Дар

***

      Близился крупный концерт в самом большом симфоническом зале штата, и Питер заметно нервничал. Манчини включил его в программу под давлением финансовых директоров, которых мало волновали подковёрные интриги и личные соображения — они точно знали, что молодое дарование уже известно всему городу и за его пределами, что он пользуется огромным успехом на небольших концертах в частным залах (устройству которых я и сам активно содействовал, но ровно в той степени, которая не скомпрометировала бы Питера), и что его имя на афишах принесёт им дополнительные барыши.       Питер, всегда спокойно относившийся к публичным выступлениям и всеобщему вниманию, в этот раз проявлял большее беспокойство, нежели обычно.       — Это очень страшно, мистер Старк, понимаете, — с трудом подбирая слова, объяснял он мне причины своего волнения, расхаживая по кабинету. — Ещё никогда я не демонстрировал что-то настолько глубоко личное при таком количестве людей… я же вкладываю в музыку всего себя, всю душу, и обнажать её… вот так…       — Прекрасно вас понимаю, Питер. И бесконечно уважаю тех, кто на это способен. Сам я, думаю, в следующий раз смогу открыться кому-нибудь только на своей аутопсии, — посмотрел я на него, пряча усмешку за свежей газетой.       Когда через несколько секунд смысл сказанного дошел до адресата, он воззрился на меня в праведном возмущении, смешно округлив рот.       — Как вы могли такое сказать!       — А в чем, собственно, проблема? — продолжал подтрунивать я. — Вы будете оспаривать факт моей неизбежной кончины или приемлемость исследовательских анатомических процедур после неё?..       Он обиженно насупился.       — Ни то, ни другое. Просто… как-то не очень хочется об этом слышать.       — Ну хорошо, хорошо, не дуйтесь, молодой человек. Я буду жить еще сто лет, а, когда час мой пробьёт, просто изящно дематериализуюсь, переместившись в лучший мир, из которого вы с девочками сможете в любой момент вызвать меня на спиритическом сеансе — так лучше?..       Задумавшись на пару секунд, он серьезно кивнул.       — Да, вполне, давайте этой версии придерживаться.       Было очевидно, что моя небольшая диверсия достигла своей цели, и Питер немного отвлёкся от не дающих ему покоя мыслей о грядущем мероприятии.

***

      Тем вечером, после долгих торгов с собой и мучительных колебаний, я все же решился на небольшой шаг.       Нет, разумеется, у меня и в мыслях не было сколь-нибудь серьёзных планов на нечто большее, на взаимность, но соблазн стать хоть немного ближе оказался слишком силён.       — Питер? — обратился я к нему, небрежно облокотившись о фортепиано. — Я тут подумал — ведь уже с трудом сыграю даже простейшие марши, наверное… А, глядя на вас, иногда и самому хочется что-то такое изобразить, изящное, — повёл я рукой в воздухе. — Может быть, и мне дадите пару уроков?       Изо всех сил имитируя голосом безмятежность, я очень надеялся на то, что Питер, глубоко эмпатичный юноша, не раскусит моей игры, которая могла бы показаться ему оскорбительной.       Идея предложить это, в защиту своей чести отмечу, пришла мне голову в первую очередь не как средство сблизиться с Паркером, а больше как способ хоть немного отвлечь его от бесконечных исправлений и улучшений его сюиты, которую он, кажется, собирался править вплоть до самого выхода на сцену. Заметив, что в какой-то момент этот процесс стал приобретать характер нервического расстройства, я забил тревогу и решил во что бы то ни стало остановить молодого композитора, пока в своем стремлении к совершенству он не раскромсал свое чудесное творение окончательно.       Вынырнув из глубокого погружения в свои мысли, Питер посмотрел на меня немного рассеянно и, набрав воздуха для ответа, на секунду задержался в этом положении, будто обдумывая до последнего то, что собирается сказать.       — Конечно, сэр, с удовольствием, — в его голосе проскочила незнакомая ранее нотка, которую я не смог идентифицировать. Недовольство? Беспокойство? Волнение? — Садитесь.       Он сдвинулся на обычное для уроков место, жестом приглашая меня за инструмент.       — Наиграете что-то из того, что хорошо помните? И тогда решим, куда двигаться?..       Задумав это мероприятие, я предварительно уже садился за фортепиано (не в нашем доме, а во время последней поездки к Роджерсу), чтобы убедиться, что помню хоть что-то, и не сяду совсем уж в лужу. И был рад обнаружить, что навыки, накрепко вбитые еще в детском возрасте, остаются с нами навсегда; был рад, потому что не врал Питеру, когда говорил, что тот стал причиной моего желания играть. Мне действительно хотелось быть ближе к его миру, хотелось ощутить связь с ним через дело его жизни, да и просто банально прикасаться к тем же клавишам, что и он, если уж я не мог позволить себе прикоснуться к нему самому.       После доброй четверти часа, которые он заставлял меня выводить ненавистные с детства гаммы, произошло, наконец, то, чего я жаждал так сильно, что даже опасался.       — Нет, у вас опять сбивается полутон, слышите? Положите руку на мою, я покажу.       Он сказал это так просто, будто в этом не было ничего особенного, будто от этого касания я не рисковал обратиться в камень или растаять, как лед на горячем песке. Задержав дыхание и призвав на помощь всё свое самообладание, я опустил левую ладонь поверх его, естественным образом придвигаясь ближе. Мое правое плечо сместилось за его спину, а лицо оказалось так близко к его щеке, что я чувствовал в колышащемся между нами воздухе жар его кожи. От легкого запаха волос, почти коснувшихся моей шеи, я почти потерял ориентацию в пространстве и сам не понял, как удержался от того, чтобы не сжать кисть на его теплой руке и не прижаться губами к шее, оказавшейся так искусительно близко.       Логика подсказывала, что троекратное повторение короткого набора нот заняло не более двадцати секунд, но для меня всё длилось целую вечность. Мгновения тянулись густой патокой, искажая окружающую действительность. Хотелось, чтобы Питер играл громче, потому что стук моего сердца, казалось, раскатывался оглушительно по всему залу.       — Попробуйте повторить, — донесся до меня будто сквозь толщу воды спокойный голос.              Разумом я понимал, что прямо сейчас, сию секунду, должен оторвать руку от его пальцев, но тело отказывалось подчиняться несколько мучительных секунд.              Иногда в детстве я подолгу, как завороженный, рассматривал дорогую занимательную вещицу, стоявшую в витрине отцовского кабинета — модель корабля, собранную с ювелирной точностью и в самых мелких деталях внутри большой бутыли. Меня поражало искусство неведомого мастера, который, орудуя инструментами сквозь узкое горлышко, смог создать этот невероятный шедевр. Как-то раз, заметив мое пристальное внимание, отец осторожно извлек бутыль с ее места и протянул мне, предлагая исследовать ее содержимое вблизи. Я почувствовал тяжесть прохладного стекла в своих руках, и меня поразило это ощущение доступности и близости непоправимой ошибки — всего одно неловкое движение, всего лишь разведенные руки — и это произведение человеческого мастерства и терпения разлетится безвозвратно на сотни мелких кусочков. И пусть я восхищался этой вещью и вовсе не желал ей подобной участи, не говоря уже о том, что страшился гнева отца, который неизбежно обрушился бы на мою голову, случись подобное, но где-то в глубине души пульсировала нездоровая тяга разжать пальцы и посмотреть, что будет.              И сейчас, оказавшись в непосредственной близости к объекту своего восхищения, я испытывал нечто подобное. Одно короткое движение. Прижаться губами к его губам. И все пойдет прахом — я, как и Стрэндж, получу по носу твердым черепом, Питер будет смотреть на меня не иначе, чем со смесью презрения и отвращения, а услышать его игру отныне и впредь я смогу только на концертах, издалека, как и прочие простые смертные.       Эта мысль помогла мне собрать остатки воли и с неслышным вздохом убрать руку на свою половину, осторожно отодвигаясь от Питера. Краем глаза я скользнул по его профилю, чтобы убедиться, что все в порядке. Но… его скула и край тонкого уха, виднеющийся за кудрями, горели ярким пунцовым цветом, сигнализируя о том, что их владелец либо смущен, либо зол, либо встревожен — одним словом, короткий инцидент вызвал у него острую эмоциональную реакцию, и мне оставалось лишь надеяться, что юношу смутила сама ситуация, а не мои действия в ней.       Как ни в чем не бывало, я задал следующий вопрос по аппликатуре, стараясь всем своим видом и тоном продемонстрировать абсолютное спокойствие на тот случай, если у Питера возникли подозрения на мой счет. Он отвечал так же спокойно, и только полыхающая жаром щека, до которой все еще невыносимо хотелось дотронуться — если не губами, то хотя бы тыльной стороной ладони — выдавала состояние юноши.       Доиграв гаммы и еще раз от начала и до конца пройдясь по вальсу, который исполнил изначально, я поблагодарил Паркера за урок, перекинулся с ним парой слов касаемо успехов Морган, и быстро ушел к себе, задев по дороге плечом дверной косяк.

      ***

      Опустившись в воду температуры чуть более высокой, чем комфортная, я расслабленно выдохнул. По моей просьбе Глория добавила в ванну мятный отвар и несколько капель эфирного масла бергамота, и этот аромат английского чаепития немного успокаивал взбудораженные нервы.       Всё это время я по возможности не думал о Паркере в определенном свете, стараясь не подставлять его образ на место тех мальчиков, к которым иногда захаживал в самое дорогое и надежное заведение штата, содержащееся великолепной миссис Бэлл Уотлинг. Его обитатели не один год помогали скрашивать одинокие вечера вдовцу, не желающему расставаться со своим холостым положением.       Когда спустя продолжительное время после смерти жены я снова ощутил потребность в человеческом теле рядом, то окончательно признался себе в том, что хотел бы, чтобы это было мужское тело — таким образом, увы, отметалась вероятность обзавестись постоянным спутником, а случайные встречи с незнакомцами в злачных местах несли в себе, казалось, ряд потенциальных проблем, что и заставило меня искать альтернатив в сфере платных услуг. Закрытый клуб, который красотка Бэлл кропотливо создавала и вела со всей щепетильностью, которая возможна в этой области, пусть и не полностью, но удовлетворял моим запросам — молодые люди, работающие там, проходили регулярные медицинские осмотры, могли поддержать беседу на уровне достаточном, чтобы не вызывать раздражения своей глупостью, а конфиденциальность блюлась так строго, что даже сам я, кажется, относился к этой тайне не так бережно, как работники и владелица этого заведения.       Но мыслей о том, что я мог бы делать с Питером, потрясающим, необыкновенным, нежным Питером все те же вещи, что и с вальяжными бесстыдными красавчиками, которых навещал в Гарлеме, я старательно избегал, надеясь на то, что моя влюбленность будет носить исключительно платонический характер и не осложнится желанием заполучить Паркера целиком себе. И до недавнего времени мне это вполне удавалось — пока я держал дистанцию, а непрошенные позывы заглушал работой.       Но сегодня, после того, как я почувствовал его настолько близко… Все прошлые моменты, когда мы каким-то образом соприкасались, были слишком мимолетны, поэтому удавалось не акцентировать на них внимание. Теперь же эта чаша переполнилась, и красочные картины того, что можно было бы сделать с Питером, если бы тот позволил, хлынули в мой разум. Я съехал по бортику чуть ниже, откидывая голову назад. Уровень воды поднялся и тонкие струйки еле слышно покатились на каменный пол. Моя рука замерла в паху буквально после нескольких отрывистых движений. Нет, это уже слишком. Если сейчас я кончу с мыслями о стройной фигуре Питера, к которой прижимался, едва дыша, то это забросит меня на тот уровень, вернуться с которого будет уже практически невозможно. Я вцепился в край ванны и сделал пару глубоких вдохов, концентрируясь на стуке собственного сердца. Успокоившись, скатился на дно с головой и некоторое время лежал, задержав дыхание и наблюдая за неясными бликами света через сомкнувшуюся над моим лицом толщу воды.                    Пообещав взбудораженному и не получившему разрядки телу, что в ближайшее время свожу его к какому-нибудь Себастьяну или Антуану, я вытащил пробку из слива, ополоснулся прохладной чистой водой, тщательно вытерся и с удовлетворением осмотрелся. Какие бы шуточки ни отпускали на счет моего текущего рода деятельности светские остряки, я был доволен. Возможность в любое время дня и ночи нормально выкупаться с полным комфортом и без помощи слуг, не говоря уже про прочие удобства в оправлении естественных потребностей тела, до сих пор представлялась мне одной из ключевых для полноценной жизни. Я с содроганием вспомнил свое детство в жаркой Луизиане и непроизвольно передернулся от отвращения. Мне виделось в этом что-то глубоко унизительное для человеческого достоинства — днем писать научные труды и художественные работы, а по ночам носить емкости с собственными испражнениями. Нет, я был твердо намерен избавить своих соотечественников от этой удручающей обязанности.        Завязав на поясе белоснежный халат и тихо затворив дверь, я отправился по лестнице к своей спальне, когда снизу мне почудился шорох. Я застыл и обернулся, вглядываясь в темноту.              — Джарвис?..       Ответа не последовало, но я чувствовал, что этой напряженной тишине кто-то есть. Развернувшись, я пошел обратно вниз, явственно слыша тихий шорох, но, к тому моменту, как я оказался внизу, в коридоре никого не было, а я успел лишь краем глаза уловить плавное движение ручки двери, ведущей в комнату Питера.       Постояв с зажженной свечой еще немного, я развернулся на пятках домашних туфель и пошел к себе, стараясь сдержать глупую улыбку. Это был Питер? Он подсматривал за мной, выходящим из купальни почти в неглиже?.. Сердце приятно стукнуло о ребра, робко предположив ответный интерес, но я не дал развиться этой мысли, предоставив себе еще минимум с десяток логичных объяснений тому, как он мог оказаться в том коридоре.       Но через четверть часа, уже оказавшись в свежезастеленной кровати и почти отключившись, я не смог избежать соблазна снова представить Питера, рассматривающего мои голые руки и шею из-за угла.

***

      В день концерта мы с девочками приехали к залу незадолго до начала, а вот Паркер был там уже с обеда. Усадив дочерей в нашей ложе, я пошел за сцену, чтобы найти Пита и пожелать ему удачи, ну и полюбоваться вблизи. Он должен был впервые надеть тот костюм, что сшил мой портной, и который я еще ни разу на нём не видел. Мне удалось убедить юношу принять этот подарок, надавив на то, что для него было сразу два повода — день рождения и первое крупное выступление с собственным произведением.       Он был взбудоражен и прекрасен. Глаза сияли, щеки разрумянились, а костюм из самой дорогой слегка блестящей шерсти сидел на нем, как влитой, подчеркивая тонкую талию, красивую горделивую осанку и длинную шею. Знакомый куафер поколдовал утром над его кудрями, и они каким-то чудом до сих пор лежали в относительном порядке, красиво разделенные на пробор и аккуратно подвитые. Увидев меня, Питер радостно улыбнулся и порывисто шагнул навстречу.       — Мистер Старк! Так рад вас видеть.       С учетом того, что мы виделись не далее, чем утром, это было довольно неожиданно и приятно.       — Питер, выглядишь замечательно. Как настрой?       — Очень волнуюсь, но на подъеме, — голосом чуть выше обычного залепетал он, вызывая невольную усмешку, — представляете, меня поменяли местами с другим пианистом, теперь я буду закрывать весь концерт, это потрясающе!       Я слегка напрягся.       — То есть Манчини внезапно сменил гнев на милость?..       — Да! Сам не знаю, что на него нашло, но он был очень любезен, и сказал, что будет рад нашему дальнейшему сотрудничеству, — Питер едва не приплясывал на месте от возбуждения.       Сомнения, тучей сгустившиеся у меня в душе, испортили настроение дня, но я держал лицо, чтобы не волновать Питера перед таким важным для него выступлением. Отправив его обратно в гримерку, чтобы не привлекать внимания, весь остаток времени до начала концерта я провел поблизости, нутром чувствуя какой-то подвох, но совершенно не понимая, откуда можно его ждать. В то, что Манчини вдруг резко превратился в душевного наставника, я не готов был поверить ни на йоту, тем паче, что и Питер не делал никаких шагов к тому, чтобы завоевать его расположение. Я хорошо запомнил тот случай, когда сам предложил ему принять правила игры. Это, вероятно, могло показаться малодушным с моей стороны, но я действительно заботился о Питере и просто хотел, чтобы его карьера не была омрачена вечной борьбой. Я бы хотел, чтобы он не был изолирован от компании своих коллег, чтобы имел возможность спокойно выступать и сосредоточиться на написании музыки, а не воевать день за днем за свое место под солнцем в этом суровом мире.       — Вы не понимаете, чего он от меня ждет? — почти гневно вопрошал Питер, захлопнув крышку фортепиано, как бы показывая этим жестом, насколько его возмутило мое предложение.       — Понимаю, — спокойно отозвался я.       — Точно? Потому что ваше предложение говорит об обратном! — даже сейчас, сверкая на меня сердитыми глазами и раздувая ноздри, он был так притягателен, что внизу живота сладко ныло.       — Переводя его иносказательные намеки — он хочет, чтобы вы написали для него работу, которую он выдаст за свою.       — И почему вы так спокойно об этом говорите?       Я пожал плечами. Паркер был юным максималистом и идеалистом, но я понимал, что многое, увы, в нашем несовершенном мире работает именно так. Да, всегда хочется остаться чистеньким и благородным, без долгов перед собственной совестью и компромиссов, от которых немного теряешь уважение к себе, но далеко не всегда это удается. Я уже потерял счет всем взяткам и прочим довольно неприглядным вещам, на которые иногда приходилось идти, чтобы помочь очередному чернокожему, незаконно попавшему на территорию штата, или сдвинуть с мертвой точки наш с Роджерсом проект по созданию водопровода в городе. Если бы я оставался принципиальным, честным и неподкупным, всё остановилось бы еще на стадии чертежей и моих фантазий. Но с тех пор я успел проститься с рядом иллюзий относительно того, что все вокруг, так же, как и я, пекутся о благе сограждан и того, что кто-то готов будет пожертвовать своими интересами ради блага общества. Пришлось отрастить зубы, поступиться рядом принципов и жать руки даже тем, с кем при иных обстоятельствах я бы не разделил и кукурузное поле в качестве отхожего места.       Поэтому теперь негласное правило филармонии, которым поделился со мной Питер, не вызвало во мне такого же возмущения, что и в нем. Да, бездарный исписавшийся Манчини паразитировал на подающих надежды композиторах, присваивая себе их работы, а взамен предоставляя свое покровительство и протекцию. Звучало это некрасиво, но не смертельно. Я знал, что история всех расставит по своим местам, а для того, чтобы Манчини там оказался, даже не пришло бы ждать слишком долго — о его замашках был прекрасно осведомлен весь музыкальный бомонд, его сомнительные достижения мало кем воспринимались всерьез, а любой хотя бы отчасти музыкально грамотный человек понимал, глядя на его «послужной список», что такие разноплановые работы не могли быть написаны одним человеком.       — Право, Питер, вы слишком болезненно это воспринимаете. Ну, принесете вы ему одну из своих сонат — от вас же не убудет, — пытался я урезонить сердитого Паркера. — Для человека, который безжалостно бросает удачные мелодии едва не на середине строки, вы слишком серьезны.       Я говорил чистую правду — наблюдая за тем, как Питер работает, я неоднократно видел — вернее, слышал — как он легко расстается с многообещающими находками, едва упоминая их в своих произведениях, а затем легко с ними прощаясь, в то время как любой другой на его месте вцеплялся бы в найденную тему и раскручивал ее с целью выжать из нее как можно больше. Он же, казалось, считал, что найдет еще десятки таких комбинаций, поэтому не считал нужным цепляться за одну. Что, спрашивается, мешало взять Питеру какую-нибудь из них и раскрутить в небольшое произведение с внешним эффектом, которое не отнимет у него много душевных сил, но задобрит человека, который так многое решает в его мире?        — Да?! — все с тем же пылом всматривался в мое лицо Паркер в надежде, видимо, найти там признаки того, что я шучу. — И что, что вы предлагаете мне отнести в качестве жертвоприношения этому дракону?       Он быстро подошел к столу, на котором были сложены стопки партитур.       — Может, что-то из этого цикла? Я писал их, когда расстался с семьей и пытался хотя бы так справиться с тем бесконечным одиночеством. Или вот это? Элегия на смерть моего учителя, который и познакомил меня с миром музыки, может, ей можно пожертвовать? Или это? То что я писал целыми ночами, когда впервые…       Он осекся так резко, что я даже вздрогнул и поднял голову с руки, на которую оперся минутой ранее, чуть утомленно наблюдая за этим праведным гневом.       -… и-и и вообще, — постарался он прикрыть эту заминку, — я вкладываю душу в каждую написанную строку, как я смогу отдать ее часть этому напыщенному напомаженному индюку?!       Теперь мне, конечно, хотелось поговорить о другом. Что случилось с Питером впервые, когда он написал мелодии той папки? Я узнал ее — она появилась уже во время его пребывания в моем доме. Спросить, однако, не решился, одновременно желая и страшась узнать ответ.       — Так может, — откашлялся я, — написать новое? К которому вы изначально отнесетесь, как к домашнему заданию на условленную тему? Потренируете навык. Представите, что могло бы понравиться этому, как вы изволили выразиться, индюку, и принесете ему это?       — То есть, подделку? — уже спокойнее спросил Питер. — Не уверен, что у меня получится. И, кстати, не уверен, что он такое примет. При всех его отрицательных качествах, этот тип за версту чует качественную работу и вцепляется как раз сильнее всего в тех, кто вымачивает свою музыку в крови и слезах. Настоящий вампир, — ухмыльнулся он.       — А зачем ему это, всё же? Все ведь знают, кто настоящие авторы якобы его мелодий.       — Да, все всё понимают, — пожал плечами Питер. — Но продолжают притворяться. И его, похоже, устраивает ситуация. Возможно, он так привык поддерживать эту ложь о своей гениальности, что сам в нее уверовал. Возможно, ему так легче.       Нельзя сказать, что Питер совсем не прислушался к моему совету. Он честно пыхтел целую неделю, пытаясь выдать небольшое произведение, которое мог бы потом принести Манчини со смиренным предложением «приложить к нему свою гениальность и улучшить до приемлемого вида» — такова была используемая ими учтивая формулировка для этой взятки. Но вот труды его, к сожалению, успехом не увенчались. Он отправлял в мусорную корзину бумагу за бумагой, нервничал, злился, потерял аппетит и доброе расположение духа. Даже девочки опасливо умолкали в его присутствии и боялись взять не ту ноту во время уроков. Он, конечно, не ругался и не бил стопкой нот по фортепиано, как делали некоторые учителя до него, но уже одних его тяжелых вздохов и воздетых к потолку глаз хватало, чтобы расстроить юных учениц, настолько они привыкли к уравновешенному и понимающему Паркеру.       Спустя неделю наблюдений за его страданиями я попросил прощения за своё предложение, признал, что оно было не самой удачной затеей и предложил закончить бессмысленное насилие над его музой. После того, как это начинание осталось в прошлом, Питер не подходил к инструменту вне учебного времени ещё неделю, за которую я успел известись терзаниями и чувством вины за то, что внушил юноше отвращение к любимому делу. Впрочем, отдохнув, Паркер вернулся в музыкальный зал с новыми силами и почти сразу написал красивую элегию, на которую, как он сказал, его вдохновили мисс Джейн с подругами, танцующие на своем первом балу.       — Они были, как самый ранний несмелый рассвет над озером, такие робкие и прекрасные, с призрачным обещанием стать ярким летним днем…       Я кивал ему, улыбаясь, и очень надеялся, что ревность, которая скручивала меня в ту минуту в бараний рог, не найдет способа отразиться внешне.       А теперь предполагалось, что я поверю, будто злопамятный тщеславный директор, так и не получивший дань, которую он считал законной, и вынужденный содействовать неугодному музыканту из-за давления со стороны, вдруг воспылал к нему симпатией и сочувствием? Нет, что-то было явно нечисто в этой ситуации. Из-за этого беспокойства мне с трудом удавалось сосредоточиться. Обычно я неотрывно смотрел на Питера, пока тот играл, но сейчас я постоянно бегал взглядом вокруг, пытаясь предугадать, не притаилась ли где-нибудь опасность. Разум подсказывал, что под сотнями чужих глаз на сцене Питер сейчас находится в полной безопасности, но внутреннее напряжение не желало уходить под доводами рассудка.                    Натренированным слухом, тем не менее, я улавливал, что Питер сегодня не просто хорош — идеален. Что он смог правильно использовать свое волнение, и оно передалось его музыке в наилучшей форме — добавив еще чуть больше надрыва и выразительности, чем в обычной гостиной или привычном музыкальном зале. Зал взорвался аплодисментами, когда он закончил, и я позволил себе выдохнуть.       Всё прошло хорошо. С ним всё хорошо.       Люди хлопали вставшему из-за инструмента молодому красивому мужчине, утирающему лоб шелковым платком и смущенно раскланивающемуся в разные стороны, а я понимал, что чувствую даже большую радость, чем если бы они аплодировали мне самому. Я гордился им неимоверно, безумно, гордился и обожал, и в очередной раз благодарил судьбу, что она послала мне его, что я имею возможность смотреть на него и слушать его каждый день, и молился всем богам о том, чтобы это продолжалось как можно дольше.       Морган и Джейн спустились к сцене, чтобы вручить ему свои букеты, и он поцеловал руки им обеим, с признательностью улыбаясь своим преданным ученицам.              Мы уехали довольно быстро, не оставаясь на обычный для таких случаев приём «только для своих», который устраивался после выступлений. Девочки были уже вялые и сонные, а оставлять Питера там одного я и в мыслях не предполагал, тем более, что на него и самого будто свалилась вся усталость сегодняшнего дня вместе с накопившимся стрессом последних дней. Он клевал носом и разве что не падал на Джейн, сидевшую с ним рядом. Морган и вовсе уснула у меня на коленях почти сразу после того, как мы тронулись.       Прощаясь перед сном в полутемном доме, я обратил внимание на то, что лицо Питера чуть посерело и застыло, а между бровей пролегла мрачная складка, но списал это на изможденность и недосып. Он отправился к себе, а я проводил девочек по их спальням, переоделся и спустился в свой кабинет, чтобы еще раз за бокалом бренди прокрутить в памяти все блестящие моменты этого вечера.       Расслабиться, откинувшись на спинку кресла, забросив ноги в шелковых домашних туфлях на стол и перекатывая во рту терпкую крепкую жидкость, было настолько хорошо, насколько вообще можно было хорошо провести время в одиночестве. Я ведь любил одиночество. Только наедине с самим собой я мог полностью расслабиться, снять все маски, которые вынужден бывал носить вне кабинета, и насладиться этим моментом. Но теперь привычное одиночество утратило свое обычное очарование, обернулось чем-то скучным и холодным. Наползло на меня тяжелой удушливой волной и осело горечью на корне языка. Впервые за много лет, если не за всю жизнь, мне хотелось разделить с кем-то эти минуты, сбросить маску перед другим человеком, почувствовать кого-то рядом. Не кого-то, разумеется. Питера. Питера хотелось видеть рядом с собой постоянно, а если не видеть — то знать, что через несколько стен он сидит над черно-белыми клавишами и забавно почесывает нос краем рукава, или что он куда-то вышел, но потом обязательно вернется, постучит, и несмело вырастет на пороге со своей хитрой улыбкой, за которую я был готов продать душу.       Сколько дней мне еще отмерено подле него? Сколько он будет жить в моем доме, пока новые ученики, работа в Европе или, что самое неприятное, брак с милой девушкой, не заберут его у меня? Чем дольше он был рядом, тем болезненнее было думать о том, что это не навсегда, что рано или поздно придется отпустить его.       Допив до капли последний глоток, я бессмысленно пробежался взглядом по бумагам и тяжело поднялся. Сегодня особенно остро хотелось ощутить человеческое тепло рядом, но ехать к миссис Уотлинг было лень. И еще немного противно, когда я представил прижимающегося ко мне вульгарного Себастьяна, облизывающего губы своим фирменным жестом. Я поднял свечу и тихо прикрыл дверь кабинета, чтобы не нарушать покой мирно спящего дома.       Выпитое в отсутствие нормального ужина (мы поели раньше обыкновенного) бренди и сосущее чувство пустоты внутри отчасти избавили меня от привычной рациональности и рассудительности, поэтому я пошел к своей спальне не напрямую, а сделав по первому этажу петлю таким образом, чтобы пройти мимо комнаты Питера. Без всяких безумств, разумеется. Просто чуть замедлиться напротив. Задержать дыхание. Вслушаться в тишину за стеной. Представить, как он лежит там, теплый, гладкий, бесконечно родной и красивый. Вздохнуть о том, чего никогда не случится… Мои полупьяные мысли замерли, как старые часы, когда из-за двери донесся тихий чуть придушенный стон. Кровь ударила в щеки и пах жаркой волной, запульсировала в кончиках пальцев. Бесшумно я двинулся дальше, гонимый стыдом за то, что застал, пусть и невольно, Питера в такой момент.       Если раньше во время своих ночных бдений в кабинете на первом этаже я слышал только опосредованные признаки того, что Питеру нужно привести себя в порядок — его тихие шаги от комнаты в купальню, журчание воды, по продолжительности ровно такое, какое нужно, чтобы смыть с себя все следы, такие же тихие шаги обратно, то теперь, когда я застал его непосредственно в процессе того, чем, безусловно, занимался бы любой здоровый молодой мужчина на его месте, у меня было ощущение, что я перешел черту и вторгся в его личное пространство. Следующий стон настиг меня уже у лестницы и заставил замереть на месте. Что-то было не так. Идентифицировать точно было непросто, но услышанное мной определенно не было звуками удовольствия. Еще через несколько секунд скрипнула дверь. Я в панике потушил свечу и замер в темноте, прислушиваясь. Вопреки ожиданиям, Питер направился к кухне.       Отправившись следом, без труда ориентируясь в почти полной темноте, нарушаемой лишь слабыми отблесками луны из дальних окон, я остановился за несколько шагов до кухни, когда услышал совершенно отчетливый всхлип.       — Питер? — тихо позвал я, надеясь не испугать юношу.       — Д-да, — отозвался он, не выразив ни испуга, ни удивления.       Я вошел внутрь, подходя ближе к свету свечи, которую он поставил на стол. Сам он делал что-то странное — накапав кукурузным маслом на салфетку, юноша тер ей подушечки пальцев с искаженным болью лицом. Испуганный донельзя, я бросился к нему.       — Питер, что?.. Что с вами?       — Пальцы… — еле слышно выговорил он. — Жжет.       На его глазах блестели не упавшие слезы, а сам он продолжал вытирать руки о масляную салфетку, которую положил на стол.       — Наверное, перец, не знаю… От фортепиано странно пахло, непривычно, я даже чихнул пару раз перед началом, но… — он перехватил воздух, судорожно вдохнув. — Я думал, просто новое средство для чистки.       К этому моменту я уже достал из нижнего отсека холодильного шкафа емкость с со льдом, высыпал его в миску и залил водой.       — Масло не поможет, давайте пока постараемся снизить боль, опускайте, — велел я, поставив емкость рядом с ним.       Он опустил пальцы в ледяную воду и чуть выдохнул от короткой передышки, которую подарило резкое охлаждение.       — Сидите, — провел я рукой по его плечу под белой тканью ночной рубахи, — я скоро вернусь.       Быстро разбудив Глорию, я попросил её сбегать к аптекарю, живущему за углом, и принести бутыль каламина.       — Вы готовили что-нибудь со жгучим перцем, мисс Томпсон? Если на кожу попало, как с этим быть?       Сонная женщина скептически качнула головой.       — Только вода, ну и время. Поболит и пройдет, терпеть, и, главное, глаза не трогать! Пойду, сэр, — и она нырнула обратно в комнату, чтобы одеться.       Питер сидел всё в той же позе, мелко дрожа — холод от воды расползался по его телу. Вытащив из шкафа с бельем, стоящего в соседней кладовой, толстый плед из овчины, я опустил его на подрагивающие плечи и сел рядом, придвинув стул ближе.       — Больно? — заглянул я в его лицо с бескровными губами и красными глазами.       От молча кивнул, еле шевельнув головой.       — Потерпите, дорогой мой, скоро все пройдет, если это действительно перец.       Внезапное подозрение ударило в голову, и я потянул его руку из воды к себе, промокнул сухим чистым полотенцем и принюхался. Ничего химического не ощущалось. Поднеся пальцы ко рту, я обхватил один губами и облизнул подушечку, стараясь слизать как можно больше неведомой дряни. Осторожно опустил руку обратно в воду и задумчиво потер языком по нёбу, прислушиваясь к ощущениям. Питер сидел молча, не шевелясь, глядя прямо перед собой, и в любой другой ситуации я бы переживал, что смутил его, но теперь это не было важным. Мои действия не были продиктованы скрытыми мотивами и не несли двусмысленного оттенка, только искреннее беспокойство и желание точно выяснить, не угрожает ли его здоровью что-то похуже кайенского перца. По полости рта разнеслось характерное пощипывание.       — Да, очень похоже на перец… когда мы с родителями жили рядом с Мексикой, то после их национальной кухни у меня были очень похожие ощущения.       Питер слабо усмехнулся.              — Зря вы…       — Да ерунда, нужно же было хоть немного понять ваши чувства. Когда началось? — я решил, что попробую отвлечь его разговорами, пока жжение не ослабнет.              — В карете, — с усилием выталкивал он слова, — когда эйфория после выступления начала спадать. А когда пошел отмывать, уже в полную силу пошло.       Питер говорил будто не своим голосом, искаженным не проходящей болью. Иногда он доставал пальцы из воды, двигал ими, чтобы восстановить кровообращение, отогревался, а затем опускал обратно.       Появилась Глория с бутыльком белой плотной субстанции.       — Вот, пожалуйста. Доктор сказал, что прям сейчас не сильно поможет, это скорее на завтра, раздраженную кожу успокаивать, — она сочувственно смотрела на Паркера, поджимая губы. Они с сестрой хорошо относились к мальчишке и искренне за него переживали. — Я могу еще что-то сделать, сэр?       — Нет, Глория, спасибо, идите спать. Хотя, знаете, давайте свежую воду со льдом сделаем? И с широким краем, чтобы руки удобнее было класть       В два счета наполнив другую емкость, она оставила ее рядом и ушла спать, что-то огорченно приговаривая себе под нос. Питер явно был вымотан — после тяжелого дня еще и это испытание, свалившееся буквально ниоткуда, лишило его остатков сил. Он еле сидел на жестком стуле, то и дело заваливаясь грудью на стол, либо пытаясь откинуться на широкую спинку.       — Знаете что, пойдемте-ка в вашу комнату, Питер, — скомандовал я, поднимаясь. — Раз уж это единственное, что мы можем сделать, то это можно делать и в более удобном месте.       Он покорно вытащил руки из воды и поплелся вслед за мной, прихватившим таз и бутыль с каламином. Освещать дорогу было нечем, поэтому я двигался довольно медленно, всматриваясь в темноту перед собой. Слава богу, дверь в его спальню была приоткрыта, поэтому я смог полностью отворить ее ногой и пройти. Освободив руки, я быстро сходил за свечой и, вернувшись, зажег стоящую в изголовье лампу. Питер уже сидел поверх одеяла с поникшими плечами и держал ладони перед собой, рассматривая красную чуть сморщившуюся от воды кожу.       — Забирайтесь, — скомандовал я, взбивая несколько подушек в изголовье кровати, чтобы можно было устроиться на них полулежа.       Он покорно залез на кровать с ногами и с тихим шипением снова опустил кисти в подставленную воду, таз с которой я поставил на его колени, подложив свернутое в несколько раз полотенце. В мягком тепле его тело расслабилось, а напряженное лицо чуть смягчилось, отпустив из захвата зубов нижнюю губу, которую он кусал все это время. Слезы, которые он, видимо, ранее сдерживал этим самым усилием, хлынули по щекам, заставляя меня чувствовать себя совершенно беспомощно и никчемно.       — Питер, боже, Пит… — выдохнул я, сам едва удерживаясь от того, чтобы не раскиснуть, глядя на его страдания. Плюнув на церемонии, я устроился рядом, обхватив его рукой за плечо и крепко прижимая к себе, пытаясь впитать хоть чуть-чуть той боли, что испытывал он. Опустив голову на мое плечо, он сотрясался в своих накопившихся невыплаканных слезах, жалобно всхлипывая. Поглаживая его по спине, я не мог не думать о том, как страстно раньше хотел оказаться в такой близости к нему, и в какой суровой форме судьба преподнесла мне этот презент.       — Всё пройдет, мой хороший, все пройдет, — тихо бормотал я, надеясь хоть немного его заговорить и отвлечь, — я найду каждого, кто в этом виноват, и своими руками спущу с них три шкуры… смогут забыть не только про музыку в этом городе, но даже место жительства придется сменить… Питер, слышишь? Ты был там самым лучшим, сияющий бриллиант в короне, и они не смогут этого отнять, какие бы козни ни строили… я не дам тебя больше в обиду, обещаю… Завтра все пройдет, Пит, всё будет хорошо… давай возьмем девочек, Дафну с Глорией, и поедем на Лонг-Айленд, да? Там ярмарки, там красивый пляж, тебе там обязательно понравится, там яблоки в карамели и свежие брецели, а Морган покажет тебе, как может умять такой размером с ее голову…        Минут через двадцать моих нашептываний и поглаживаний он перестал, наконец, трястись, и теперь тихо сидел, прижавшись щекой к моей груди. По его щеками продолжали катиться слезы, которые я промакивал уже изрядно сырым платком, но я чувствовал, что это уже больше слезы не физической боли.       — Они будут мне улыбаться, — хрипло заговорил юноша. — Будут смотреть мне в глаза и улыбаться. Как мне жить дальше, мистер Старк?..       Я нервно сглотнул и погладил его по голове свободной рукой.       — Помнить, что не все люди плохие, Питер. Не все поддаются своим внутренним демонам и соблазнам извне. Похоть, зависть, тщеславие… Никто не чужд этим слабостям человеческой натуры, но многие успешно с ними справляются. Со временем вы сможете выбирать свое окружение самостоятельно, возьмете в ближний круг тех, с чьими пороками в силах смириться, и жизнь станет намного приятнее.       Он остаточно всхлипнул и коротким движением почесал нос о мою рубашку, даже не заметив этого, так глубоко был погружен в свои мысли. Я понимал, что стоило бы уже вытащить его пальцы из воды и смазать лосьоном, но не находил в себе сил самолично прервать эти блаженные минуты. Теперь, когда боль отступила, оставив после себя одну усталость, и он лежал в моих руках, такой беззащитный и близкий… Нет, только пожар мог бы заставить меня пошевелиться. Странным образом Питер не отстранялся и сам, хотя по его дыханию я слышал, что он не спит. Его голова постепенно сползла мне на грудь, и теперь он прижимался ухом прямо к моему сердцу.       Еще через четверть часа Питер задышал размереннее и глубже, а руки начали безвольно соскальзывать по сторонам от таза с водой. Я осторожно убрал его в сторону, чудом не расплескав, и снова застыл. Соблазн пообнимать спящего юношу был так велик, что буквально не давал пошевелиться. В конце концов, я же не сделаю ничего такого, чего мы не делали, пока он бодрствовал?.. Я немного развернулся навстречу и приобнял его и второй рукой, подтягивая ближе к себе. Его кудрявая макушка оказалась точно под моей головой, и я с замиранием сердца зарылся носом в его душистые волосы. Застыв в этом положении, почти не дыша, я старался как можно полнее отпечатать в памяти этот момент — тяжесть его тела на себе, запах его волос, тепло его дыхания, доносящееся до меня даже сквозь рубашку.       Из этой точки на пространственно-временной оси пока было непонятно — благословение это или проклятие, которое не даст мне после спокойно жить, но в любом случае сейчас хотелось задержаться в ней как можно дольше.       Я успел задремать в этой сладкой неге, но остатки совести и ответственности выволокли меня из неё, как Дафна вытаскивала соседского кота из своей спальни за шкирку. Пострадавшую кожу нужно было смазать, и эта мысль помогла мне осторожно отстраниться от Питера, перекладывая его на большую подушку со своей груди. Он даже не шелохнулся, пока я мазал его пальцы каламином, настолько в глубокое забытье провалился после всего случившегося. Рассвет уже занимался, рассеивая по комнате почти невидимый тусклый свет, поэтому я погасил свечи и еще долго смотрел на его усталое личико в синем полумраке. Почти выйдя наружу, в последний момент передумал и подошел обратно. Если этот вечер — всё, что у меня будет, то мне хотелось добавить к нему еще одну маленькую деталь. Я склонился над кроватью и, отодвинув назад темные кудри, поцеловал его в прохладный лоб, а затем — совсем легким касанием — в мягкую щеку.