Больной

Следующие часы прошли словно в бреду, Юнги не мог понять где сон, а где реальность, ему всё казалось что вот она, мать, стоит возле кровати и тихо наблюдает за ним. Губы словно склеились и не хотели раскрываться, а каменные веки то и дело норовились закрыться, силуэт размывался создавая впечатления что из-за густых вороньих локонов на него смотрят мертво-белые глаза с ярко красными капиллярами, точно паунина опувшие белок. Выцветшие сухие губы что-то беззвучно шептали. В лунном свете женщина стала выглядеть совсем как вылезшая из ужастика. Одна резкая вспышка и всё исчезло. Тело вздрогнуло и парень поднялся с кровати вырываясь из этого бесконечного кошмара. Сердце так бешено стучало что становилось больно и к горлу подступил ком. Мину казалось что тело и душу сейчас разорвёт на части. О, как ему это всё надоело! Глаза снова защипало и не с первого разу получилось ухватиться за лямку рюкзака и подтянуть к кровати, а после и на колени. Юнги обнял и уткнулся лицом в него, пытаясь успокоиться, но только сильнее чувствовал пронзающую всё тело дрожь. Рюкзак ему купила мать ещё в школьные годы, на собственные деньги. Одно время она подрабатывала вместе с ним, объясняя тем, что волнуется, а потом сделала такой подарок. "Дурак! Зачем ты сказал ей такое.." - терзал себя парень, в порыве злости не понимая какой бред нёс. Но ведь даже она не поддержала его мечты, всегда избегала этой темы и отмалчивалась. Никогда не разговаривала по душам, так, чтобы никаких секретов между ними не было как это делают другие родители. Поэтому Юнги всегда держал все переживания в себе, редко делясь чем-то с братом, чем-то мелочным и видимо не стоящим внимания. "Ненавижу их всех, ненавижу! Пусть к чёрту катятся!". Поднявшись с кровати парень подлетел к двери и так и застыл, смотря на ручку. Уже было щёлкнув защёлкой, он вспомнил про упавший рюкзак и, положив туда телефон, накинул на плечо и стал мерить шагами комнату, будто невидимые кандалы мешали переступить порог. Была уже поздняя ночь и вероятно все спали, но всё равно была вероятность встретить кого-то, например брата-трудоголика. Мысли в голове мешались, глаза судорожно бегали по комнате словно что-то искали. Задумавшись в следующую минуту Юнги обнаружил себя сидящим на краю кровати и укутавшегося в одеяло. Он тут же вновь подскочил и, глубоко вздохнув, наконец-то решительно вышел из комнаты. Внизу горел свет. Югём стоял спиной к лестнице сложив руки ладонями друг к другу перед лицом и закрыв глаза, под ними залегли синяки от бессонных ночей проводимых в кипе бумаг. И стоили эти мучения теперешней жизни? На подоконнике стояла маленькая икона Пресвятой Богородицы. Но словно почувствовав беглый взгляд он тут же обернулся, и спокойное его лицо вновь побледнело. Югём крестился скорее из-за детской привычки, словно пытаясь так утешить и обмануть самого себя. Почувствовать мнимую веру в хороший исход, раскалённое спокойствие разливающееся по телу. – Юнги, ты... уходишь? – да. – как? Совсем? Постой! Я был слишком груб, прости, но ты не можешь так говорить с матерью. – вам всем на меня плевать! Не строй из себя заботливого. Лучше богу своему помолись, может он поможет вразумить твоего глупого младшего брата. Юнги говорил холодно и резко, желая поскорее уйти отсюда, глаза выражали душевную усталость. – ну и куда ты собрался!? Одумайся, Юнги, у тебя ещё есть шанс стать лучше. Я помогу и... – ты такой же как отец! – крикнул Мин, повернувшись через плечо. – только и думаешь о том как было бы лучше, а на то что хочу я тебе плевать! Старший застыл, страшно побелев от таких слов, режущих по сердцу. Дрожащая рука потянулась вперёд, пытаясь собрать осколки, склеить заново, но как раньше уже никогда не будет, эти трещины всё равно будет видно. Как их семейная фотография. "Слишком поздно, Югём" - говорил ему здравый смысл в голове. И рука резко опустилась, словно нити за которые её дёргали вдруг оборвались. Поздно. Юнги повзрослел, Юнги устал, Юнги просто ушёл и скорей всего никогда больше не вернётся.

***

Детская площадка стала уже как второй дом. На самом деле Юнги и вправду понятие не имел куда ему податься. Возле подъезда он встречает Чонгука. – Юнги? Ты чего тут, как обычно? Мин кивнул головой, смотря на чужие ботинки из-за подошвы кажущиеся в два раза больше и массивней чем нога их владельца. А зря, ведь если бы он поднял взгляд то увидел бы подходящую к ним мать Чона с небольшим пакетом в руках. Видимо вместе в магазин ходили. – может зайдёшь... – ещё чего! Нам в доме не нужно хулиганьё. Чонгук замялся на месте, он кажется хотел что-то сказать. Но встретившись с чужим взглядом Юнги увидел неуверенность и даже... осуждение? Недоверие? – давай, давай! Заходи внутрь. – женщина посмотрела с таким видом словно перед ней был наркоман и потянула сына за капюшон в сторону. Чон неловко мнётся позади и отводит взгляд, а мог бы заступиться. Он конечно не обязан, но Юнги правда верил что тот считал его другом, но видимо ошибался. Обидно. Ведь когда они подрались именно старший взял всю вину на себя, чтобы мелкого не ругали, он считал Чона своим товарищем, считал... А теперь ему отплатили предательством. В последний раз виновато и затравленно глянув, младший юркнул за дверь, а следом и его мать. – ну и катись... – еле слышно прошептал, недоговаривая, словно больше не было сил даже на пару слов. Больно? Нет, просто обидно... Мин ведь не напрашивался, ему бы хватило простого поддерживающего взгляда вместо недоверчиво отведённого в сторону. Ему не нужна сейчас помощь, ему нужна поддержка. Теперь он один. Совсем один. Осознание этого заставило нервно улыбнуться. Нет же, он и раньше всегда был один. И сейчас шагая по асфальтированной дорожке единственный спутник – ветер, холодный, заставляющий кожу покрыться мурашками и напомнить что ты бесполезная груда мяса и костей. Кто-то верит что на самом деле человек бессмертен, точнее его душа, а тело - оболочка, механизм который рано или поздно сломается. "Это что же получается даже если я захочу умереть, то буду обречен продолжать существовать в этом мире только уже в виде призрака?". Самые разные мысли приходили в голову сопровождаемые тихим колыханием волн крупного озера под мостом. Оно словно гипнотизировало, хоть и едва ли можно было что-то разглядеть в этой непроглядной тьме. На секунду всплыл образ той женщины, показался её шёпот и стало не по себе, заставляя затравленно оглянуться по сторонам. Но кругом кроме завывающего ветра никого не было.

***

Чуть сгорбившаяся, до рези в глазах знакомая фигура на поломанной семье затерявшейся в кустарниках остановки замаячила впереди. Свет освещал его задумчивое совсем белое лицо и издалека он выглядел как ангел. Юнги остановился в четырёх шагах от него, словно боялся сделать шаг из тьмы к этому спасательному кружку света, замарать... "Неужели я уже смирился с тем что неудачник? Что буду всем только мешать?". Стопы налились тяжестью. Сейчас только два выбора: бороться или сдаться и утонуть в объятьях воды. Говорят второй вариант выбирают слабаки и трусы. Может в этом мире парня держит гордость? Или упрямость? Или... надежда? На что? Он сам не до конца знает и всё же делает шаг вперёд, маленький и неуверенный, но этого хватает чтобы Хосок поднял и повернул голову в его сторону. – ну садись раз пришёл, чего застыл? Пришлось сесть совсем близко, плечо к плечу, чтобы не упасть из-за поломанной части и тут же спросить себя: "зачем?". Зачем пришёл сюда? Не помощи же просить в самом деле. Мин отряхивает себя от мысли что ему помогут. Нет, он может надеется только на себя. Душа его металась и не могла найти места, а тело двигалось будто отдельно от разума, на автомате. В рюкзаке остались накопленные на подработках деньги, можно будет снять захудалую комнатушку. Ну хоть что-то, не в парке же на лавочке спать. Но это всё завтра, когда начнётся новый день и появятся силы, а сейчас можно пожалеть самого себя. Сейчас можно дать слабины и плевать что подумают окружающие. Чон встаёт, что-то говорит, как сквозь толщу воды. Мин остаётся сидеть на месте отрешённым взглядом пялясь в землю и уже не чувствуя замерзших от ветра ног. Летние лёгкие кроссовки совсем не грели. Да греть уже было нечего... хотя чужая куртка приятно легла на тело, но Юнги был слишком не в этой реальности чтобы обратить на это должное внимание. И Хосок не мог не понять что случилось что-то ужасное и уже начинал волноваться несмотря на то что совершенно не знает этого человека. Не зная что делать, он просто сел обратно, поглаживая брюнета по спине. Уставший и так нормально не выспавшийся Мин прикрыл глаза и лицо его размягчилось, губы перестали дёргаться, а на душе стало спокойнее от чужих тёплых рук. Все чувства и мысли на секунду перенеслись к этим кончикам пальцев выводящих причудливые узоры по лопаткам, позвоночнику и пояснице. И мягкий спокойный голос наконец стал отчётливо слышен. – ...я так им и не сказал. Иногда проще незнакомцу рассказать о своих проблемах чем близкому человеку. – хочешь чтобы я всё рассказал тебе? – я не настаиваю... – разберись сначала с своей жизнью, а потом лезь в чужую. – хмыкнул Мин и можно было почувствовать как повеяло холодом. Чон даже руку убрал и как-то стушевался. – у меня в жизни всё прекрасно! Это ты вечно всем недовольный. – прозвучало слегка по детски обиженно, но кажется его снова не слушали.

***

В далеке показался бегущий силуэт, только высветленные волосы выделялись в темноте, но Чон всё равно узнал Чимина. Он встал подходя на встречу и чувствуя даже некое облегчение. Всё таки его слегка напрягали люди с такой аурой как у Юнги. Даже в воздухе чувствуется это напряжение, холод и мрачность. Кто знает что у них в голове? Вот сидят, а через секунду уже сиганут через мост. Ты им помочь хочешь, а они тебя посылают. "Вообще больше с ним разговаривать не буду". Телефон показывал пять часов утра. По привычке опустив руку в карманы Мин неожиданно натыкается на что-то шелестящее. Пластинка жвачки и... полупустая пачка сигарет. Весьма, весьма неожиданно для такого покладистого парня. Впрочем, что-то подсказывало что сигареты не Чона. Наплевав на всё, Мин закурил, отыскав свою старую зажигалку на дне рюкзака. Он бросил опять таки из-за больших расходов на эти тонкие никотиновые палочки. Дым заполнил лёгкие, а после вихрами поднялся к столбу света, оседая на жёлтой лампе пылью и исчезая в предрассветной мгле.