Любовь сквозь страницы

Дазай Осаму рос в довольно приличной семье. И вел себя вполне разумно... До некоторых пор. Его успешная учёба в школе, а затем в университете прочила ему блестящее будущее, однако в самый последний момент шатен от него отказался и сделал то, что повергло его строгих, требовательных родителей и родственников в шок — стал писателем. Принеся разочарование, но нисколько об этом ни жалея, Дазай оставил отчий дом и съехал на первое время в общежитие, а после и вовсе погрузил себя в аскетичный образ жизни, снимая комнату, в которой собственно и жил в свои недавно исполнившиеся двадцать три года. В основном он выпускал детские рассказы и ничего выдающегося не написал, что весьма удручало его. Все знакомые лишь насмешливо улыбались, судача между собой о неразумности этого взрослого ребенка, что отказался от стабильности и обрек себя на какое-то глупое существование в погоне за своей детской жалкой мечтой. Родственники и вовсе закатывали глаза, вспоминая шатена: «Ерундой мается, а после и вовсе будет локти кусать». Предмет их сплетен и сам понимал всю абсурдность ситуации, но запереть себя в привычных, правильных рамках просто не мог. Опустевшее и вымотанное за годы сознание умоляло о другом. «Глупости,— отмахивались на речи шатена бывшие друзья — это лишь глупые отмазки, которыми ты хочешь прикрыть свою лень и охоту ничего не делать». Осаму пожал плечами и в этот же день оборвал связи со всем прошлым окружением, а ночью пришлось принимать успокоительные. Он получал немного, но был доволен. На житьё-бытьё хватало — остальное было не столь важно, даже на улицу шатен толком не выходил — постоянная усталость и чувство какой истощенности не позволяли даже толком убраться, поэтому в конце недели, его комната превращалась в какую-то свалку и только страх выселения заставлял наводить хоть какой-то марафет нормальной жизни. Но однажды, когда парень вышел на улицу, вдруг встрепенулся. Появился какой-то прилив вдохновения.. Захотелось взяться за нечто большее, чтобы все же показать хотя бы себе, что и он тоже чего-то стоит. В начинании его поддержал единственный близкий друг Осаму —Ода Сакуноске, который время от времени вытаскивал парня из омута депрессивных и тяжелых мыслей. Старший конечно порой осуждал Дазая за временами явное инфантильное поведение, что несомненно приводило к конфликтам, но Осаму со временем и сам понимал, что без Сакуноске (или же Одасаку, как шатен называл своего друга) ему попросту не выжить. Парень осознавал, что и Оде нелегко постоянно поддерживать скептически глядящего на все писателя, поэтому Одасаку являлся единственным человеком, ради которого Дазай заставлял себя что-либо делать. Лишь бы снова не увидеть строго поджатых губ не слышать странных вздохов, судя по которым, можно сказать, что какое-то намерение не восприняли всерьез. Шатен много читал, старался быть эрудированным во многих областях, но перед Сакуноске он чувствовал себя глупым несмышлёнышем, что постоянно пытается угодить. Ода, в свою очередь, давал понять, что такая одержимость и желание заслужить одобрение — не есть хорошо. Дазай должен понимать, что он — личность, у него своя жизнь и зависеть от чьего-то одобрения — глупо... Осаму долго думал и работал над своей первой книгой. Хотелось написать что-то необычное. Все прекрасные идеи были донельзя избиты другими, порой так неталантливо, грубо и нераскрыто, что душа, и так прожжённая одиночеством, пустотой и самобичеванием, погружалась в тоску. И тогда Дазай выпустил что-то наподобие автобиографии, разговаривая с читателем, словно находясь рядом. Таланта шатена хватило добиться нужного эффекта — писатель будто знал, чем его читатель занимается, для этого пришлось прочитать не одну статью и книгу про психологию, поэтому шатен не боялся ошибиться показаниях. Это также служило своеобразным «крючком», который интриговал читателя и тот подсознательно стремился делать не то, о чем говорил автор. Осаму забавлялся этим приёмом, который приводит к самообману, однако не злоупотреблял им, иначе может надоесть такое, а этого допускать категорически нельзя. Каждая глава не была связана с предыдущей. Но они были посвящены тем или иным периодам в жизни, которые очень остро переживаются. Да, Дазай и сам не силен в таком, но это было даже лучше — сытый голодного не поймет и лучше освещать проблему изнутри, рассуждая о ее решении в форме какого-либо рассказа. Дазай и не надеялся на успех. Кому нужны рассуждения прокастинатора без социальной жизни, который только что и делает, что нянчит свои обидки? Книга была выпущена в одном экземпляре. Как говорилось ранее, Дазая крайне интересовал тот, кто ее возьмет. И вот он теперь знает, то это некий Накахара Чуя, а узнать о заинтересовавшем шатена парне остальное не составит никакого труда. Правда для этого надо заняться не очень хорошим делом — слежкой, начиная хотя бы с социальных сетей. Здраво ли это? Нет. Но Осаму уже вошел в раж, быстро стуча по клавиатуре, и лихорадочно поправляя круглые очки. Весь день проведя перед экраном компьютера, Дазай добился немногого — нашел лишь место работы, узнал должность и рабочий телефон. Звонить парень явно не будет, ибо что ему сейчас может понадобиться от анестезиолога. Хотя... попасть к нему представилось не такой уж и плохой идеей... Надо сказать, что у Осаму с соседями были довольно-таки очень хорошие отношения. Молодой писатель ни разу не был уличен в пьянстве, дебоширстве. Наоборот, хозяйка очень дорожила своим постояльцем, который и по хозяйству может чем-то помочь, почитать что-то из своих сочинений вечерами, а порой тишину расклалывала звонкая и мягкая мелодия на стареньком пианино, льющаяся из-под длинных изящных пальцев. Так что пожилая женщина, пришедшая на странный шум от падения чего-то тяжелого, мигом принялась звонить в скорую, в шоке таращась на пустую пластинку из-под успокоительных таблеток, стакан с недопитым алкоголем и тело шатена в бессознательном состоянии. *** Чуя отложил книгу, которую безуспешно собирался прочитать длительное время, и взглянув на Федора, задумчиво проводившему пальцем по незатейливому узору на пледе, робко положил подбородок тому на плечо. Уже как несколько дней он подает своему возлюбленному намеки на готовность и желание перейти к нечто большему, нежели объятия и поцелуи. Да, за месяц их отношений парни занимались лишь петтингом, Федора это вполне устраивало, заходить дальше брюнет то ли не решался, то ли не хотел и последнее предположение немного коробило. Хотя возможно у Достоевского такой темперамент и ничего плохого в этом нет, однако Чуе было труднее сдерживаться, особенно когда кто-то из них двоих оставался у другого на ночевке. Поэтому на этот раз, когда Накахара ночевал у Достоевского, парень решил не упускать случая, и прошептал, чуть сжимая плечи возлюбленного: —Милый... Что касается Достоевского, то тот не дурак, чтобы намеки не понимать, тем более такие очевидные. Если говорить откровенно, то он просто не был готов к таким поворотам событий. А если еще точнее— не желал. Нет, он не асексуал, тоже испытывал возбуждение, но его было легко перебить или же успокоить, но брюнет понимал, что рано или поздно он и Чуя займутся этим. И видимо этот момент настал.. Чуть вздрогнув от горячего дыхания, что опаляло шею, брюнет мягко улыбнулся, гладя Накахара по щеке, отчего тот блаженно прикрыл глаза, отдаваясь нежным прикосновениям. —Не думаешь что мы слишком торопимся? —я подготовился — прошептал рыжеволосый, не решаясь напирать и стараясь лежать под пледом смирно, хотя внутри все так и горело от жажды прикосновений и большего чем прикосновения. Достоевский же улыбался про себя. Чуя такой милый, не решается озвучивать свои очевидные желания. И Федор решил немного помучить возлюленного. Прижав к себе парня, который этому охотно поддался, прижавшись в ответ, брюнет плавно провел пальцами от талии чуть вверх, а после спустился к бедрам, чуть их сжимая, чем спровоцировал рваный вздох и тихий блаженный стон. Накахара осмелел и, нежно сжав тонкое запястье Федора, принялся водить чужой рукой по своему телу, блаженно выдыхая и закатывая глаза. Достоевский улыбнулся, не отрывая взгляда от чуть нахмуренного раскрасневшегося от смущения и легкого возбуждения лица. Нависнув над своим возлюбленным, парень провел носом по изгибу шеи, сосем уже расслабляя Накахару. —Федор... — простонал последний, чуть картавая, из-за чего это смахивало на нежное русское «Федя». Такое уже совсем растрогало брюнета, который услышал в этом нечто родное, что уже давно не слышалось в его засуровевшем сердце. Тонкие, прохладные пальцы скользнули под футболку Чуи и коснулись разгоряченного тела, сухие потрескавшиеся губы накрыли нежные губы нижнего, с которых то и дело срывались томные вздохи. —Чуя.. Я.. Низкий бархатный голос оборвал телефонный звонок. Чуя раздражённо вздохнул и уже хотел было выключить звук, как вдруг заметил, что звонит ему главврач. —Алло? —Чуя чуть уперся в плечо Федора, который послушно отстранился. Какое-то время поспорив, Накахара раздраженно скинул трубку и откинул телефон, быстро поднимаясь. —В скорую надо... Другие анестезиологи заняты, мне сказали выйти. Федор опустил глаза и понимающе кивнул. Что поделать, работа к них такая — людям помогать. *** —я правда не знаю, Господи, беда какая — причитала хозяйка, когда Дазая выносили из дома — он ведь такой спокойный был, ничего плохого не делал. А тут ужас какой. Чуя сидел в машине, хмуро слушая охи-вздохи пожилой женщины, которая похоже переживала за этого идиота как за родного сына. Благо дом находился недалеко от больницы и доехала машина быстро. На реанимацию тоже понадобилось немного времени, но повозиться пришлось порядком, благо передозировка была небольшрой. Очнулся Дазай уже утром и то не по своей воле — щека горела от сильной пощёчины, заставляя резко распахнуть глаза и громко айкнуть от боли. Источником ранее упомянутого ощущения являлся невысоким рыжеволосым парнем в медицинском костюме, грозно и гневно глядя на пациента синими глазами. —Первый принцип медицины — не навреди — недовольно промычал Осаму, потирая горячую щеку и надувая губы — довольно странные у вас понятия о добром утре. Чуя откровенно зло смотрел на этого долговязого, который своей суецидной выходкой сорвал то, к чему Накахара долго шел. И неизвестно, когда этот шанс вновь предоставится. Титаническим усилием взяв себя в руки, анестезиолог пропустил выражение неудовольствия шатена по поводу методов пробуждения мимо ушей, уселся подле кровати, начиная собирать анамнез. — Как вас зовут? Осаму сморгнул, а после улыбнулся, заправляя прядь за ухо: —А какое мне больше подходит? Только честно. Накахара вздохнул, моля больничных домовых о даровании ему терпения. — Правда больно ранит, но вы сами попросили. Вам подходит имя глупого куска идиота, который так безрассудно играется со своей жизнью и, поверьте, только звание врача обязывает меня вам помогать, а так я презираю таких. А теперь не затягивайте, расскажите о себе пожалуйста.. Дазай перестал улыбаться лишь на секунду, однако Чуя успел уловить какую-то горькую безысходность в карих, на мгновение потухших глазах. — Осаму Дазай, двадцать три года, по профессии писатель. В роду по материнской линии никто ничем серьезным не болел, а по отцовской — тут пациент сделал убеждённое и таинственное лицо — дед бесплодием страдал. —Заодно и лишнюю хромосому тебе передал —съязвил Чуя и цокнув, ушел в кабинет к Федору, бросая тому на стол планшет с опросным листом. —Черт бы его побрал! Я не вывожу этот разговор.. Этому больному нужен психиатр, а не я — Чуя плюхнулся в кресло и выдохнул, наливая воду из графина и выпивая стакан залпом — вот пусть его другой опрашивает, а не я. Достоевский через пару минут заглянул в листок и прочитал имя. —о... Как автора твоей книжки зовут. —Книжки? Где? Накахара схватил планшет, заглядывая в свой же почерк. —Да ладно...нет, не может быть! Побежав в палату, где лежал оставленный больной, Чуя вернулся в кабинет через десять минут и растеоянно развел руками: —он реально псих. Сбежал.