Продолжай думать

***

      Ещё никогда Майкрофт Холмс не находился в таком гневе и беспомощном страхе одновременно. Он срывался на персонал, на своих агентов и даже на невинных медсестёр, которые даже не были в курсе о поступившем несколько часов назад особенном пациенте. Почти Британскому Правительству сообщили об остановке сердца его младшего брата сразу же. Каждый раз, когда пульс учащался с новой силой, а дрожь почти леденила тело, он хотел уйти, переждать и прийти в себя. Но вместо пустых просьб спасти брата он мог только кричать, срывая голос. Майкрофт всеми силами старался сохранять хладнокровие и невозмутимость, однако по какой-то причине из раза в раз замечал судорожную дрожь своих пальцев, когда вместо вскриков он переходил на еле различимый бранный шёпот. Руки едва могли удержать сигарету у рта, а учащённое дыхание, из-за которого он буквально давился дымом, не позволяло вдохнуть побольше воздуха и получить нужную дозу никотина. Впервые мужчина испытывал настоящие трудности с контролем. У него всегда получалось быть отстранённым, сохранять холодность ума и действовать чётко, если вдруг что-то пошло не по его плану. Он мог вернуть на свои места что угодно: стратегическую цель, важную для правительства как в плане устранения, так и в плане успешных переговоров; мог заставить кого угодно сделать то, что он скажет, стоит ему только упомянуть крупную сумму или применить в ход угрозы увольнения или даже срока. Люди без труда дёргались за нитки, менялись судьбами и мыслями, однако, если дела касались другие государства, где не было агентов старшего Холмса, Британскому Правительству нужно было действовать в разы осторожнее, без резких движений. Не секрет, что Майкрофту подвластно было практически всё, вот только жизнь человека, увы, он не мог взять под контроль. Люди на удивление хрупки. Нож в сердце, капля яда, верёвка, перекрывающая кислород, и человек уже лежит на смертном одре. Перед смертью все равны. Будь ты нищим стариком, проживающим свои последние дни на улице, выпрашивая милостыню, будь ты богатейшим человеком в Королевстве или умнейшим сыщиком на всём белом свете — смерть заберёт любого. Для людей эта жизнь — короткий дар, пробный период без возможности продлить подписку. А ведь многие из глупцов тратят её на совершенно ужасно-бессмысленные вещи… Майкрофт сжимал кулаки, срывал голос на вышедших из операционной врачей, докладывающих о положении дел, просто потому что они получают за это бешеные деньги, однако понимал, что младшего братца уже не вернуть. Операция прошла успешно, вся сеть Мориарти разорвана, пускай под конец старшему и пришлось самому приложить к делу руку, однако она ни разу не стоила жизни гениального детектива. Она не стоила жизни Шерлока.       Это было путешествие ценою в жизнь. Конечно, Майкрофт Холмс знал это. Он отправил брата бродить по свету, погибнув у себя на Родине. Самоубийство было вынужденной мерой. Снайперы Мориарти целились им прямо в затылки, поэтому Шерлок не мог поступить по-другому. Он стёр себя, исчез из Британии и отправился на миссию длиной в два года. Если он умрёт здесь, то об этом никто не будет знать, ведь он и так покойник. Только старший брат будет осознавать это, винить себя и скорбеть, делая вид, что потерял своего мальчика не в этот день, не в этот месяц, а два года назад, отчего он не может отойти уже долгое время. Британское Правительство уже сжал в кулаке сигарету, обжигая пальцы, и невидящим взглядом глядел в окно, размышляя над тем, что же ему делать дальше. Неравнодушие никогда не было преимуществом. Эмоции мешают думать и мыслить здраво, сейчас мужчина корил себя за такую слабость, которая встала ему комом поперёк горла. Он корил себя за опоздание, за чрезмерную уверенность, что всё точно пройдёт хорошо, за свою беспечность и за смерть брата, который был ему ужасно дорог. Старший Холмс помнит его ещё младенцем, как он постепенно познавал мир, а затем стал покорять его своими способностями. Как он желал изучить всё на свете и каждый раз приводил комнату да и весь дом в безумный беспорядок своими экспериментами. Мамуля с папулей любили этого несносного кудрявого мальчишку, в целом как и старшего ребёнка, который чаще всего и смотрел за шустрым ураганом, стремившимся собрать все возможные виды жуков в саду и пустить их на пользу науке, а также изучить внутренности того мёртвого голубя на обочине дороги (мамуля всегда ругала маленького Шерлока за такие «жуткие и отвратительные вещи. Что это за издевательство над животными, Шерли?»). Майкрофт на это только хмыкал и махал рукой.       Сейчас, смотря на дождливый Бухарест и ожидая окончательный вердикт врачей о заключении смерти, старший Холмс вспоминал только маленького кудрявого мальчика, бегущего по саду с деревянным мечом, считавшего себя самым настоящим пиратом. Мужчина с силой стискивал зубы, стараясь сглотнуть этот удушающий ком. Как только он выйдет за пределы клиники, то отправится обратно в Лондон и снова приступит к обязанностям госслужащего, делая вид, что ничего не произошло. Будет подписывать документы, принимать звонки, зная, что его брат умер вчера по его вине. Он не знает, как и где похоронит его. Будет ли его настоящая могила далеко от Королевства или же прямо на фальшивой, стоит только поменять тела. От подобных мыслей на душе Холмса стало тошно. Он достал ещё одну сигарету из пачки и закурил, пожалев, что вместо неё нет ничего покрепче. Тонув в своих мыслях, Британское Правительство и не заметил, как его зовёт один из врачей. Слова через толщу воды он услышал только тогда, когда к его локтю прикоснулась чужая рука.       — Dl Holmes, — обратился к Британскому Правительству только что буквально подбежавший врач, протирая белой шапкой взмокший лоб, — Am reușit să repornim inima fratelui tău. A fost trimis la secție…       — Du-mă la el,— резко перебил Холмс, впиваясь взглядом в лицо уставшего хирурга.       — Dl Holmes, știi că nu e posibil acum…— хотел возразить мужчина, однако слова Британского Правительства заставили его тут же замолчать, прикусив губу.       — Напомните, сколько я вам плачу за Вашу работу, мистер Форд? — прошипел Майкрофт Холмс, поддавшись вперёд и схватив замершего мужчину за бейджик. — Или же мне Вас называть «Dr. Bălan»?       —Desigur, Dl Holmes, ai dreptate. Vino cu mine,— сглотнул хирург и повёл Майкрофта по коридору, не желая, чтобы нежелательные личности узнали о его тайной работе на стороне Британского Королевства.       Со стороны казалось, что неожиданное и радостное для любого другого человека известие в виде живого младшего брата никак не повлияло на Холмса. Выражение его лица оставалось непроницаемым, голос ровным, а шаги тяжёлыми и уверенными, однако внутри же Британского Правительства взорвался целый фейерверк эмоций, разносясь по венам пульсирующим теплом и бесконечной радостью и нежностью. Хотелось как можно быстрее добраться до Шерлока, коснуться лба губами и прижать кудрявую макушку к своей груди, не замечая, как собственное сердце отбивает бешеный ритм, вызывая головокружение. «Неравнодушие — не преимущество» ушло куда-то на второй план, оставляя после себя видение больничного коридора, быстро мелькающего перед глазами, и спину доктора, который вёл его в нужном направлении. Любой, посмотревший бы сейчас в глаза старшего Холмса, завидел бы там настоящий огонь нетерпения, злости и раздражения, сильно выделяющийся на ледяной маске. Майкрофт, если подумать, должен был быть благодарен за спасённую жизнь, однако он сам считал иначе, испытывая злость к хирургам, которые вообще допустили такой исход, как смерть младшего брата, пускай всего на несколько минут. Этому хирургу, носившему фальшивое имя Dr. Bălan, на самом деле не повезло, подумали бы агенты мистера Холмса вместе взятые, ведь что может быть страшнее и опаснее, чем гнев Британского Правительства, который мог лишить не только хорошего места и действительно крупной зарплаты, но и при крайней необходимости даже жизни? Конечно же никто из подчинённых не желал иметь дела с праведным гневом Майкрофта Холмса, поэтому делали всё, что им приказывали, ради сохранения собственной головы. Пускай старший Холмс и занимал скромный пост в Британском Правительстве, однако его там однозначно ценили и уважали, что было заметно невооружённым глазом.       Дверь в палату приоткрылась, впуская внутрь старшего брата, взору которого предстал лежащий на кровати, обмотанный всеми возможными трубками и бледный словно смерть Шерлок Холмс. Чёрные как смоль кудри раскиданы по белоснежной подушке, к лицу прижата кислородная маска, а под глазами залегли тёмные круги и вселенская усталость, которая читалась в каждой частичке детектива. Приборы пищали, отсчитывая слабый пульс и следя за жизненными показателями, рядом кружили врачи, которых Майкрофт игнорировал и чьи слова о том, что здесь не положено находиться, пропускал мимо ушей. Подставной хирург принялся разъяснять ситуацию, обращаясь к коллегам, пока Британское Правительство невозмутимо прошёл к окну и засунул руки в карманы брюк, сосредоточенно наблюдая за работой врачей. Майкрофт понимал, что долго находиться здесь ему не положено, пусть он и хочет в период лечения всё время находиться с братом, однако ему было жизненно необходимо видеть Шерлока прямо сейчас, удостовериться, что с ним всё в порядке настолько, насколько это возможно в такой ситуации, когда пару минут назад он считал младшего мёртвым. Он не представлял, как бы сообщил мамуле с папулей об этом. Это был бы конец, даже больше, даже хуже. Эта смерть бы последовала за ним, за всей семьёй, и хоть сердце каждого бы билось, эта часть важного была бы потеряна. Он всё ещё не мог простить себе заключение Эвр. Его родители тоже. Конечно же, они знали, что их сын жив. Майкрофт специально позаботился об их временном отъезде во Францию, чтобы поправить здоровье, и приставил к ним своих агентов, которые незаметно следили за ними. Исчезновение младшего сына из сети и невозможность с ним связаться не удивили бы Мистера и Миссис Холмс, подобное поведение для Шерлока — норма, поэтому Майкрофт всегда был посредником между младшим братом и основной семьёй, приглашая на ужины и организуя встречи, когда мамуля уже совсем не могла больше терпеть. Всё же, если бы Шерлок взаправду погиб на операции, Майкрофт не смог бы скрывать это. Родители рано или поздно вернулись бы в родные земли и узнали, что, оказывается, их сын совершил самоубийство два года назад.       От подобных мыслей в горле снова встал тягучий ком. Он не был предвестником слёз, но был продолжением тревоги. Вздохнув, Майкрофт снова поднял глаза на больничную койку. Он сможет навещать брата регулярно, когда тот придёт в себя. Перед старшим Холмсом никогда не было границ в услугах — он ведь всегда исключение из правил, всегда язвительнее, находчивее, лучше. Его ведь за это и боялись, за это уважали (только любовь, конечно, за склянку яда и прямолинейности не купишь, хоть это было бы забавным дополнением к его персоне). Перед этим он соберёт полную информацию о полученных травмах от врачей (хотя, скорее всего, они сами еë предоставят, потому что иначе и быть не может — когда дело касается его приказов…), а затем возьмётся за серьёзное лечение младшего брата, чтобы в самые сжатые сроки поставить его на ноги и доставить в Лондон. Потерев переносицу, Майкрофт Холмс кинул последний взор на младшего и покинул палату, предоставив врачам возможность продолжить работу.

***

      У него болело всё. Грудь, шея, голова, плечи, ноги, пальцы, глаза. Они не ощущались как его собственные, отнюдь, они не чувствовались вовсе, словно являлись протезами, прикреплёнными к холодному, уже давно остывшему телу. Боль была чем-то отдельным, словно прозрачным покрывалом, которое касалось каждой клеточки, пробуждая и заставляя прогибаться под своим напором. Вся жизнь сузилась до одной пульсирующей точки, которая гоняла кровь и хорошенько встряхивала заснувшие в надежде долгожданного покоя органы, заставляя их работать, поддерживая в организме жизнь. Звуки появились неожиданно, они оглушили и заложили разум, взрываясь где-то внутри сознания. Пиканье приборов, громкие шаги, кашель, шелест, гул проезжающего мимо автомобиля — всё это кричало об отдельном что-то за стеной. Они взяли мозг в тиски, с силой сжимая и сдавливая без возможности избавиться. Первый осознанный вдох обжёг лёгкие, маска продолжала подавать живительный кислород, который был больше похож на удушающий газ. Сухой кашель вырывался из горла, и ледяные пальцы схватили маску мёртвой хваткой в намерении отстранить от лица. Капельница выскочила из вены, и алые дорожки заструились по коже, окропляя белоснежную простынь яркими пятнами.       На этот раз одним хлыстом и обжигающей кочергой он не отделается. Сербы откровенно душили его, зажав нос и горло. Они стягивали жёсткую верёвку, делая узел ещё туже наверняка в желании провести свой эксперимент. Головокружение и тошнота вернулись, похоже, он не ощущал этого из-за нахождения в Чертогах, однако тюремщики вырвали Холмса из его разума, принуждая смотреть, чувствовать и осознавать происходящее на самом деле. Они говорят, что смерть для гнусного беглеца — райское благо и Шерлок, увы, пока её не заслужил. С его душой ещё не наигрались, а его ум ещё не использовали до конца. Хотя, какая душа может быть у Шерлока Холмса? Он предатель, лицемер и грязный лжец, который не думает больше ни о ком, кроме себя. У него нет ни сердца, ни души, ни чувств, поэтому этот гений во плоти имеет право только терпеть. Интересно, почему же умнейший человек Британии не может вырваться из железных оков? Ведь нет невыполнимых задач для Холмса, не так ли? Шерлок Холмс, на удивление многих, не всесилен и не всемогущ. Он не Бог и не Дьявол, не волшебник, который способен свернуть горы, а человек. Бессердечный, бесчувственный, холодный и рассудительный, но человек, который с лёгкостью попадал в лапы самой смерти и был в еë объятиях чересчур часто.       Холмс не знал, умер ли он уже. Огонь в лёгких делал его вполне живым, но радости от этого не прибавилось. Неожиданно его руки кто-то коснулся, поглаживая пальцами кожу и аккуратно отцепляя ладонь от кислородной маски. Кто-то коснулся его кудрей, отчего в голове мгновенно подтвердилась версия о его местонахождении. Тюремщик снова схватил его за волосы, чтобы запрокинуть голову назад и открыть больший доступ к шее, чтобы душить, душить и душить, в последнюю секунду дав наконец сделать судорожный глоток спёртого воздуха. Шерлок замер, почувствовав, что локоны вовсе не вырывают и не тянут, а медленно перебирают, поддерживая, чтобы было удобнее снимать маску с лица. Как только щёк коснулся свежий морозный воздух, Холмс дёрнулся, неуклюже попытавшись принять сидячее положение, однако резкая колючая боль в спине приковала его к кровати, больше не давая шансов подняться. Открыть глаза было сложнее всего — белый ослепительный свет заливал комнату, доставляя только невыносимую боль. Сначала Шерлок подумал, что тюремщики таким образом решили «улучшить» методы выпытывания информации, перенеся детектива в другую комнату, где выжить будет ещё труднее. Возможно, они прибегнут к наркотикам, каждый раз вкалывая новую убойную дозу, сохраняя тонкую грань между жизнью и смертью (Как жаль, что расколоть его с помощью данного способа будет куда сложнее, чем они думают). Или же начнут лишать его ногтей, пальцев, или поставят ещё одно горячее клеймо на теле, ведь одного недостаточно. Существует огромное множество пыток, которые заставят говорить, однако сербы использовали самые распространённые, очевидные и банальные. Шерлок не знает, хочет ли проверять уровень их фантазии.       Холмс отмахнулся от версии о новой пыточной, как только услышал повторный, особо громкий гул машин. Невозможно, чтобы тюремщики так рисковали, переместив его в обычную комнату без звукоизоляции, не оставив валяться в холодном подвале. Здесь что-то не так, что-то странное, чего задурманенный морфием мозг никак не мог понять. Как только тяжёлые веки приподнялись, глаза обжёг яркий свет ламп. Рука рефлекторно поднялась, чтобы накрыть веки ладонью, однако тонкий укол снова остановил его, вынудив разочарованно опустить её. Холмс заторможенно обнаружил, что воздух, который он втягивал носом, в разы отличался. Теперь он был мягким и обволакивающим, не режущим слизистую и не таким ледяным. На этот раз вдохнуть полной грудью стало в разы проще, однако боль, словно выстрел в грудь, снова сковала его, давая понять, что дышать столь расторопно сейчас — не самая лучшая идея. Делая короткие и осторожные вдохи, детектив предпринял очередную попытку увидеть окружающую обстановку, и это у него получилось. Палата представляла собой яркий белый Ад с постоянно шумящими приборами и звуками незатихающего города, жизнь которого умудрялась проникать в комнату назло пациенту. Светлые тени двигались по палате, что-то записывая и еле слышно обсуждая. Напрягшись, Шерлок смог распознать пару слов, с облегчением и одновременной тревогой обнаружив, что отнюдь не сербская речь заполняла пространство. Румынский пришёл на смену, вынудив уставший мозг снова взяться за работу и начать анализировать.       Вот в податливый мозг врывается нежный женский голос, похожий на щебет утренних птиц. Обладательнице однозначно не больше двадцати пяти, она недавно вышла из университета или же даже не окончила его, придя в больницу на очередную практику. Женскому голосу вторил мужской, глубокий и мягкий, словно накрывая активно двигающиеся в танце волны лёгкой дымкой тумана. Этот мужчина опытен, его слова уверенны и непоколебимы, он готов заставить слушать, не имея шанса перебить. Образы были размыты, ничего, кроме белых небрежных пятен, не было видно. Холмс устало закрыл глаза, они снова заслезились, пусть и были приоткрыты всего пару минут. Вслушиваться в слова докторов не было никакого желания. В голове всё ещё гуляла звенящая, раздражающая тишина. Мысли не перебивали, не накладывались и не создавали невообразимый шум. Шерлок не мог ни о чём не думать. Он не хотел размышлять над тем, как он сюда попал и где он вообще находится. Один только румынский язык не мог означать нахождение в какой-то конкретной стране, нужно больше данных. Скривившись, Шерлок заставил себя расслабиться, что позволило ему довольно быстро провалиться в сон. Рядом с койкой ходили, разговаривали, проверяли показатели и меняли капельницы, но детектив не чувствовал этого. Сон забрал его на долгое время, а когда он очнулся, солнечный свет так и проникал в палату. Должно быть, уже наступил следующий день, потому что на этот раз Холмс чувствовал себя немного лучше. Врачи спрашивали его о его самочувствии, на что детектив отвечал односложно, не имея интереса в продолжении разговора. Дни его «пробуждения» проходили мучительно медленно, мозг словно был под действием наркотика (хотя, это на самом деле так и было, морфий оказал на него особое влияние, расслабив и откинув все возможные мысли). Серые, затуманенные лекарствами глаза смотрели в одну точку. Шерлок чувствовал, как организм живёт за него, дышит и гоняет кровь, однако младший не чувствовал себя воскресшим. Его тело неподвижно лежало на белых простынях, позволяя делать с собой все махинации. Не секрет, что до этого времени Холмс сопротивлялся помощи со стороны докторов. Уколы его раздражали, а кислородная маска душила. Чужие руки постоянно касались его, словно назойливые пауки бегали по чувствительной коже, а успокаивающие голоса медиков били по ушам. Да нет у него никакого шока! Но сейчас всё иначе, ему необходимо решить дело со своим возвращением не только в мир общества людей, от которых теперь нет необходимости прятаться, но и в мир без ежесекундной опасности, которая так и хотела помешать уничтожению паучьей сети.       В один день всё изменилось. От него отключили капельницы и убрали всевозможные трубки, однако палата осталась той же. За всё время лечения Холмс не грубил подходившим к нему медсёстрам, а только с раздражением смотрел на них, уже успев узнать о них всё, что можно понять по халату, ссадине на пальце и выбившейся из причёски пряди. Всю информацию, которую они спрашивали с него, как только он снова был способен говорить, Шерлок уже давным-давно сказал. То, что он помнит (конечно, это были выдуманные истории, придуманные братцем, и младший с лёгкостью их подхватил) и что знает. Спустя несколько дней он наконец смог самостоятельно встать с постели, что сначала далось нелегко. Ноги дрожали и подкашивались, однако его локоть крепко держали, поэтому тело чудом не оказалось на полу. Вскоре стало ясно, что он в Румынии, а именно в Бухаресте. Виды из окна действительно живописные, но Лондон был роднее, от одной мысли о котором становилось почти физически больно. Что будет, когда он вернётся? Обрадуются ли его возвращению и перестанут ли считать его лжегением? А Джон, он будет рад?..       — Mă simt minunat, — огрызнулся детектив, когда лечащий врач снова зашёл в палату с планшетом в руках, очевидно, чтобы заполнить ежедневные документы о самочувствии пациентов и направить их на лечение по кабинетам, если это необходимо.       — Bună dimineața, Dl Holmes. Vreau să vă felicit: indicatorii dvs. se îmbunătățesc în fiecare zi. Ai fost foarte norocos, ai fost la un pas de viață și de moarte,— улыбнулся мужчина, что-то записывая. Шерлок равнодушно отвернулся и взглянул в окно, сложив ладони под подбородком. Ему сообщили о том, что у него остановилось сердце больше, чем на минуту, ещё в самом начале лечения. (Хотя этого можно и не делать вовсе. Под «этим» подразумевалось как попытка врачей его просветить, так и само спасение его жизни).       — Când pot pleca? — холодно спросил Шерлок, всё ещё над чем-то размышляя. Местонахождение старшего брата его не волновало. Ему не нужно его покровительство, чтобы элементарно покинуть страну незамеченным, не оставив никаких следов своего пребывания здесь.       — Poimâine. Fratele tău trebuie să te ia, ai nevoie de o supraveghere atentă până când vei deveni în sfârșit mai puternic.       Шерлок откинулся на подушки и закрыл глаза, погружаясь в свои мысли. Голос доктора ушёл на второй план, а после вовсе затих, даруя спасительную тишину. После возвращения в мир живых его постоянно преследовала тишина, которая после превратилась просто в белый шум. Продолжительная тишина в мыслях раздражала, его мозг работал ужасно медленно и отказывался анализировать. Холмс, смотря на человека, видел все возможные факты о нём и его окружении, однако мозг словно противился, отбрасывал эти сведения и снова уходил в задумчивость в намерении закрыть себя от окружающего мира. Казалось, что тем самым детектив подсознательно хочет снова посетить Чертоги, которые на данный момент являлись главной проблемой, а вовсе не пульсирующая болью спина и онемевшее плечо. Его творение разъедало мозг изнутри, оно существовало внутри словно паразит и действительно приносило много проблем. Возвращаться в Чертоги было волнительно. Отнюдь, Шерлок не боялся их. Он не боялся выжженных коридоров, от которых несёт гарью, и Джима, вновь и вновь возвращающего его в сербский плен. Он не хотел видеть Его. Искусственного, равнодушного, приторно доброго и делающего вид, что переживает. Он — лишь копия. Похожее телосложение, мимика, стиль, вкусы, манера речи. У него похожий запах и такие же тёплые свитера, но его хочется задушить, уничтожить, запереть в камере и забыть, словно НеДжона никогда здесь не было. Однако после инцидента он ходил за ним по пятам, встречал у входа и провожал при выходе. Теперь он руководил Чертогами, НеДжон прямо указывает на потерю трона и передачу власти. Шерлок больше здесь не хозяин, он потерявшийся путник, сбившийся с пути, а НеДжон — тот, кто его приютил в своём дворце, позволив погреться после прогулки по снежной вьюге.       Он разберётся с этим. Обязательно уберёт НеДжона из Чертог, ведь получил из этого только негативный опыт. Он уничтожит сгоревший этаж и построит новый, а если не удастся — изолирует, чтобы он стал слепым местом бесконечного дворца. Сейчас у детектива не было ни желания, ни сил идти туда, он планировал заняться этим делом, когда обстановка станет более спокойной. То, что Чертоги повредились, было очевидно, пусть Холмс и слабо помнит происходящее с ним в плену. Он чувствовал на подкорке сознания, как те пульсируют, извиваются и требуют к себе внимания, но Шерлок только задумчиво смотрел перед собой, сложив ладони под подбородком. Ещё не время.       Скука витала повсюду, отчего хотелось забраться на стену. Пальцы сводило судорогой в желании позвонить инспектору, Молли, Джону, чтобы потребовать какое-то дело. Он находился в больнице уже несколько дней, и, по словам врачей, его скоро выпишут, но детектив уже не мог находиться в этих белых стенах и выносить воспоминания о сербском плене, которые мучали его каждую ночь, отчего он просыпался в холодном поту, что и приводило к ужасной бессоннице. Детектив не мог вспомнить всё в мельчайших деталях, однако ночью картинки сами всплывали перед глазами, что детективу ужасно не нравилось. Однако этот недостаток он легко уберёт, главное, чтобы это не мешало ему работать. Вспомнив о расследованиях, детектив нахмурился. С Мориарти и его сетью было покончено, он вырвал еë с корнем из десятков стран, не оставив за собой ни одного упоминания о нём. Не зря он потратил на это два года, выискивая каждого, будь это даже просто личный шут Мориарти с повязкой на глазах — он убрал всех, заставил их унести тайну с собой в могилу. Холмс не любил марать руки, он работал головой и брал оружие в руки только в крайних случаях, больше отдавая такую роль настоящему солдату, побывавшему в горячих песках, пропитанных кровью. Детектив не любил лишать людей жизни, больше предпочитая повергать их словами, однако, будучи истощённым из-за нехватки воды и еды и будучи преследуемым его предполагаемыми убийцами, приходилось идти на подобный шаг, не оглядываясь и продолжая бежать. Очень часто, задыхаясь от нехватки воздуха в лёгких где-то в пыльном переулке, который раскалился от горячего солнца, Холмс думал о том, что бы было, если бы он не прыгнул. От анализа возможных вариантов развития событий бежали мурашки и тягучий ком подступал к горлу. У него не было выбора. «Выбор есть всегда», — скажет идиот, неспособный мыслить. Жизнь Джона — не выбор, этот вариант не должен рассматриваться ни коим образом. Никогда.       Новая ночь принесла с собой новые проблемы. В его палате всегда было темно, но именно тогда — свет, свет, свет… Так противно мерцающий. Это пока ещё нельзя было назвать страхом, скорее, предвестником тревожности. Как нарастающий быстрый шёпот, переходящий в громкий звук. Шерлок был уверен, что не сможет уснуть в эту ночь. Так и случилось. Первые два часа прошли неплохо, можно даже сказать, хорошо. Лёгкая дрёма укутывала мозг, и впервые за долгие недели можно было не думать. Не хотелось. Тело и разум не надоедали липкими ощущениями пустоты, было только тепло одеяла и мирный гул проезжающих за окном машин. А потом всё изменилось. Руки, так болели руки, особенно тот ожог — вечное клеймо пленника. Его запястья словно выкручивало с громким хрустом, оставляя за собой ощущение холодной гладкости металла, которая соприкасается с кровоточащим мясом. Он старался проснуться. Горло сдавило от чистейшего ужаса, а голос пропал напрочь, а ведь так сильно хотелось кричать. Он не мог открыть глаза. С каждой попыткой сделать вдох полной грудью горло стискивало сильнее, из-за чего солёный ручей тёк из глаз с удвоенной быстротой. С каждой минутой в палате становилось всё холоднее. Кусачий мороз касался его кожи, заставляя беззащитно дрожать, стараясь интуитивно сохранить стремительно уходящее тепло. Появилось ощущение нахождения под самым настоящим сугробом, под которым похоронили его поломанное тело. Чёртов мигающий свет. Он бил в сетчатку через закрытые веки, прожигал до самых нервов и прокладывал пути к мозгу. И тогда тревожность неизвестного окатила его холодной волной страха. Он не мог не придумывать самые глупые сценарии — за ним пришла смерть; те люди, которые пытали его, снова стоят за дверью; кто-то из врачей — определённо предатель — сейчас вколет ему смертельную дозу морфия… Это конец, снова чёртов конец. А Шерлок не хотел умирать ещё раз. Потом стало темно и ощущение было, будто весь свет наконец оставил его. Мысли роились в голове с ужасным шумом, но ни одна из них не могла стать спасением. И это был конец. Пульс быстрым темпом гнал кровь, но всё тело мёрзло. А потом стало тихо. И контроль над телом вернулся. Это была странность прошедших секунд, это была глупость сознания, но Шерлок не мог отрицать, только не сейчас, что с ним что-то не так. Дефект. Он не был в порядке.       Гениальный сыщик Шерлок Холмс не мог поддаться каким-то сантиментам, которые свойственны только идиотам. Сильные эмоции сковывают. Лишают возможности не только двигаться, но и задействовать мозг. Сентиментальность всегда доставляла только неудобства, поэтому Холмс держался от неё как можно дальше, и это вполне хорошо получалось, пока не появился единственный лучший друг в его жизни, ради которого Шерлок готов был потерпеть. Пытки в Сербии — всего лишь один из этапов, который необходимо было пройти для возвращения домой. Раны на теле затянутся, травмы никогда не были для него проблемой. Лучшего друга он сможет увидеть в самое ближайшее время, живого и здорового. Зачем же проявлять сентиментальность? Зачем его мозг рисовал эти бесполезные картинки в голове и зачем его тело начинало дрожать при малейшем прикосновении к себе? Наверняка это является следствием усталости и истощения. Всё сразу придёт в норму, как только он ступит на землю Британии. Чертоги восстановятся сами, осознав, что опасности нет, поэтому Холмс с лёгкостью приступит к работе после возвращения вместе с Джоном, как будто вовсе и не было этих двух лет в сплошных бегах. Инспектор Лестрейд и Миссис Хадсон тоже с лёгкостью примут его обратно, поняв его ситуацию. Конечно, в планах Шерлока не было раскрытия всей правды Прыжка, да он даже не хотел о нём говорить, просто скажет, что это было «для дела», ведь он всегда так делает. Они смогут его простить, правда ведь?..       Когда кошмар наконец отпустил его тело и воздух уже не резал лёгкие изнутри при каждом вздохе, Шерлок приоткрыл глаза, болезненно морщась. В комнате было светло, однако этот свет был тёпл и мягок после прошедшего ночью дождя. На полу плясали светлые прямоугольники, которые формировались из-за слегка колыхающихся от ветра жалюзи, а белые стены уже не казались такими ослепительными, а даже кремовыми, что слегка успокаивало ещё до конца не проснувшийся мозг. Детектив вдохнул воздух полной грудью и провёл рукой по кудрям, которые так и хотелось подстричь прямо сейчас, однако в данной услуге врачи отказали, что ожидаемо. Их пациент только недавно получил возможность ходить без посторонней поддержки, и переутомлять его сидением за креслом они не желали. Шерлок медленно принял сидячее положение, которое сопровождалось недовольным шипением, и закрыл лицо руками, расслабляя плечи, насколько это было возможно при ноющей боли.       — С возвращением в мир живых, братец мой, — послышался голос справа, от звучания которого Шерлок невольно вздрогнул, моментально распрямляясь. Он его не заметил. Как он мог его не заметить? Сам Майкрофт Холмс сидел на стуле у окна, закинув одну ногу на другую. Позади него из окна струился солнечный свет, освещая фигуру старшего брата во всей красе. Строгий серый костюм был идеально выглажен, а на туфлях плясали солнечные зайчики. Пальцы сложены в замке и покоились на колене, слегка постукивая указательным пальцем по фаланге. Он сегодня выспался, это очевидно. Шерлок заметил, что всегда присутствующие еле заметные морщинки у глаз и рта сейчас совсем не видны, что свидетельствует, что брат находится в положительном расположении духа и ни разу, по крайней мере за сегодня, не отчитал ни одного подчинённого, что было поистине редкостью. Явно выраженная напряжённость на лице Шерлока, появившаяся из-за неожиданного появления здесь старшего брата, сменилась на раздражение. Детектив держал спину прямо, несмотря на ужасную боль и желание снова опуститься на мягкие простыни и отвернуться от Британского Правительства, словно его здесь и нет, и незаметно покусывал губы, желая, чтобы брат покинул палату прямо сейчас.       — Появилась свободная минутка, чтобы оторваться от дел государственной важности? — вскинул бровь Шерлок, холодно окидывая брата взглядом. Детектив смутно помнил, как выбрался из плена, он помнит лишь горячее плечо под щекой и тихий шёпот у уха. Одна только мысль о том, что знаменитый сыщик не помнит, как выбрался из пыточной, что говорил и мог ли он вообще себя контролировать в тот момент, пугала и раздражала. Шерлок ненавидел, когда его заставали в моменты слабости, которые пусть и были редки, однако они всё же были, поэтому в такие моменты (Майкрофт называет это «опасной ночью») он закрывается ещё сильнее, намереваясь переждать «непогоду» за стенами Бейкер-стрит или в Чертогах, что было как раз недоступно в данный момент.       — Можно сказать и так, — натянуто улыбнулся Майкрофт, в серых глазах которого можно было увидеть сдержанное недовольство и нетерпение. — Как твоё самочувствие?       Теперь младший Холмс искренне удивился, его губы скривились в усмешке, которая больше напоминала хищный оскал. Он снова поправил кудряшки и подался вперёд, вглядываясь в лицо Британского Правительства.       — Прекрасно, — ответил Шерлок, поднимаясь с постели. Он широкими шагами дошёл до шкафа и одним движением открыл его, начав доставать одежду. На кровать полетело пальто, которое ни капли не походило на прежнее, брюки и чёрная рубашка. Вещи всё это время висели в шкафу, ожидая своего часа. Майкрофт сам привёз их сюда в первые дни нахождения здесь младшего брата. Шерлоку хотелось съязвить, сказав, что Майкрофту обычно не свойственно проявление волнения за него, тем самым подколов его и само его убеждение «Неравнодушие — не преимущество». Не сам ли старший Холмс сейчас проявляет сентиментальность? Майкрофт прекрасно знал о течении мыслей Шерлока, поэтому только прикрыл глаза, наблюдая за резкими движениями младшего, собирающего свои вещи. Майк не мог не спросить об этом, особенно после того, как сердце его мальчика остановилось на несколько минут. Шерлок Холмс умер. По-настоящему умер. Однако они пока не говорят об этом, продолжая настоящий, ничем не прикрытый диалог разве что в мыслях.       — Поехали. Мой «отпуск» уже затянулся, — Холмс повернулся к старшему, уже полностью переодевшийся и готовый наконец покинуть страну и вернуться в Лондон. Майкрофт Холмс нахмурился, когда наблюдал за тем, насколько движения Шерлока скованны и резки. Тот каждый раз кривил губы и раздражённо вёл плечом, не соблюдая совершенно никакой осторожности, думая, что как только покинет больницу, сможет бегать за машинами по Лондону и прыгать по крышам как ни в чём не бывало, и он точно станет так себя вести, сомнений нет. Однако старший Холмс проследит за соблюдением назначений врача, которые, конечно же, имелись на руках.       — Разумеется. Тебе пора возвращаться к работе, — кивнул Майкрофт, поднимаясь следом и вставая напротив кудрявого, глядя на того сверху вниз. Он смотрел в эти сверкающие нетерпением глаза и видел только искажённое болью лицо, которое утыкалось носом в кожу сидения. Британское Правительство запомнил свою ошибку навек и будет корить себя за неё до скончания времён. — Однако перед этим я всё же хочу получить ответ на свой вопрос.       Шерлок не сдержался и закатил глаза, уже изнывая от нетерпения. Он пролежал в этой чёртовой больнице чуть больше недели и испытывал ужаснейшую скуку, а незанятость внезапно освободившегося от всех мыслей мозга стала поводом для появления не совсем желанных воспоминаний, которые так и рвались заполнить собой всё сознание. Ему было жизненно необходимо заняться чем-то прямо сейчас, иначе сербская брань снова заложит уши, а спина начнёт ныть сильнее обычного, словно требуя прикоснуться к себе, чтобы удостовериться в реальности происходящего, того, что Шерлок теперь находится на свободе. Втянув в себя воздух, детектив приподнял подбородок, смотря брату прямо в глаза.       — Вчера ты чуть не опоздал на важное собрание в Британском Правительстве, ведь ты проспал на полтора часа больше, чем обычно. Кожа под глазами гладкая, как и скулы, чего обычно не бывает в твои обычные рабочие дни, что означает, что ты лёг пораньше специально, готовясь к важному событию. Это отнюдь не собрание, они всегда однотипны и никогда тебя не интересовали. Это также не иная встреча. То, что ты прибыл сюда несколько часов назад, означает, что ты готовился именно ко встрече со мной. Ты остановился в хостеле неподалёку, потому что одежда свежа и хорошо выглажена, что ты не мог сохранить даже при всём своём желании, находясь несколько часов в пути. Всё это время ты переживал, о чём свидетельствуют подрагивающие пальцы, дрожь которых ты взял под контроль только сейчас. Волновался? Из-за чего? Это не работа, она тебя не волнует, а также не твои подчинённые, которые не могут нормально выполнять свои обязанности. Тебя тревожило что-то посерьёзнее. Чувства всегда мешали здраво мыслить, и ты поддался им. В течение всего вчерашнего дня ты готовился ко встрече со мной, думая только о том, как мой организм воспримет сутки в пути до Лондона. Я ошибаюсь? — Шерлок Холмс выпалил всё на одном дыхании, впиваясь взглядом в лицо брата. — Мой мозг пашет, и я чувствую себя прекрасно. Надеюсь, я ответил на твой вопрос? — Шерлок, не дожидаясь ответа, развернулся к выходу, намереваясь пойти вперёд, однако голос Майкрофта остановил его.       — Рад, что ты продолжаешь думать, Шерлок, — скривил губы в снисходительной улыбке Британское Правительство. — Всë верно. Твоя смерть разбила мне сердце. Это была моя вина.       Шерлок скривился. Его раздражало всë: боль в спине и плече, медлительность Майкрофта и не свойственное ему самобичевание, отсутствие достойной стимуляции для мозга. Старший брат знал, что младший больше не мог здесь находиться и секунды, однако узнать о самочувствии Шерлока ему было важнее.       — Ты не виноват, — бросил младший и покинул кабинет, взмахивая полами не своего пальто.       Майкрофт, тяжело вздохнув, последовал за ним. Пора возвращаться в Лондон. Пора вернуть знаменитого сыщика Шерлока Холмса.

***

      Холодный ветер трепал белые занавески в кабинете, поднимая лежащие на столе документы в воздух. В комнате царила тьма, и только настольная лампа чуть освещала помещение. Мужчина, невольно заснувший на рабочем месте, вздрогнул, когда одна из бумажек прилетела ему прямо в лицо. Потерев заспанные глаза, мужчина положил документ на край стола и выпрямился, недовольно морщась от боли в затёкших конечностях. Белый, некогда идеально чистый халат, накинутый поверх серой клетчатой рубашки, помялся, а кофе, заваренный, казалось, пару минут назад, уже остыл и представлял собой холодную тёмную жидкость, к которой не было никакого желания прикасаться. На экране компьютера высветились окна записи на следующий приём, как только доктор случайно коснулся мыши. Все места на завтра были заняты, и, скорее всего, доктору снова придётся работать до самого позднего вечера, когда стрелка часов давно перевалит за десять. Новая клиника была в разы лучше предыдущей: новое оборудование, удобные кабинеты и достойная зарплата, и, что самое главное, находилась на другом конце города от того места, где умер его главный смысл жизни. Где разбилась его надежда и вера, разлетаясь на мелкие осколки и впиваясь остриём прямо в сердце, оставляя после себя грубый кровоточащий рубец, который вряд ли уже затянется. Он потерял частичку себя и уже точно не найдёт ей замену, что только не прикладывая к зияющей ране. Ничего уже не изменить.       Собрав все свои вещи, медицинский работник выключил свет и покинул кабинет, закрыв его на ключ. Глаза слипались от усталости, практически ничего не видя перед собой, однако ноги вышагивали солдатский марш, идя уверенно и непринуждённо, направляясь к выходу из клиники. За стойкой регистрации щебетнула что-то на прощание миловидная девица, уже с первого дня начавшая засматриваться на нового хирурга, который не только хорошо выполнял свои трудовые обязанности и получал только положительные отзывы от пациентов, но и относился ко всем с добротой и пониманием, улыбаясь дежурной улыбкой, которая, конечно же, сводила с ума практически половину женского персонала. На очевидные знаки внимания к себе доктор Ватсон не обращал внимания, постоянно находясь в своих мыслях и размышляя над тем, что на этот раз сказать своему психотерапевту насчёт того, что он не явится уже на второй сеанс, за который заранее отдал деньги с зарплаты. Просыпаться утром становилось всё тяжелее, и нет необходимости скрывать того, что мужчина давно размышлял над применением своего пистолета, всегда лежащего во внутреннем кармане куртки, в качестве ключа к счастью, где всё ещё ожидает лучший друг. Мысли о Шерлоке убивали, он не мог избавиться от его острых скул и буйных кудрей у себя в голове, постоянно воспроизводил его голос и думал, что же друг сейчас сказал бы на фразу этого фармацевта в аптеке или официанта в ресторане. Наверное, что все они глупы и не думают о том, что говорят, да и вообще не умеют выполнять очевидные задачи должным образом. Он точно сказал бы это. Мурашки пробегали по спине каждый раз, когда на пути встречался такой же высокий и бледный мужчина, который шёл, нет, бежал куда-то, словно выискивая особо опасного преступника, бросившегося наутёк. Однако это был не он. Никто из них не был Шерлоком Холмсом. Они не были столь умны и расчётливы, их речь не лилась со скоростью мчавшегося вперёд поезда, а волосы ни разу не напоминали кудри цвета смолы, которые в последний раз были испачканы липкой, горячей кровью, растекающейся по асфальту.       К горлу снова подступил ком удушающих слёз. Недавно была годовщина, однако Джон не пришёл на могилу. Не смог. Он даже не передал Миссис Хадсон цветы, чтобы та положила их на землю вместо него. Джон избегал всех и каждого, кто касался тех бесконечных лет расследований и погонь бок о бок с консультирующим детективом. Сменил квартиру, место работы и номер телефона, словно его никогда не было рядом с ними. Джон Ватсон испарился, заперся в дешёвой однушке и уничтожил все упоминания о себе. Старшая сестра покорно молчала, Джон убедил её молчать, хотя и не был уверен, что через неё кто-то вообще станет его искать. Кошмары ухудшились в разы, однако спустя прошедшие два года и стали чуть менее болезненными, чем в первые месяцы. Каждый день напоминал день сурка: он просыпался, завтракал, шёл на работу и проводил там несколько часов, а затем возвращался домой, дабы бездумно смотреть в телевизор или книгу, ничего не смотря и не читая. По выходным доктор ходил к психотерапевту и, казалось, повторял ей одно и то же, так и уходил после, получив ответ совершенно такой же, как в прошлые визиты. Пистолет в кармане становился тяжелее, однако доктор имел чудовищную силу воли, чтобы не схватиться за него прямо сейчас. Он просто шёл по привычной дороге и устало рассматривал яркие огни в окнах домов, представляя, что же творится за этими стёклами, которые скрывали людскую жизнь от посторонних глаз.       Когда до дома осталось пройти всего несколько улиц, доктор Ватсон резко остановился, прислушиваясь к окружающим звукам. Вот еле слышно проехала машина, старые качели на детской площадке издали жалобный скрип, а ветер продолжал тормошить слегка заледеневшие ветки, которые сковал лёд после недавнего дождя. Вздохнув, Джон продолжил свой путь, пресекая желание дотронуться ледяными пальцами к горящим вискам. Его голова гудела, поэтому кажется, что слышится всякое, хотя на тёмной улице, освещённой только слабым светом фонарей, не было ни души, да и то только пару человек прошло мимо него, направляясь домой с сумками в руках, не останавливаясь и только обгоняя медленно идущего хирурга, особо не спешившего в холодную, одинокую квартиру. Дома его никто не ждал. Ни звуки прелестной скрипки, ни шум какой-то непонятной программы по телевизору, ни грязный кухонный стол, заляпанный последствиями химических экспериментов, ни звуки когда-то пугающей пальбы по стенам, когда скука уже нагнала дрёму и на него самого. Из жизни Ватсона улетучился весь интерес и азарт вместе с падающим детективом, вернув его в первые месяцы после ранения, когда Лондон казался чужим и холодным, а люди вокруг лишь пустыми сосудами, зачем-то проходившими по улицам и болтающими между собой. Война ранила его плечо и заставила хромать, однако смерть лучшего друга растерзала в нём душу, глубже зарывая в землю. Смотреть на привычные улицы, через которые бежал кудрявый ураган, было больно, а другой конец города не так уж спасал, ведь Шерлок был везде. Не найти ни единого уголка в Лондоне, где единственный консультирующий детектив в мире не применит свою дедукцию. Джону хотелось выть, просить, умолять Шерлока вернуться, однако годы шли, а зов его так и не был услышан. Шерлок Холмс умер, а до того света, увы, не докричаться.       Очередной шорох позади вынудил доктора резко обернуться. Голос солдата кричал ему, что здесь что-то не так. Что-то идёт за ним по пятам, пусть это и выглядело как сущий бред. Нахмурившись, доктор решил подождать ещё, пока наконец не заметил движение за углом уже закрывшегося магазина. Медленно вынув пистолет из внутреннего кармана и ощутив поддерживающий холод металла на пальцах, Ватсон медленно двигался к темноте, готовый к любому развитию событий. Полевой хирург прислушался, еле дыша, намереваясь застать преследователя врасплох. Чужие шаги сопровождали его почти всю дорогу домой, Джон это слышал и ощущал, пускай и обратил внимание не сразу. Выдохнув, мужчина резко завернул за угол, хватая неизвестного за одежду и упирая дуло прямо в грудь, доктор поднял взор, заметив, что преследователь почти на голову его выше. Сверкая искрами неодобрения в глазах, Ватсон хотел уже задать интересующий его вопрос, однако дыхание резко перехватило, а пальцы перестали слушаться, роняя пистолет с громким стуком на холодную землю. Испытывая шок и непонимание, Джон отошёл на шаг, бегая глазами по знакомому до боли лицу. Мужчина у стены тем временем стоял, не двигаясь и не предпринимая ничего, что могло привести к характерным последствиям, однако только его голос окончательно выбил Джона из колеи, заставляя его глаза гореть, а кулаки с силой сжиматься.       — Здравствуй, Джон.