Дар

      ***

      Я бы соврал, если бы сказал, что смогу забыть тот день, когда впервые услышал его игру. Нет, он отпечатался в моей памяти навеки, навеки врезался в самый глубокий уголок сердца и застыл там рядом с другими моментами, которые сделали из меня того, кто я есть. Мелодия, негромко растекающаяся из-под его пальцев, коснулась меня, как только я приоткрыл дверь музыкальной залы, и обездвижила, будто я угодил в смолу, в намертво схватывающую паутину, не дающую сделать и шага. Вцепившись в косяк и боясь вздохнуть, я замер, молясь о том, чтобы половицы подо мной не скрипнули и не прервали этого наваждения.       Я слышал сотни обычных исполнителей на балах по всему континенту, десятки хороших исполнителей на званых вечерах, которые устраивали искушенные дамы высшего света, и даже нескольких действительно выдающихся — в крупных концертных залах, куда приезжали для выступлений звезды мировой величины. Но то, что происходило сейчас в моем собственном доме, было явлением отдельного порядка. Юноша, сидевший на обтянутой тёмно-синим бархатом банкетке, явно знал про инструмент, к которому прикасался своими быстрыми пальцами, нечто особенное, имел с ним связь более крепкую и глубокую, чем кто-либо, и умел получать от него то, что тот отказывался отдавать другим.       Мелодия, которую я слышал, не была слезливо-грустной, в ней не было очевидного сентиментального оттенка, исправно заставляющего дам в пышных кринолинах доставать свои надушенные кружевные платочки на летних концертах, но отголоски боли и тоски, прорывающиеся в ней короткими всполохами, ранили так остро, что дыхание перехватывало. Спина под выцветшим черным сукном была чуть скруглена, кудри над высоким воротником упруго подергивались, когда их обладатель слегка склонялся ниже к клавишам, а потом вскидывался обратно. Закончив, он оставил пальцы на полированной раме рядом с клавишами и теперь почувствовал чужое присутствие — это было видно в его вздрогнувших плечах.       Он обернулся, а я понял, что уже никогда не смогу смотреть на него по-прежнему.       — Мистер Старк? — мелькнувшая в его глазах неловкость удивила. Он должен уже был быть привычен к выступлениям перед любыми аудиториями. Что ему до случайного одинокого слушателя?..       Перехватив его взгляд на своем лице и сделав шаг вперед от двери, я осознал причину этого замешательства — очевидно, на моем лице отразилось куда больше эмоций, чем он привык видеть, и теперь, вопреки логике, молодой человек чувствовал себя так, будто именно он застал меня в интимный момент, поставив тем самым в неловкое положение. Не оправдывая его ожиданий, я не смутился. Возможность глубоко сопереживать прекрасному, открывшаяся мне с возрастом, была, как я считал, даром, отчасти компенсирующим нехватку сильных чувств в молодости.       Паркер, вернувшийся взглядом к клавишам, набрал в легкие воздуха — очевидно, чтобы сказать что-то и тем разбавить неожиданно чувствительную обстановку в зале, но я решил избавить его от этой необходимости. Проще всего, конечно, было сделать банальный красочный комплимент, восхититься мастерством, заверить, что мне в жизни не приходилось слышать ничего подобного, но почему-то показалось, что пошлая болтовня испортит этот момент для нас обоих.       — Спасибо, — негромко сказал я, слегка кашлянув. — Спасибо, мистер Паркер. Надеюсь, я вас не испугал.       — Нет, что вы, — отозвался тот, не отрывая взгляда от фортепиано. Помолчав немного, добавил:       — Я написал это, когда впервые уехал из дома надолго. Было… страшно. И одиноко.       Он помолчал ещё минуту.       — Я раньше никому ее не играл.       — Простите.       — Нет, все хорошо. Вы действительно думаете, что это что-то стоящее?       — Да. Думаю, это что-то стоящее.       Он молча кивнул в ответ, по-прежнему не поворачиваясь от фортепиано.       — Сыграете мне её с начала? — попросил я.       Он снова молча кивнул, но в его облике я увидел оживление. Устроившись поудобнее и выпрямив спину, он мягко опустил пальцы на клавиши.

***

      То неповторимое очарование, которое приобрёл юноша, раскрывший передо мной свой уникальный дар, не могло оставить равнодушным. Поначалу я старательно убеждал себя, что увлекаться человеком за его талант — так же глупо, как и увлечься любой другой доставшейся человеку вместе с родительским наследием чертой — будь то большие глаза, тонкая талия или стройные ноги… а ведь молодой музыкант, как я заметил теперь, обладал и этими качествами тоже. Но всё происходило стремительно и вопреки моей воле. Присутствие Паркера неизменно сообщало помещению, в которое он входил, особую ауру, а моему душевному состоянию — несвойственное ему волнение.       Разумеется, я не стал выглядеть идиотически улыбающимся при виде объекта своего интереса болваном, скорее, наоборот, немного замкнулся в себе и не позволял в присутствии учителя тех вольностей, что вполне могли бы иметь место, относись я к нему так же ровно, как Джарвису или поварихам.       Лишь по вечерам нескольких дней недели, когда по сложившейся негласной традиции я приходил в музыкальный класс, а он играл, я мог неотрывно следить за краем его тонкого профиля и уголком слегка торчащего уха, за тем, как он машинально подергивает безымянным пальцем, заканчивая фразу, за его стройной спиной, то напряженной и собранной, то расслабленной и чуть поникшей, так точно отражающей выводимые им такты.       Моя душа взмывала вверх, а затем стремглав падала в пропасть, чутко колеблясь вместе с тем, что играли быстрые ловкие пальцы, скользящие по клавишам идеально настроенного инструмента — мастер теперь приходил регулярно, потому что я не собирался терпеть ни малейшей помехи, что могла встать между мной и этой зачаровывающий игрой.

***

      — Можно, мистер Старк? — юноша неуверенно стоял на пороге и заглядывал внутрь.       — Конечно, мистер Паркер, проходите.       Первое жалование Питер ввиду моего отъезда получал через Джарвиса, так что с этой целью он находился в кабинете впервые. И теперь, присев после моего приглашения на кресло с темно-бордовой, в тон моему, обивкой, он незаметно осматривался, пока я намеренно неторопливо перебирал свои папки в поисках чековой книжки, боковым зрением наблюдая за юношей. Того, кажется, привлекли корешки книг в ближайшем шкафу — туда я ставил свежие издания, а также те, что перечитывал достаточно часто и просто книги, которые мне нравилось иметь в непосредственной близости. Дернувшийся подбородок легко выдал вспыхнувший в юноше интерес к чему-то, замеченному им за стеклянными створками.       — Хотите взять почитать что-нибудь?              Он вздрогнул, будто застигнутый врасплох. Я ободрительно кивнул, подтверждая серьезность предложения. Поколебавшись несколько секунд, Питер все же неуверенно кивнул.              — Вы позволите?.. — подойдя ближе к шкафу, он склонился над заинтересовавшим его изданием. — Это действительно все письма Шопена? Я слышал, что их больше не печатают, а достать экземпляр практически невозможно.       — Как видите, все возможно, если пару раз в месяц ужинать в клубе в компании самого крупного издателя города. Вы правы, их больше не издают, слишком много шума поднялось тогда вокруг… Возьмёте?       Огромные недоверчивые глаза снова уставились на меня из-под длинных ресниц.       — Вы… серьезно, сэр? Это же, получается, очень ценная книга, если судить по тому, что вы сказали?..       — Возможно, — пожал я плечами, — но какой смысл в самой ценной книге, если она проводит жизнь за стеклом? Прошу, — я аккуратно извлек небольшой том в синем переплете и вручил Питеру, который подхватил его обеими руками с каким-то благоговением.       — Да, и вот это не забудьте, — положил я поверх книги желтоватый прямоугольник чека.       — Спасибо, — Питер почему-то сразу опустил голову ниже, избегая даже намека на зрительный контакт. — Я могу идти, сэр?       — Да, разумеется, — немного обескураженный таким скомканным финалом разговора, отозвался я. Хотелось поговорить с ним чуть дольше. — И вот еще что, мистер Паркер?..       Он обернулся уже от двери.       — Когда дочитаете, заходите в любое время. Может быть, присмотрите ещё что-то интересное?..       Кивнув со смущенной улыбкой, он вышел из кабинета, по-прежнему удерживая книгу двумя руками и не касаясь чека.

***

      Однажды ноги понесли меня в крыло, отведённое под музыкальный класс, в неурочный вечер. По понедельникам после ужина я обычно возвращался к работе и засиживался над ней до поздней ночи, а у мистера Паркера это, наоборот, был выходной день после напряжённого воскресенья, когда его ученицы выступали на небольших семейных концертах. Но сегодня за столом он показался мне непривычно бледным и молчаливым, поэтому я не мог сосредоточиться на работе, мыслями вновь и вновь возвращаясь к его плотно сжатым губам и нервно бегающим глазам. Он почти ничего не съел за целый ужин.       Как и ожидалось, я нашёл его сидящим за инструментом. Бархатный пиджак был небрежно отброшен на подставку для дров, рубашка местами выбилась из брюк, а влажные волосы прилипали к высокому жесткому воротничку. Он снова и снова начинал тему и снова и снова обрывал её, не удовлетворяясь услышанным.       Скрывать своё присутствие дальше было невежливым, поэтому я негромко обратился к нему.       — Мистер Паркер?..       Он слегка повернулся и, убедившись краем глаза, что это просто я, вернулся в исходное положение, потерев ладонями веки.       — У вас всё в порядке?       — Да, сэр, конечно, всё отлично. Не ожидал вас увидеть сегодня, — голос звучал спокойно, хоть и глуховато.       — Я… м, я сегодня не чувствую вдохновения для работы, вот и решил… развеяться. А на улице дождь, поэтому зашёл к вам. Не вовремя?       Он резко вскочил и забегал из угла в угол по натертому мастикой паркету, сбивчиво что-то приговаривая себе под нос.       — Не выходит, всё не то, не то, — доносилось еле слышно до меня. — Не то, — вдруг резко остановился и взглянул он мне прямо в глаза. — Не получается.       — Мелодия? — осторожно уточнил я.       Он молча кивнул.       — Она здесь, понимаете? Где-то уже здесь. Я должен ее поймать, должен дать ей форму, чтобы она стала реальной, но она снова и снова ускользает, как хвост сновидения, с которым не хочешь расставаться, но которое рассеивается, — его голос звучал так отчаянно, будто от нахождения той самой мелодии зависела его жизнь. Он снова поднял на меня воспалённые глаза, и только тогда я осознал, что все это время не отрывал от них своего взгляда.       — Почему вы так переживаете из-за этого? — усилием я взял себя в руки и прошёл к темно-зелёному диванчику, стоявшему в простенке между двух больших окон.       Он проводил меня взглядом и как-то растерянно развёл руками, опускаясь обратно на банкетку.       — Мне… мне дано больше, чем остальным, — уставший голос еле доносился до моего места. — Не знаю, почему… но это досталось мне. И я чувствую, что должен сделать всё, что в моих силах, чтобы… чтобы доказать, что достоин этого дара, — перешёл он практически на шепот. — Но иногда мне кажется… что я его не достоин. Что делаю недостаточно.       Он сидел, ссутулившись и запрокинув назад голову с закрытыми глазами, а я пораженно рассматривал его худую фигурку. Почему я был уверен, что он не до конца осознает свой талант?.. Вероятно, потому что он всегда вел себя довольно скромно и никогда не лез на первый план, когда в нашем доме собирались гости, и девочки — мои дочери и их подруги из числа других детей приезжающих семейств — выступали перед ними. Только если кто-то настойчиво просил, он садился за инструмент, а после принимал восторженные охи пусть и благосклонно, но не самодовольно. И я видел в нем скромного юношу, недооценивающего себя. Как оказалось теперь, он не только прекрасно осознавал свое место в музыкальном мире, но и ужасно переживал о том, что прикладывает недостаточно усилий, чтобы реализовать свой потенциал.       — Может быть, имеет смысл отдохнуть немного, мистер Паркер?.. Когда мне не поддаются новые задачи, я возвращаюсь на какое-то время к старым, хорошо знакомым, и собираюсь на них с мыслями. Иногда это срабатывает. Иногда срабатывает с отсрочкой.       Он вздохнул и несколько раз кивнул.       — Что вам сыграть? Может быть, ту вещь Гайдна?..       То, что он запомнил сонату, запавшую мне в душу пару недель назад, опалило жаром. Пусть это был профессиональный навык, но так приятно было истолковать его, как нечто большее. Как нечто, указывающее на то, что ему не всё равно.       — Гайдн. Прекрасно. Да, конечно.       Он несколько раз зачесал пальцами волосы назад, встряхнул головой и, мельком обернувшись и чуть улыбнувшись мне, начал играть.

***

      Не всегда отдавая себе в этом отчет, я постоянно стремился увидеть его, изыскивая для этого любой подходящий случай. Этим, вероятно, и можно было объяснить моё появление в зале в неурочный час — близился полдень, и яркий солнечный свет заливал просторное помещение, играл в многочисленных зеркалах и хрустальных подвесках люстр, рассыпая разноцветные блики по блестящей глади фортепиано. В руках у меня были свежеприбывшие с утренней почтой ноты, которые мы с Паркером обсуждали в прошлом месяце, и которые я заказал у знакомых торговцев из Европы. Можно было передать их через Джарвиса или девочек, но я не мог отказать себе в удовольствии увидеть его реакцию на неожиданный подарок.       Голос, раздавшийся в глубине помещения, заставил меня остановиться, не доходя пару шагов до порога. Это была мисс Роже, уроженка Лиона, преподававшая девочкам французский язык и хореографию.       Станок с зеркалами и достаточно большая площадка свободного паркета для занятий были расположены здесь же, в музыкальном зале. Нередко на балетных классах девочкам аккомпанировал учитель музыки, поэтому с мисс Роже они были знакомы с самого начала работы.       Но упражнения у станка закончились четверть часа назад, поэтому меня сразу насторожило то, что француженка до сих пор была здесь. Голоса Паркера слышно не было, но больше разговаривать девушке было не с кем, значит, она что-то говорила именно ему. Прислушавшись, я уловил обрывок последней фразы:       — … очень впечатляюще, сэр, даже думать не хочу о том, что приходится делать, оправдывая столь высокую ставку.       Я опешил от столь грубого и прямого намека.       — … мне, бывало, тоже предлагали крупные суммы, но… я же леди, и я планирую выйти замуж за приличного человека, поэтому не могу рисковать своей репутацией.       — Уверяю вас, мисс, — раздался немного подрагивающий голос Питера в ответ, но я не дал ему продолжить, заходя и приветствуя присутствующих.       — Мисс Роже, вы еще здесь? Я полагал, занятие давно окончено?       Девушка вздернула свой аккуратный носик и приосанилась. Нельзя отрицать очевидное — француженка была необычайно хороша собой: черные кудри, большие голубые глаза, идеальная фигура. Добавьте к этому быстрый ум и острый язычок — и вот уже некоторое время я и в самом деле рассматривал ее на роль своей постоянной спутницы, куда она очевидным образом целила. В какой-то момент я заметил, что она стала руководить дочерями уже совершенно с позиции будущего опекуна, а не нанятого педагога, а они даже не думали этому бурно возмущаться — то есть ее подход был изначально очень грамотным и продуманным.       Но потом я заглянул еще на шаг вперед и представил радости будущей семейной жизни по окончании медового месяца. Я выходил бы к завтраку — и она была бы рядом. Я шел бы в театр — и она шла бы со мной. Я садился бы за стол в своем кабинете — и она непременно приходила бы и туда, заполняя все вокруг легким запахом своих жасминовых духов и очаровательным грассирующим щебетанием. Эта картина представилась мне такой душной и утомительной, что все прелести грациозной мисс Роже, затянутые в тугие корсеты, утратили в моих глазах свою привлекательность, а ее щебет стал утомлять уже на старте.       Паркер стоял рядом с фортепиано, в нерешительности то поднимая, то опуская крышку обратно на клавиши.       — О, мистер Старк, рада вас видеть! Вы давно не заходили посмотреть на успехи девочек. Им было бы приятно вас здесь увидеть.       — Уверяю, мисс Роже, я уделяю успехам дочерей достаточно внимания. Не далее чем вчера Джейн сыграла «Зимний путь» Шуберта без единой ошибки, а Морган больше не путается в диезах и бемолях. Кто бы мог подумать, что такого результата можно достичь в столь умеренные сроки, не правда ли?       Она поджала свои хорошенькие губки, отлично уловив шпильку в свой адрес — как бы она ни билась, девочки почему-то осваивали французский очень медленно, раз за разом забывая правила спряжения глаголов и произношения многочисленных лишних букв.       — Не смею вас задерживать, мэм, — чуть поклонился я в ее сторону и отвернулся к Паркеру, так и не решающемуся сесть.              Это было практически грубо, но я не хотел выносить ни одной лишней минуты присутствия этой женщины рядом с учителем. Она отвесила неглубокий реверанс и гордо удалилась, шурша юбками. Не оборачиваясь ей вслед, я смотрел на юношу, бледного, как полотно его слегка потертой на манжетах рубашки. Он все же открыл крышку фортепиано и теперь смотрел на клавиши невидящим взглядом.       — Вы в порядке, мистер Паркер?       — Да, сэр, — тихо отозвался он и опустился, наконец, на банкетку. В его дрожащих плечах и облике в целом было столько горечи, что я не мог не удивиться — да, намеки француженки были неприятны, но не настолько, чтобы принимать их близко к сердцу — по моим наблюдениям, обсуждения того, кто и какие услуги предоставляет своим работодателям, были неотъемлемой частью повседневного общения наемного персонала. Справедливости ради — зачастую это были совершенно обоснованные заявления, и подобного рода явления не были чем-то порицаемым — скорее, вариантом нормы, на которую смотрели сквозь пальцы и не осуждали ни одну из сторон сделки.       — Прошу простить мою беспардонность, но… должен признаться, я слышал то, что мисс Роже наговорила вам перед моим приходом.       Он вздрогнул и быстро посмотрел на меня, не поднимая головы.       — Но вы выглядите слишком расстроенным, мистер Паркер. Могу я спросить, почему? Неужели я дал вам повод… неужели вы могли предположить, что я разделяю озвученное мнение?..       Я высказался достаточно обтекаемо, но надеялся, что он поймет подтекст сказанного — что я никогда не воспринимал высокую плату за его услуги как обстоятельство, позволяющее мне потребовать от него большего, нежели обучение музыке.       — Нет, что вы, мистер Старк. Вы никогда не давали мне поводов так считать.       Формулировка заставила меня задуматься на несколько секунд — он будто вкладывал дополнительный смысл в свои слова, но пока не было ясно, какой именно. Я успел сделать несколько шагов вокруг инструмента, чтобы иметь возможность взглянуть ему в глаза. Успел заглянуть в них на пару секунд и прочитать безмолвную, не выраженную даже мимикой мольбу о том, чтобы быть понятым. И тогда я вдруг понял.       — А!.. Не я? — облегчение в карих глазах с янтарными солнечными проблесками было физически ощутимо. — То есть… Стрэндж? — вскинул я удивленно брови во внезапной догадке.       Он смешно и выразительно поджал губы, чуть округлив глаза.       — Так… Но, позвольте, если предположить за Стивеном — а за ним, безусловно, можно предположить такой грех — попытку сделать вам непристойное предложение, которое, очевидно, было отвергнуто… — размышляя вслух, я расхаживал вдоль длинной стены с окнами. — Странно, странно, я, конечно, знал, что он далеко не ангел, но поступить вот так… Пристать к учителю, а, получив отказ, дать ему от ворот поворот с плохой характеристикой — это уже выглядит совсем некрасиво с его стороны.       Я знал, о чем говорил — все подобные товарно-денежные отношения в нашем кругу носили исключительно добровольный характер. Считалось дурным тоном принуждать к ним человека силой или угрозами, к которым, безусловно, можно было отнести подобное увольнение. Не то, чтобы все жители северных штатов отличались особым благородством, но им нравилось подчеркивать эту черту, которая в собственных глазах таким образом возвышала их над самодурами-южанами, насилующими своих рабынь без каких-либо условностей. Стрэндж в нашем обществе слыл известным сластолюбцем, но ранее не давал повода усомниться в своей порядочности.       — Видите ли… — замявшись, подал голос Паркер. — Обстоятельства моего… гмх… отказа…       — Подождите! — вдруг воскликнул я, смело предположив безумный вариант. — Вы не просто ему отказали, да?       — М-м, да.       — Святые угодники, мистер Паркер, только не говорите, что вы врезали достопочтенному доктору в попытке защитить свою честь? — снова вскочил я с дивана, на который только-только успел присесть.       — М-м, — неопределенно повел юноша в воздухе своей тонкой кистью, — что-то в этом роде.       Я искренне расхохотался.       — Простите, простите, мистер Паркер, это, конечно, не… а, к черту, это очень смешно. Но, позвольте, я всегда думал, что руки — самое ценное для музыканта, и он будет беречь их в любых обстоятельствах.       — О да, безусловно, сэр. Я использовал не руки.       Новый взрыв моего смеха огласил зал с прекрасной акустикой.       — Вы, вы серьезно? И куда же прилетела ваша нога, благородный сэр? — отсмеявшись, я поднял глаза на Паркера и увидел, что прежнюю бледность уже сменил яркий румянец. Он потупил взор и сыграл короткую бодрую фразу из какого-то марша, а затем поднял на меня смущенные глаза.       — Боги, Паркер, нет! — не смог я удержаться от очередного приступа хохота. — Вы нарушили целостность драгоценных бубенцов нашего уважаемого Стрэнджа?       Мне было слишком смешно, чтобы удерживаться в рамках светских приличий. В конце концов, мы оба были мужчинами, да и знали друг друга уже достаточно продолжительное для подобных шуток время.       — О, не совсем, мистер Старк. Я еще и его идеальный нос слегка попортил своим черепом, — Паркер выглядел раскрасневшимся, слегка смущенным, но при этом довольным собой и совсем юным, как те мальчишки-посыльные, которых я по утрам отправлял за газетой.       Когда мы оба отсмеялись, придумав еще несколько забавных эпитетов для пострадавших частей тела Стивена Стрэнджа, над нами вдруг зависла внезапная тишина, а в лице еще посмеивающегося юноши я снова уловил ноты горечи. Но теперь я понимал, что она вызвана не переживаниями за покушение на его честь. Симпатичные мальчики из неблагополучных районов сызмальства привыкают и не к такому, и готовы защищать себя в любой ситуации. Ему было обидно за свой дар. За то, что его сочли недостаточно ценным для столь высокой оплаты и захотели сверх того получить и другие услуги. И я полностью разделял его чувства, пожалуй, даже в большей степени. Мне хотелось найти Стрэнджа прямо сейчас, а затем долго и с удовольствием макать его высокомерную холеную голову с седыми висками именно туда, где ей было самое место — в те фаянсовые изделия, установку которых в каждый дом мы с Роджерсом так усердно лоббировали.       — Я принес вам ноты, — кивнул я на край фортепиано. — В руки не отдаю, вдруг вы и мне захотите врезать.       Он слабо улыбнулся.       — Спасибо, сэр. Я очень вам признателен… За все. Могу я попросить еще кое о чем?       — Конечно.       — Зовите меня Питер, пожалуйста? Ну, если это будет вам удобно.       — Хорошо. Питер.       Питер. Произнеся это вслух, я вдруг понял со всей отчетливостью: мне бы хотелось звать его так каждое утро за завтраком. Каждый раз, когда бы мы вместе выходили из дома. Каждый раз, когда он приходил бы в мой кабинет, чтобы отвлекать меня от работы своей болтовней. Питер. Питер.       Питер.       — Питер?       — Да?       — Никогда, слышите, никогда не сомневайтесь в себе. Ваш талант… ваши руки… они бесценны. Не все современники это поймут, но история расставит всё по своим местам. Вы уже заняли в ней своё место.       Я успел увидеть, как блеснули его глаза прежде, чем он опустил их к нотам.

***

      — Вызывали, мистер Старк?       — Да, Джарвис, спасибо, что зашел. Будь добр, напиши той мадам, как бишь её, которая держит пансион для благородных девиц и знает всех француженок города. Нам понадобится новая учительница.