Любовь сквозь страницы

Ранее утро. Солнце, несмотря на яркость, просто светило, пока не нагревая землю, и словно пользуясь этим, ветерок игрался с зелёными листьями деревьев, а также нес на себе нежные лепестки диковинных деревьев, которые могли расти только в Японии. Достоевский сидел в глубокой задумчивости, в которую он погружался всегда, едва его смычок касался струн дорогой сердцу виолончели и играл что-то тихое и мрачное, под стать своим тяжёлым мыслям. А мысли и впрямь тяжёлые. После вчерашнего, когда Чуя невзначай признался в своих чувствах, Фёдор ощущал себя весьма странно. Лёгкое недоумение из-за попыток понять, что же привело их дружбу к этому, заставляло испытывать мерзкое чувство вины. Фёдор, ранее обладавший высокой эмпатией (кстати по этой причине загорелся идеей стать целителем людей), давно для себя уяснил что любовь, отношения и прочее—необязательная часть человеческой жизни. Многие страдают от одиночества лишь потому что внушили себе, что у них должно быть все как у других. И большинство заводят отношения без чувств, лишь потому что предложили. Лишь бы чем-то заткнуть своё одиночество. Это отвратительно, парень всегда осуждал подобное. Но сейчас Фёдор сам оказался в такой ситуации и по-любому вышел бы из неё согласно здравому смыслу и трезвому рассудку. Однако воспоминания услужливо выдали приятные комфортные моменты, связанные с Чуей. А ведь ни с кем, кроме него Достоевский не чувствовал себя так.... свободно? Они могли поспорить или же поговорить на любую тему, смогли просто помолчать, сидя рядом... Фёдор хоть не принимал такие чувства, как привязанность, симпатию, любовь все же задумался: а вдруг это именно то, чего ему не хватает? Вдруг Чуя способен ему новую пищу для жизни и стремления к тому, чего парень не достигнет самостоятельно? Говорят, что в данной ситуации лучше попробовать и пожалеть, нежели не сделать и пожалеть. Для Достоевского не было разницы, но что если он причинит Наказание больше боли, чем при дружбе? И тогда любая связь их разорвётся. Слишком много споров, слишком много терзаний. Но первая мысль «а вдруг...» не давала покоя, заставляя давно уснувшие мечты вновь рисоваться в воображении, из-за чего сердце волнительно сжималось, а тонкие пальцы, подрагивали. Проиграв последнюю ноту импровизированного произведения, Федор отложил смычок в сторону и долго-долго улыбался чему-то, глядя в одну точку. Люди... такие слабые, легко поддаются эмоциям. И видимо, Достоевский не исключение. Ну что ж. Попытка— не пытка и если у него с Чуей не сложится, значит такова судьба. *** Неделя выдалась более, чем утомительной. Чую, как весьма талантливого анестезиолога звали на многие операции, длившиеся по нескольку часов. И Накахаре по-любому грозил бы нервный срыв или же просто просто потеря сознания на ровном месте, если бы не Достоевский. —Он работает только в моей команде — жестко отрезал Федор, когда случайно уснувшего в его кабинете на диванчике Чую позвали на операцию— сверхурочно Накахара-кун работать не обязан —Но ведь нам нужен хороший анастезиолог– робко начал стоявший в дверном проеме хирург, стушевавшийся под тяжелым взглядом Федора. —У нас все анестезиологи хорошие. Ищите других. Мне плевать, насколько операция важна, я не позволю, чтобы людей из моей команды использовали, как ролевых лошадей. Я все сказал. — русский отвернулся, показывая, что разговор закончен. Конечно Достоевскому влетело за такое. Но выслушать какие-то упреки, касаемо обязанностей врачей, которые поклялись посвятить жизнь служения людям — пустяки. Но единственное, чему Федор был рад— Чую перестали дёргать. Тому и невдомек было про это, пока кто-то не передал ему по свежим сплетням. Однако Накахара при Достоевском и виду не подал, что знает, лишь иногда бросая взгляды молчаливой благодарности. Федор отвечал понимающей улыбкой и на этом немой обмен любезностями заканчивался. За этой хлопотливой неделей Чуя совсем уж и позабыл о том неприятном признании, после которого плакал, как не в себя. Однако Федор помнил и рыжеволосый в совершенном недоумении принимал то стаканчик любимого кофе (обычно Достоевский редко преподносил такое) или же искренне удивлялся, что напарник старался максимально окружить анестезиолога своей заботой. Все это было непохоже на обычного Федора и когда, наконец эта треклятая неделя работы закончилась и вечером парни смогли заскочить в любимое кафе, Чуя решил завести разговор о весьма странном поведении брюнета. Федор, же в своем обыкновении, молча и задумчиво глядел в окно, размешивая небольшую порцию сахара в кофе. Слегка вздрогнув от касания к руке, Достоевский поднял вопросительный взгляд на Накахару. Тот чуть замялся: —Знаешь, в эту неделю ты очень странно себя ведешь —Это так заметно? — возникшая ухмылка на тонких, почти бесцветныхбгубах не понравилась Чуе —Да. Я бы хотел спросить: ты извиняешься в чем-то или.. —Или что? Возникла неловкая пауза. Чуя начал смутно понимать, что сам стал причиной подобного поведения. —Если ты хочешь извиниться за то, что я имел неосторожность показать свою симпатию к тебе, то жалость воспринимается острее, чем безразличие— выпалил он, ненавязчиво рвя салфетку на кусочки— Мы лишь коллеги по работе и друзья, что когда-то учились вместе. Ты прав, отношения здесь только помешают. Нахмуренные брови Федора заставили замолчать. —Назови дату, когда я сказал подобную чушь— странным тоном произнес русский, чуть склонив голову и выгиная бровь— а если я этого не говорил, то не стоит придумывать небылицы, ибо от накрученных мыслей устаешь больше, чем от работы. — Но разве ты не считаешь любовь бесполезной? — Чуя вздрогнул, почувствовав, как его руки коснулись пальцы Федора, начиная чуть гладить круговыми движениями —Что ты делаешь.. Ответа парень не получил, а вот новую порцию смущения— да. Федор, не отрывая немигающего взгляда от покрасневшего лица Чуи, взял ладонь парня в свою и медленно провел ей по своей щеке. На ощупь она была и мягкой, и грубой одновременно. Чуть задержав пальцы Чуи у своих губ и поцеловав, Достоевский улыбнулся довольно непривычной для него улыбкой. Она была намного теплее всех улыбок, какими обычно одаривал брюнет всех и вся. Накахара чувствовал, что его сердце бешено стучит и замирает, словно при падении с большой высоты. Такими темпами и до инфаркта недалеко. Перед глазами плыло и чётким оставалось только лицо Достоевского, которое со временем стало тревожным, а потом и вовсе испуганным. А дальше — темнота. Проснулся Чуя в темноте. Судя по мгле за окном было нетрудно догадаться, что была уже ночь. Где он? Явно не в кафе и не у себя дома. Он у Федора? Накахара приподнялся было, как вдруг рядом прохрипел сонный голос Достоевского: —Тебе лучше поспать как можно больше. Так до нервного истощения недолго. Чуя послушно лег обратно, примостившись рядом с Федором. Повернувшись на бок, Чуя закрыл глаза было, как вдруг чуть вздрогнул, почувствовав, как слегка прохладная рука русского осторожно прижала рыжеволосого к себе. Размеренное дыхание шевелило мелкие пряди, отчего те слегка щекотали шею, отчего по коже проходилась толпа мурашек. Сердце снова участило свой темп, но лишь на минуту, а после Накахара, подумав, что этой ночью вряд ли уснет, тут же провалился в сон, сжимая обнимающую его руку. *** —Осаму Дазай? Впервые слышу о таком писателе— Федор пожал плечами и снова отвернулся к ноутбуку. Они сейчас были дома у Чуи, так как последний заболел, а Достоевский взял отгулы, чтобы обеспечить теперь уже своему возлюбленному достойный уход. Накахара был тронут таки вниманием, и сейчас пока его благоверный был занят, решил почитать купленную им несколько недель назад книгу. Помнится, тогда Чую ничего не радовало, словно какая-то тревожность и пустота внутри. Открыв книгу, Накахара опустил глаза в строки. Чего? А автор точно не подросток с расстройством личности? «Моя краткая биография». Да кому это интересно, словно личный дневник какой-то сопливой девчонки? Пробежав глазами по строчкам, Чуя раздраженно захлопнул книгу и откинул ее в сторону. И как автор изначально смог показаться таким умным, когда пишет такой бред? Рассказывать о себе— главная ошибка. Нельзя никому доверять. Да и ненужен ему этот Осаму больше. У Чуи есть другое лекарство от пустоты, вставшее на первый план. —Федя, ты уже все? — Накахара дотронулся до плеча закрывавшего ноутбук Достоевского и уткнулся парню в шею — мне бы хотелось побыть с тобой.. Брюнет улыбнулся, укладывая Чую на кровать и заботливо накрывая одеялом —Я буду здесь, Чуя. Знаете в чем отличие книги от человека, помимо метаморфических составляющих? В том, что люди живые и они рядом. Их можно обнять, получить невесомый, но любящий поцелуй в горящий от температуры лоб, а герои книг недосягаемы, отчего в душе вселяется тоска, какой бы книга ни была хорошей. *** Крепкий древесный сук мерно раскачивался на ветру, из-за чего звезды на ночном небе плыли перед глазами. Карие глаза, в которых свет луны отражался тусклым бликом, рассматривали сначала засыпающие дома, а после пробежались по небу.. —Значит Чуя —прошептали тонкие губы, растянувшись в улыбке. Осаму не дурак, знает, что вычислить того, кто купил единственный экземпляр его книги довольно просто. На этом и весь расчёт. Не зря шатен целыми днями торчал в книжном магазине высматривая покупателя. И он нашелся. Рыжий паренёк привлек внимание Дазая. И шатен даже рассмеялся в кулак, глядя на то, как тот, согласно ожиданиям, просто прошел мимо, а после вернулся. Однако после покупки книги след рыжеволосго потерялся. Но для Осаму ничего не стоило разузнать хотя бы имя. И он узнал. Чуя. Вздохнув, Дазай спрыгнул с ветки на землю, засовывая руки в карманы пальто. Да, он поступает крайне глупо и даже вообще нездоро́во , обдумывая слежку за понравившимся парнем. Однако не отсупитя от своего и если уж не взаимность, то хотя бы что-то приятное да будет в его опустевшей душе.