A Warm Home in a Cold City

Томас собирался сделать что-то радикальное, и во всём виноват капитан Крозье. Мужчина продолжал улыбаться ему и прижимался к нему, чтобы взять чашку чая из его рук, их пальцы на мгновение соприкоснулись. Он безропотно позволял Томасу проникать во все уголки своей жизни, и это было ужасно. Ужасно, потому что он ничего не мог с этим поделать. После очередного мучительного завтрака, во время которого ему приходилось смотреть на широкие плечи капитана в халате и сдерживаться, чтобы не перепрыгнуть через обеденный стол, разгладить складки на халате и просунуть пальцы под него, чтобы погладить плоть, он пробормотал, что идёт прогуляться и сбежал, оставив капитана прежде, чем он успел как следует одеться и присоединиться к нему. Свежий воздух наполнил его лёгкие и прогнал пьянящую похоть из его глаз, но этого было достаточно, чтобы отчаяться в сложившейся ситуации. На «Терроре» всё было не так плохо. Не из-за отсутствия желания, нет, этого у него было в избытке, но тогда постоянно что-то отвлекало. Был такой уклонист от призыва Хикки, у которого ушла целая неделя на заполнение бумаг, чтобы попасть в нужное место, или на то, чтобы оставаться в странной сети бартера и сделок, составляющих неформальную корабельную экономику, чтобы у него было много самого необходимого на складе. У Томаса тогда была работа, и он хорошо с ней справлялся. Он гордился тем, что умудрялся выглядеть непринуждённо и при этом спать менее пяти часов в сутки, чтобы капитан выглядел безупречно и всё было под контролем. Он мог направить свои чувства на то, чтобы что-то исправить. Бывали моменты, когда он становился слишком самодовольным в кабинете капитана, во время минутного отдыха, когда запретная мысль о том, чтобы провести руками по плечам капитана и снять напряжение, была в нескольких шагах от того, чтобы перейти в действие. В худшем случае он позволял себе фантазировать о том, как свернётся калачиком под столом Крозье на целый день, чтобы обслуживать его, зажатый между ног капитана с расстёгнутыми штанами, расслабляя его другими способами. Каждый раз, когда его размышления становились слишком сильными, всегда существовала угроза, что кто-нибудь откроет дверь с очередной мелкой жалобой. Ничто так не охлаждало пыл, как потенциальный звонок адмирала о корректировке курса, чтобы напомнить Томасу о его месте. Конечно, капитан даже не думал о нём в таком ключе, даже что он предлагал, было утешением. Теперь у них была запертая дверь, и ничто не мешало Томасу, кроме его собственного самообладания. Самообладание, которое висело на волоске от каждой улыбки, каждого доброго слова, подаренного ему. Эта нить рвалась всё сильнее каждый раз, когда Крозье сидел в халате, слегка раздвинув ноги, словно освобождая для него место. Томас споткнулся о расшатанный булыжник, что вывело его из задумчивости. Он поднял глаза. Улицы были мрачными, отражая его собственные блуждающие мысли. Мужчины прогуливались так же бесцельно, как и он, мужчины, у которых была работа всего несколько месяцев назад. Томас присоединился к их рядам только вчера, прыгая от одного объявления к другому, чтобы узнать, что не осталось ни одной работы, которая не была бы опасной или за которую платили бы меньше, чем за еду после тяжелого трудового дня. Он снова пошел по улице. В этом и была проблема – слишком много свободного времени. Он уже успел поладить со всеми соседями. Если и существовала сеть сплетен, он уже подключился к ней. Он менял починку на свежую буханку хлеба, а затем обменивал остатки хлеба на советы по хозяйству. Ничего не оставалось делать, кроме как сидеть дома, где пахло лосьоном после бритья Френсиса Крозье, и стараться не тянуться к тому единственному, кого он действительно хотел годами. Томас был счастливее, чем когда-либо, и это было ужасно. Вздохнув, он свернул с пустынной улицы и направился обратно к дому, чтобы извиниться за то, что ушел так внезапно. Позже в тот же день он отправлялся на тихий практичный рынок. Он купит что-нибудь особенное на ужин. Приготовление жаркого, если бы он мог найти для него мясо не по завышенной цене, или что-то ещё, отнимающее много времени, поглотило бы часть его нерастраченной страсти. По крайней мере, он сможет увидеть, что капитана хорошо кормят и о нём заботятся. Он бы приложил больше усилий, чтобы держать себя в руках. Он бы так и сделал. Это обещание было немедленно проверено, когда он открыл дверь и увидел Крозье, возившемся с пуговицами на своём пиджаке. - Вот ты где! Думал, что догоню тебя, но ты ушёл в спешке. Томас извинился. Он сделал шаг вперёд, достаточный, чтобы застегнуть пиджак. Его сердце запело от того, что капитан не отступил назад. Он позволил Томасу войти в своё пространство. Он сделал второй ненужный шаг вперёд и потянулся, чтобы разгладить ткань. - Знаешь, тебе не обязательно всегда это делать,- сказал Крозье, когда Томас закончил застёгивать пуговицы на пиджаке. Он сохранял безмятежное выражение лица, хотя внутренне ему хотелось кричать. Был ли он разоблачён? Были ли небольшие прикосновения между пуговицами, ощущение тёплого хлопка слишком заметны? - Делать что, капитан?- он вернулся к соблюдению приличий. Конечно, он просто был верным офицером по отношению к капитану. Ничего предосудительного не происходит. - Не думай, что я тебя не раскусил. Я знаю, что эти пуговицы не так сильно блестели, когда я в последний раз чистил этот пиджак. Чёрт, они не были такими блестящими, когда я купил этот костюм десять лет назад, сейчас он вышел из моды. Томас внутренне вздохнул с облегчением. - Я не возражаю против дополнительной работы. Важно иметь вещи в надлежащем состоянии. Так они послужат вам лучше. Посмотрите, как хорошо я вам служу – ему удалось сдержаться, когда он перешёл к рукаву, который он подвернул четкими линиями, защищая запястье Крозье. - Да, но для такого старого холостяка, как я, это не имеет значения,- Крозье издал звук, который можно было принять за смех, но больше походил на печальный хрип.- Скорее всего, я умру в одиночестве. И я не думаю, что какое-то количество блеска на моих пуговицах что-то изменит, когда меня опустят под землю. Хотя из этого мог бы получиться прекрасный похоронный костюм… Джопсон! В чём дело? Томас застыл. Все мысли, как шипящая близость капитана, так и горячая вина за наслаждение его присутствием, съёжились и закончились при мысли о мягкой земле, навалившейся на капитана сверху. Он почти видел это, тонкие линии, которые он оставлял на льняном рукаве погребального савана, неподвижного и холодного капитана, которого некому было согреть. - Зачем вы говорите такие вещи о себе? Рука Крозье поднялась, чтобы обхватить его за плечо, но он не мог позволить себе этого, всё ещё преследуемый этим образом. - Я ирландец, Джопсон. Я должен время от времени преувеличивать и думать о сентиментальных темах, иначе я не я. Я не имел в виду никакого вреда. Хотя я надеюсь, что ты будешь там, на похоронах,- капитан выдавил из себя сухую улыбку, ту самую, которую он выдавливал во время совещаний в адмиралтействе или когда говорил о сэре Джоне.- Может быть, с хорошенькой девушкой под руку. Как мог Томас описать, как мало он хотел этого, не разрушив всё? Одна мысль о том, что он может представить себя таким равнодушным перед лицом покинутости, была ужасающей. Неужели Френсис Крозье должен знать, что Томас прыгнет в гроб вслед за ним? Это было бы похоже на легенды, которые его братья и сёстры обсуждали в детстве, рассказывая о египтянах, хоронивших своих верных слуг и жён в гробнице вместе с ними, чтобы они были все вместе после смерти. Конечно, Крозье должен знать, что даже с очередями за хлебом, пропитанным холодным дымным воздухом и отсутствием будущего нет места, где он предпочёл бы быть, кроме как здесь, рядом с ним? Все мысли о том, чтобы скрыть свои чувства, покинули его. Дверь была заперта, никто не мог прервать его и помочь обуздать свои действия. Вместо этого он наклонился, и его руки наконец-то оказались там, где они всегда хотели быть: одна обхватила изгиб спины капитана, удерживая его на месте. Другая прижалась к коже его щеки, подталкивая её в сторону. Крозье двигался вместе с ним точно так же, как он делал всякий раз, когда Томас подталкивал его к своим прихотям, с ошеломлённым выражением на лице, доверяя ему, хотя это могло продлиться всего мгновение. Тем не менее, Томас продолжал наступать. Это доверие было драгоценно, но не так драгоценно, как показывать капитану, что его любят. Он развязал виндзорский узел галстука, его губы коснулись кожи, теперь обрамлённой шёлком. Теперь, когда он был свободен, каждое место было достойно мольбы: тонкая кожа на горле, уголок рта, мягкая складка над глазом. Он не целовался намеренно. Каждая предыдущая фантазия и каприз прихоти вступали в противоречие друг с другом ради господства, когда он вдавливался, осыпая мелкими поцелуями, и всё же капитан позволил ему вдавливаться. Он дрожал, Томас это чувствовал. Ему, должно быть, холодно. Томас поможет, как всегда. Большое кресло у радиатора стояло прямо за ними. Потребовалось мгновение, чтобы оттолкнуть капитана назад и вниз, растянувшись на полу с раздвинутыми коленями. Томас встал между ними. У него возникло искушение преклонить колени, чтобы продемонстрировать верность в той же позе, в которой он надевал ботинки капитана, когда рожок для обуви был «потерян» на прошлой неделе и Крозье обратился за помощью. Он сделал это всего один раз, стоя на коленях на твёрдом полу в прихожей, и начищенный ботинок покоился у него на бедре, когда он провёл пальцами по шерстяному носку, туго натянутому подвязками, желая ощутить хрупкую кожу его лодыжки. Свидетельство возбуждения было слишком очевидным, чтобы рисковать снова, несмотря на то, насколько правильно имело смысл оказаться в таком положении. Рожок для обуви был «чудесным образом найден» позже в тот же день. Крозье очнулся от какой-то фуги, в которую он впал. Его рука коснулась губ в каком-то ошеломлённом замешательстве. - Томас… Томас не позволил ему произнести ничего, кроме своего имени, которое ему дали. Он взобрался на колени капитана. Его собственные ноги раскинулись в стороны, тесня Крозье, защищая его от любых мыслей, которые говорили ему, что он когда-нибудь будет один. - Пожалуйста, никогда не думайте, что вас не любят в этом мире, сэр. Он прижался, натянутые на заказ штанины оказывали неприятное давление на его возбуждение, даже в то время как каждая другая часть его тела от соприкосновения с тёплым телом под ним. Он мог поклясться, что почувствовал ответное движение под своим пахом. Он нетерпеливо наклонился вперёд. Те же самые пуговицы на рубашке Крозье, которые были аккуратно застёгнуты всего несколько мгновений назад, теперь разлетелись по всем углам комнаты от его отчаянного желания ощутить тепло живой кожи. Крозье ахнул, откинув голову назад, обнажая ещё больше нецелованной кожи. Томас мог это исправить. У Томаса не было достаточной практики в этом деле, чтобы с уверенностью сказать, что он искусен, но он был упорен до предела и с готовностью старался стать лучше. Рука Крозье медленно поднялась и легла ему на спину, словно раскалённое клеймо, даже сквозь слои одежды Томас откинулся назад, чтобы снять пиджак, отчаянно желая почувствовать эту руку ближе к своей коже. Короткая разлука послала дуновение холодного воздуха в безопасное пространство между ними. Крозье покачал головой, словно очнувшись ото сна, его рука больше не держала Томаса, но снова одёрнула пиджак, удерживая его на месте. - Этого не может быть. Не должно,- Крозье звучал твёрдо. Томас проигнорировал его. Его губы прижались к хмурому лицу Крозье, проводя по нему языком. Он знал, что при достаточной любви выражение лица изменится на расслабленное. - Ты собираешься поступить со мной по-своему, Джопсон?- сказал капитан тем своим напряжённым голосом, за которым всегда скрывалось что-то острое. Смех, когда ничего другого не разрешалось. Томас инстинктивно замер. Он ненавидел этот голос. Этот голос означал, что что-то было не так, обычно он должен был пристально смотреть на то, что было причиной этого, и надеяться, что потом сможет собрать всё по кусочкам. Теперь это было направлено на него. Внезапно Томас ощутил каждый дюйм всего роста, теперь окружившего капитана. Даже несмотря на то, что горячая тяжесть желания капитана счастливо давила ему на ногу, он всё ещё нападал на человека, которым больше всего восхищался в его собственном доме. Томас медленно поднялся, готовый, запинаясь, выпалить целую волну извинений. Он надавил Крозье на грудь спереди, чтобы оттолкнуться. Рука Крозье сжала его запястья, удерживая на месте. - Сэр? Голубые глаза метались туда-сюда, словно отрицая действие, которая предприняла остальная часть тела, чтобы удержать Томаса там, где он был, распластавшись на коленях капитана. - Боюсь, я не отпущу тебя, пока не успею всё объяснить. - Вам не придётся меня отпускать,- серьёзно сказал Томас.- Я хочу быть здесь с вами. Крозье вздрогнул, и сердце Томаса остановилось под половицами, прежде чем медленно забиться обратно в его тело, когда большой палец слегка погладил запястье. - Ты ничего не делаешь полумерами. Не то чтобы я мог судить, насколько публично я выступал со своими собственными заявлениями,- помолчал Крозье. Его рука отпустила его, запястья приятно пульсировали, затем поднялась, чтобы поиграть с воротником Томаса, а потом провести по волосам. Томас отчаянно переживал, не было ли это неуместно или помада сделала его неприятным на ощупь. - Это не отсутствие интереса подбило меня попросить тебя остановиться. Мы оба ясно выразили свою позицию к такого рода отношениям, когда «Эребус» разлучил Пеглара и Бридженса, и мы оба работали над тем, чтобы свести их вместе. Но пришло время выложить все наши карты на стол,- Крозье сглотнул. Томас уделял равное внимание его словам и движению горла, задаваясь вопросом, получит ли он шанс попробовать это, если проявит себя. - Я стар… Не перебивай меня,- сурово сказал Крозье, увидев, что Том открыл рот, чтобы возразить.- Во всяком случае, я старше тебя. Тот образ жизни, который ты предлагаешь, эта любовь – всё это не могло бы быстро сгореть. Это было бы чем-то преданным, чем-то прочным, и я не смог бы так поступить с кем-то, у кого всё ещё впереди так много обещаний. - Я всегда буду запятнан, Джопсон, за мной всегда будут наблюдать из-за того, кто я есть, кем стал,- он указал на своё запястье, на мелкие веснушки на лице и на звук своего грубого акцента, исходящий из его горла. Всё, о чем мог думать Томас, это целовать эти веснушки. - Ты всё ещё молод, у тебя всё ещё впереди. Я и так был достаточно слаб, чтобы держать тебя дольше чем следовало. Видеть тебя по утрам, сидеть за столом напротив дружелюбного лица,- губы Крозье изогнулись в подобие улыбки.- Но потом мои мысли переключились с дружбы на что-то более незаконное, чего ты не заслуживал. Томас наклонился. Все эмоции вырвались из него. Обычно ему нравилась ненавязчивость, тихая поддержка, которую он оказывал, но если бы он не сказал что-нибудь сейчас, он бы взорвался. - Капитан, вы не понимаете. То, что я чувствую, то, что я всегда чувствовал, никогда не изменится. Я… я женился бы на вас, если бы мог,- он прижался головой к груди Крозье, чтобы быть ближе к его сердцу.- Я был бы вашим, как только мог. Мысль о том, что вы хотите меня, никогда не может быть плохой вещью. Какое-то время они вдвоём сидели в неловкой позе. Томас не осмеливался поднять глаза и нарушить напряжённый воздух. Часть его, нижняя часть, стыдливо возбуждённая даже этой близостью к капитану, не считаясь ни с чем другим, упивалась прикосновением мягкой шерсти к его щеке. Грудь Крозье была широкой и мягкой, к ней идеально можно было прижаться. Его было бы идеально обнять. Чем дольше тянулась тишина, в которой их дыхание было единственным звуком в комнате, тем больше он позволял себе надеяться, что возможно объятия Крозье – Френсиса – будут чем-то таким, что он сможет испытать. Затем Крозье отстранился. Твёрдая, восхитительная хватка на его запястьях исчезла, Крозье пытался встать, и Томас, спотыкаясь, скрылся в тени кресла. Хотя ощущение рук Френсиса на его руках было кратким, без них он уже чувствовал себя одиноким. Если это было то, что чувствовал капитан, когда ему захотелось выпить, Томас спросил, хватит ли у него сил, чтобы обойтись без своей зависимости. - Нет,- сказал Крозье. Он уставился в пол.- Нет, я должен быть здесь главным. Я забочусь о каждой душе, находящейся под моим командованием, и я не позволю тебе утонуть вместе со мной. - Френсис…- начал Томас. Он не знал, что скажет дальше, просто ему нужно было что-то сказать, чтобы это прекратилось. Они уже были не на войне, в море. Крозье не дал ему договорить. Через несколько мгновений он был одет для выхода. Он застегнул все пуговицы, какие только мог, остальное зависело от предыдущих действий Томаса. Потрёпанный и сломленный, как и самообладание Томаса. У двери Крозье остановился. - Мне жаль, Джопсон. Обещаю, когда вернусь, мы никогда не будем об этом говорить,- голос Крозье был мягок, ободряющий, но ужасен. Таким же тоном он разговаривал с контуженным солдатом, который попал на «Террор» и погрузился в собственный разум, несмотря на все усилия окружающих. Так вот кем Томас был теперь для Крозье? Кто-то неблагоразумный? Дверь со щелчком захлопнулась, и Томас остался один в комнате, холодный.