованой спинкой и повернулась к свету так, чтобы выглядеть наиболее выигрышным образом.       — Мистер Старк! Мы так рады видеть вас снова. Как прошла поездка?..       На мое счастье, светская болтовня устроена таким образом, что заниматься ею можно, параллельно думая о чем-то отвлеченном. Я, например, снова мысленно пробегался по новым чертежам, которые привез Роджерсу: мы должны были обсудить перспективы внедрения подобных конструкций в уже построенные дома. Вновь я вынырнул из размышлений о том, как оптимизировать прокладку труб выше второго этажа, только когда разговор свернул на моих детей.       — Как поживают ваши чудесные дочки?       За невольное мимолетное закатывание глаз меня извинило то, что Лидия начала самую нелюбимую сцену этого спектакля. Тот факт, что я обзавелся лишь дочерями, всегда не давал покоя окружающим, которые считали, что наличие сына обязательно для человека моего статуса и состояния. В особенности, как ни странно, женщинам — взрослые матери семейств с глупой гордостью невзначай сообщали, сколько именно мальчиков они принесли своим краснолицым мужьям, а молоденькие изо всех сил напоминали о своем потенциале для подобного подвига.       И хотя в целом на Севере ситуация, пожалуй, была не столь удручающей, но годы, проведенные в Луизиане, наложили на моё восприятие свой отпечаток. Слишком часто тамошние вальяжные помещики, расположившись под плохо спасающими от жары соломенными навесами и отмахиваясь от вездесущих мух, сочувственно похлопывали меня по плечу, сопровождая этим разговоры о том, что наследник, как ни крути, необходим. Они шумно пили, небрежными жестами подзывали пожилых темнокожих служанок, чтобы те доливали в их стаканы имбирный лимонад из стоявшего рядом графина, а затем отправляли их в дальние углы теми же взмахами, которым гоняли и мух.       Я презирал их до глубины души. Что именно они собирались с гордостью передавать своим сыновьям, рыхлым изнеженным увальням, способным лишь на то, чтобы три раза в день являться к богато накрытому столу? Капиталы, сколоченные на использовании рабского труда? Привычку спать до обеда? Тягу к публичным телесным наказаниям?..       Да, отчасти с моей стороны было лицемерием смотреть на них свысока, с учетом того, что и сам я унаследовал состояние, созданное по большей части на эксплуатации чернокожих. Стоило поблагодарить отца хотя бы за то, что в нашем доме рабов никогда не избивали, не использовали их для любовных утех и не морили голодом. Но всего этого в избытке хватало вокруг и без нашего участия. Во времена своей пылкой юности и свойственного тому возрасту идеализма я пытался заводить с отцом разговоры о том, насколько несправедливо текущее положение вещей. Он осаживал меня с привычной холодностью.       «Справедливость — понятие весьма гибкое, Энтони. И ты никогда не сделаешь этот мир миром идеально равных людей уже хотя бы на том основании, что все они рождаются разными. Я говорю не только про цвет кожи. Ты, скажем, влюблен в ту красотку, Вирджинию, верно? Ты и трое твоих приятелей. Потому что она высокая блондинка с симметричными чертами лица и роскошной талией. И никто из вас не обращает внимания на ее старшую сестру, потому что у той прыщи и один зуб криво растет. Есть в этом справедливость? Ведь бедняжка не виновата, что родилась такой, правда? Так что прибереги свои пылкие проповеди для кого-нибудь другого. А лучше направь энергию в конструктивное русло и подумай, что ты мог бы сделать, чтобы действительно улучшить положение зависимых от нас людей».       Отчасти из веры в благую цель, отчасти из стремления заработать одобрение отца, но я действительно тогда бросил весь свой энтузиазм именно на это. Полученное образование и доступ практически к любым ресурсам открывали неплохие возможности. Мое рвение довольно быстро начало приносить свои плоды: уже за несколько месяцев я разработал и успешно опробовал несколько устройств, значительно облегчающих сбор хлопка и позволяющих снизить нагрузку на трудящихся в поле. Нововведения, однако, не прижились по весьма удручающей меня причине — люди отца сами принимали их в штыки. Они сочли, что это нарушение устоявшегося уклада сдвинет их положение в неизвестную сторону — вдруг, если в их труде уже не будет необходимости, их просто выкинут на улицу или продадут какому-нибудь жестокому ублюдку.       Отец наблюдал за моим разочарованием довольно, как мне казалось, равнодушно. Лишь много позже я понял, что в глубине его взгляда было умело спрятано искреннее сожаление. Но, видимо, он считал, что это тот урок, через который я должен пройти и сделать собственные выводы. И я прошел, и я сделал. Больше не стремясь никого насильно облагодетельствовать, я занялся разработками, на которые изначально был спрос, а в тех случаях, когда хотел сделать что-то, повинуясь порыву сердца — делал, не ожидая взамен благодарностей или признания.       Попытки изменить устройство гражданского общества я тоже оставил довольно рано, осознав, что не хочу положить на это всю свою жизнь, хотя и не примирился до конца с его вопиющим несовершенством. Поэтому, после смерти жены, которая категорически отказывалась уезжать из родных мест, я почти сразу продал свои земли с немногочисленными оставшимися в моем ведении рабами, и перебрался в Северные штаты, окончательно запретившие к тому времени торговлю и владение людьми. За мной тянулась известная слава, поэтому через мой дом в Нью-Йорке проходили десятки чернокожих, сбежавших от хозяев и пытающихся закрепиться в свободных землях. Я помогал им с документами и работой, занимал небольшие суммы и сводил с людьми, занимающимися юридической поддержкой чернокожего населения.       Для дочерей же я нанимал лучших учителей и пытался подспудно привить им мысль о том, что в жизни у них могут быть и другие цели, помимо замужества или сохранения созданного мной наследия.       — Мои дочери отлично поживают, мисс Роджерс. В старшей вдруг проснулись музыкальные амбиции. А младшая подает большие надежды в точных науках. Ещё ей, похоже, нравится уязвлять мужское самолюбие — она любит наперегонки с кузенами решить задачи из их учебников и — клянусь — тот хищный блеск в её глазах, когда она побеждает, вполне доходчиво свидетельствует о том, что она будет делать это и впредь.       Лидия поджала свои очаровательные губки и воодушевленно кивнула.       — У меня не было никаких сомнений насчет способностей девочек, мистер Старк, они же ваши.       Я отвесил на ее счет милую улыбку, нисколько не сомневаясь, что девушка уловила посыл — заговаривать о потенциальных сыновьях уже не имело смысла.       — Черт тебя раздери, Старк, это потрясающе! — раздался грудной голос Роджерса из-за спины.       — Оу, оу! Стив, видимо, моя работа и впрямь так хороша, раз заставила твою чопорную натуру выражаться, да еще и в присутствии леди, — довольно хмыкнул я в ответ. Было приятно, что он так быстро уловил основную идею и оценил ее.       Стивен был моим постоянным деловым партнером с самого переезда — вместе мы реализовали не один проект. Я разрабатывал техническую основу и принимал активное участие в инженерной части, а он — внедрял мои идеи в жизнь города, будучи вхож в управленческие органы. Наша текущая работа касалась систем канализации и водоотвода. Имеющаяся не отвечала требованиям постоянно разрастающегося города, эпидемии вспыхивали одна за другой, общий уровень гигиены оставлял желать лучшего. Еще в Луизиане оборудовавший свой и все соседские дома идеальной системой подачи воды и фильтрации отходов, в Нью-Йорке я был поначалу шокирован местными традициями и пренебрежительным отношением к этой части жизни. Но теперь, когда жители постепенно узнавали о том, что выносить поутру ночные горшки в общую яму и мыть руки один раз в день — во время утреннего умывания в тазу — вовсе не обязательно, спрос на мои разработки оказался так высок, что доходы довольно быстро стали сопоставимы даже с плантационными. Так что, хотя мы с девочками уже могли жить на проценты от основного капитала, мне удавалось вполне успешно его преумножать. «Делая при этом мир лучше», не без гордости говорил я про себя, думая в эти моменты об отце.       На его счет я испытывал двойственные чувства — хотелось бросить ему в лицо свои успехи, доказать, что стать успешным человеком можно и без жарящихся под лучами безжалостного луизианского солнца рабов. С другой стороны — я все ещё осознавал, что оказался на своем месте в жизни лишь благодаря труду этих самых рабов, и совершенно неизвестно, где бы сейчас прозябал без такого высокого старта: возможно, среди десятков переругивающихся трудяг, работающих над прокладкой бесконечных линий железных дорог или выгружающих ящики с грузами в доках.              Но, поскольку отец умер еще накануне нашей с Вирджинией свадьбы… что бы я ни собирался ему сказать, у меня еще было время обдумать это прежде, чем мы встретимся вновь по ту сторону.       С этими мыслями я и подъезжал спустя неделю обратно к своему дому, уставший от долгой тряски, криков кучеров и дорожной грязи, забивающейся в глаза и ноздри, но в целом довольный поездкой.              Судя по характерному стуку и визгам, девочки играли на газоне заднего двора в ту игру с ракетками и воланом, что завезли в наши края матросы из Индии — она на удивление хорошо прижилась среди моих не особо жалующих физические упражнения наследниц. Обогнув дом, я не без удивления увидел, что, помимо моих детей, к игре были привлечены еще и молодой учитель с Дафной — нашей пышнотелой, но ловкой кухаркой.       Мистер Паркер скинул сюртук, оставшись в свободной белой рубахе, а Дафна так активно размахивала ракеткой, что ее впечатляющая грудь грозилась вывалиться из корсажа в любой момент. Я залюбовался на этот праздник жизни. Обычно бледные щеки юноши сейчас расцвели пышным румянцем, на лбу выступили капли пота, а лицо растеряло ту сдержанность и собранность, что я всегда наблюдал раньше. Он выглядел сейчас так молодо, что я невольно засомневался — действительно ли он может уже быть в чём-то так хорош, чтобы учить других? Они с Джейн выглядели почти ровесниками. Стараясь не привлекать внимания дочерей, я прошел в дом, чтобы смыть с себя дорожную пыль и копоть прежде, чем они бы бросились ко мне с объятиями.       Наблюдая за бытом дома после недельного отсутствия, я не без удивления выяснил, что новый его обитатель уже успел благополучно вписаться в повседневную жизнь так органично, будто всегда был ее частью. Паркера приняли не только мои девочки, которые в целом были довольно дружелюбны и общительны, но даже Дафна со своей суровой сестрой Глорией, обычно косо посматривающие на всех, кто переступал начищенный ими порог, будто изначально подозревая человека в желании обчистить бережно хранимую ими кладовую. Она была одной из моих разработок, не пошедших пока в широкое производство из-за дороговизны материалов: там поддерживалась близкая к нулевой температура, что позволяло сохранять продукты свежими гораздо дольше, чем в обычных полуподвальных помещениях, используемых для этих целей в других домах.       Во время моего недолгого увлечения кухонными приспособлениями я успел также соорудить для своих работниц мясорубку, позволяющую перемалывать мясо куда быстрее и проще, чем обычной; прибор, измельчающий любые овощи в заданном размере; отдельно стоящую небольшую печь с регулируемой температурой. Всем этим добром женщины гордились сверх всякой меры и предпочитали называть себя именно поварихами, хотя по сути выполняли практически всю работу по дому, за исключением ухода за моим гардеробом и бумагами — эти обязанности Джарвис считал своими почетными и категорически отказывался делегировать кому-либо.       Для дома нашего размера стоило, пожалуй, обзавестись большим количеством персонала, но каждый новый обитатель давался моей нервной системе так тяжело, что я предпочитал пойти на некоторые компромиссы и неудобства, но обходиться услугами только тех людей, которые прошли проверку временем и моим требовательным характером. Зато раз в неделю на подмогу сестрам Томпсон приходили несколько специально нанятых девушек, которые помогали им провести большую уборку - вернее даже сказать, провести её под их чутким руководством. Это позволяло постоянному персоналу не перетруждаться, а состояние хозяйства при этом поддерживалось на должном уровне.       Во время наших традиционных ужинов Джейн и Морган теперь вовсю болтали с Питером, интересуясь его мнением буквально по каждому вопросу — от прошедшего ночью дождя до количества сельдерея в жарком. Поначалу я даже выдохнул с некоторым облегчением от того, что весь этот поток внимания направлен не на меня одного, хотя не мог и отрицать, что немного ревную — уж очень быстро дети переключили внимание на другого взрослого мужчину, готового выслушивать их бесконечные разговоры.       Условно взрослого. Если в первые дни после появления мистера Паркера в доме я еще видел в нем именно того двадцатилетнего молодого человека, которым тот и являлся, то, по истечении некоторого времени, когда он начал чувствовать себя более расслабленно, когда его лицо стало более открытым и доверчивым, он уже казался наивным ребенком, которым легко могли крутить даже мои пока неискушенные в этом искусстве дочери.       В очередной раз поймав его хитрую детскую улыбку, адресованную Морган, я пообещал себе сходить уже, наконец, в музыкальное крыло и понаблюдать за их занятиями. Теперь мне не верилось, что этот юнец может быть так неподражаемо хорош, как о нем говорят.