Продолжай думать

***

      В тот день воздух был холоден и свеж. Лондон жил своим ритмом, не замедляя темп и не останавливаясь ни на мгновение. Люди мчались на машинах, шли пешком или прибегали к старым добрым велосипедам, чтобы успеть на работу, домой, на день рождения тёти или в магазин, чтобы закупиться продуктами. Мир продолжал жить, несмотря на преступления, обманы и смерти, кружащие в каждом чёртовом переулке. Казалось, у людей ещё рождались с каждым днём новые надежды, появлялось всё больше сил и радости. И это душило. Смотреть на лица счастливых людей было невозможно, потому что каждый, кто шёл с ним по одной улице, даже представить не мог, сколько тяжести он несёт в душе каждую секунду. Джон Ватсон — бывший полевой хирург при пятом Нортумберлендском полке — не понимал, почему эти люди всё ещё улыбаются. Почему весь земной шар всё ещё крутится вокруг своей оси, а не остановился в тот же миг, как только чёрное пальто гениального детектива насквозь пропиталось кровью. Его друг умер вчера (вчера ли?), разбился насмерть, забирая с собой имя единственного в мире консультирующего детектива и имя лжеца и мошенника, которое обязательно будет очищено. Странно, но со смертью великого гения умерло и его имя. Никто не вспоминал нашумевшие расследования и острый ум детектива. Это осталось только в узких кругах. И мир Джона Ватсона рухнул. Он до сих пор чувствовал ещё тёплое запястье детектива у себя под пальцами, которые неистово дрожали сейчас, как и всё тело солдата. Слёз не было, была лишь удушающая пустота и понимание неправильности происходящего. Шерлок Холмс не должен был шагнуть с крыши. Он же так умён, если он таил в себе подобные мысли — мог бы поделиться с Джоном. Ватсон бы выслушал, и они вместе постарались бы найти выход. Они ведь всегда его находили. Взгляд, полный нетерпения, бился в мозгу, словно кудрявый гений прямо сейчас остановит такси и запрыгнет в салон, велев ехать за тем чёрным авто. Дни после Падения стали одним сплошным пятном, которое разрасталось с каждым часом бессмысленного существования. Доктор Ватсон, который теперь работает не в центре Лондона, а на окраине, ел, пил, выполнял трудовые обязанности, спал, но он не жил. Жизнь теперь казалась чужой, будто он на время присвоил чьё-то чувство счастья, а теперь всё его спокойствие рухнуло в мгновение. Может, он мог бы просто подойти к Лестрейду, взять какое-нибудь сложное дело и начать расследовать, тем самым вернув утерянные краски? Глупость какая. Ватсону не нужны были эти расследования, не нужны погони и благодарности инспектора за пойманного преступника — ему нужен Шерлок. Живой Шерлок, который будет постоянно захламлять холодильник трупами и уничтожать стол химическими экспериментами. Ему нужен Шерлок, играющий на скрипке в скучный солнечный день, и Шерлок, который будет бухтеть на брата и обижаться на Джона за строгое требование наконец поесть. Ему нужно было его присутствие. Или хотя бы его лик, намёк на прежние времена, всего пару моментов прошлого, которые могли бы воскресить его. Но Шерлока не было.              Их дружба представляла собой бесконечное, непрерывное притяжение. Расследования и совместное проживание объединяли. Джон был готов броситься в огонь за детективом, который вечно лезет в неприятности, как годовалый ребёнок желает сунуть пальцы в розетку, не в силах перебороть свой интерес. Шерлок Холмс был феноменом, аномалией и самым настоящим гением, но не фриком или психом. Ум консультирующего детектива уникален, он способен решить целое дело по одной только пылинке, чего в жизни не понять Скотланд-Ярду, да и остальным людям в целом. Окружающие видели в младшем Холмсе бесчувственную машину, которая только расследует и озвучивает увиденное, не фильтруя речь и не контролируя приемлемость своих высказываний. Однако только Джон видел эту «машину» настоящей. Видел его искреннюю улыбку, слышал звонкий, ничем не прикрытый смех, видел беспокойство под толстой коркой льда и, наконец, видел чувства высокоактивного социопата, которые тот не выносит за пределы Бейкер-стрит, оставляя в своей комнате или же глубоко в Чертогах, намереваясь скрыть от Джона, которому и так всё понятно. Полевой хирург часто задавался вопросом о причине игры роли бесчувственного куска льда перед окружающими, однако ответ находился сам по себе. Политика Холмсов о слабости в проявлении чувств была понятна, однако никак не поддерживаема доктором Ватсоном. Одиночество и отторжение любого проявления чувств не бережёт человека. Его берегут только друзья, поддержка и понимание, а никак не игнорирование окружающих вокруг.              Теперь Джон понял этих людей. Понял Андерсона, Донован и многих других, кто опасался Шерлока и не хотел иметь с ним никаких связей. Теперь он взглянул на Холмса другими глазами, глазами тех, кто презирает его и считает самым настоящим эгоистом, сволочью, которая думает только о себе любимом. Шерлок уничтожил доктора Ватсона, он растоптал его сердце и забрал к себе в могилу без малейшей гарантии на возвращение. Джон чувствовал невыносимую боль, словно это он упал с крыши, переломав себе руки, ноги и пробив череп, а теперь задыхается в предсмертной агонии, ожидая, наконец, желанной кончины. Он не помнил совершенно ничего после того, как подбежал к лежащему на асфальте телу и схватил бледное запястье в надежде почувствовать слабый пульс. Он не помнил, как чужие руки оттащили его от мёртвого детектива, уволакивая за собой. Не помнил, как вернулся на Бейкер-стрит и как Миссис Хадсон обнимала его, горько рыдая. Как они дошли до могилы в день похорон и смотрели на чёрную плиту со старательно вырисованным на ней именем. Весь мир кружился вокруг солдата, обнимал его и высказывал какие-то соболезнования, но мужчина ничего не чувствовал и не слышал. Смерть Шерлока Холмса стала смертью и для него. Перед глазами всё ещё стоял вид бледного лица на асфальте, умиротворённо закрытых глаз, как при лёгкой дрëме, и слегка раскрытых губ, цвет которых полностью совпадал с бледным мрамором кожи лица. Джон Ватсон не верил. Он просто не воспринимал произошедшие за несколько мгновений события как настоящие. Его глаза неумолимо жгло, пальцы дрожали, а дыхание уже давно сбилось, однако его лицо оставалось каменным, совершенно спокойным. Такой гениальный человек, как Шерлок Холмс, не мог просто умереть. Не мог просто совершить самоубийство. Просто уничтожить свой мозг, которым, очевидно, очень дорожил. Кудрявый гений всегда обходил смерть. Он всегда обводил её вокруг пальца и насмехался, когда та в очередной раз промахивалась, так и не накинув петлю на шею. Полевой хирург вечно ругал его, корил Шерлока за его нерасторопность и легкомысленное отношение к собственной жизни, когда тот выбегал на дело в дикий ливень, не боясь заработать воспаление лёгких, когда подставлял грудную клетку под пистолет преступника, позволяя быстрой речи литься рекой, затапливая остатки здравого смысла в разуме очередного убийцы. Шерлок всегда рисковал. Он будто специально снова и снова бросался под пулю, но в сотый раз уходил от неё, находя удовольствие в этой игре. Доктора это раздражало, раздражало отношение Холмса к жизни, к «транспорту», который просто является сосудом для мозга. Однако о транспорте, оказывается, нужно заботиться, чтобы тот был способен продолжать мыслительные процессы в голове, сохраняя при этом такую нужную для тебя быстроту. Ты знал это, Шерлок? Ну конечно знал. Пусть консультирующий детектив не врач, однако ему известно о базовых потребностях человека, о том, что людям необходимо выполнять желания их тела, чтобы быть как минимум живыми. Однако умнейший человек в мире продолжал игнорировать, а что ещё хуже — продолжал губить себя, выкуривая сигареты одну за другой и принимая наркотики в своё время. Шерлок никогда не прислушивался к чужим советам, за это он и поплатился.              Джон Ватсон умер вместе с лучшим другом. Его тело двигалось и продолжало жить, но разум был там, с консультирующим детективом, где бы он сейчас ни был. Однако высказывание, что его тело продолжало жить, было поспешным. Его заставляли продолжать. Доктора подталкивали друзья и знакомые. Вели к машине, чтобы добраться до дома, вели к могиле, чтобы в последний раз попрощаться с трупом в гробу, вели к психиатру, чтобы Ватсон, наконец, начал хоть что-то делать. А солдат делал. Он произнёс речь тогда, стоя перед надгробием. Высказал всë, что не успел произнести Шерлоку прямо в лицо, что кудрявому необходимо было услышать вне зависимости от его возможной реакции. Джон говорил о том, какой он замечательный. Как он умён и уникален, и что он является самим спасителем, его личным смыслом идти дальше. Джон действительно обязан Холмсу многим. Благодаря этому гениальному детективу солдат нашёл дом. Не просто квартиру на Бейкер-стрит, не просто Миссис Хадсон и еë прелестные объятия, а дом, где царил уют и долгожданный покой вместе со смертельными прогулками по Лондону вслед за убийцей и погонями за чёрным такси, в котором скрывается возможный маньяк. Это было так прекрасно, так хорошо. Развевающееся пальто впереди указывало путь, а длинные пальцы, сжимающие крепкую ладонь, напоминали, что это всё реально. Лязг наручников был подобен музыке, а запыхавшееся дыхание Шерлока после бега — настоящему искусству. От оглушающего воя сирен полицейских машин хотелось хохотать в голос, сильнее сжимая ладонь соседа и ускоряя бег в намерении оторваться. Адреналин пел в крови, а радость от такого захватывающего дела бок о бок с консультирующим детективом была в каждой клеточке военного доктора. Шерлок Холмс спас его. Он построил для Ватсона новую жизнь и эту же жизнь разрушил собственными руками, сделав один решительный шаг в бездну. С Падением не сравнится даже пуля в плечо, несомненно. Пуля разрывает ткани, ломает кости и разливает резкую боль мгновенно, пульсируя и вводя в транс, непонимание того, что ты умираешь. Падение же убивало медленно, с тихим наслаждением наблюдая, как серо-голубые глаза тускнеют, как в них селится ужас и глубокая тоска, как принятие смерти, настоящей смерти, мучительно долго доходит до уставшего мозга, пережившего невыносимый стресс. Шерлок Холмс покусился на жизнь доктора Ватсона. На жизнь человека, который всегда ставил других выше себя, всегда маравшего руки в крови как вражеских солдат, так и мирных граждан, которые нуждались в спасении. Великий детектив уничтожил этого человека, убил доктора Ватсона, пока тот с неверием смотрел на падающее с крыши тело, не жалея сорванного голоса. Шерлок сжал его сердце в кулаке, однако сам ушёл, а доктора оставил страдать, лелея на руках кровоточащий от глубоких ран орган, так и не решаясь хоть как-то остановить алый поток.              Первый месяц. Эти дни прошли в похоронах и массовой скорби. Джону Ватсону приходилось послушно кивать на соболезнования, принимать чужие объятия и поглаживания по плечам, но видеть ему не хотелось никого. Он не хотел видеть Лестрейда, Миссис Хадсон, да даже Андерсона и Донован, которые зачем-то пришли, хотя всегда твердили, что ненавидят Шерлока Холмса всей душой. Наверное, на похороны детектива пришли те бездомные, маркеры Шерлока, которые являлись его ушами и глазами в городе, пока тот страдал от скуки на Бейкер-стрит, но Джон не мог их определить в толпе. Людей было много, много до неприличия, потому что Джон знал, кто искренне скорбел. Эти лживые маски пришли поглазеть на могилу своего заклятого врага, за что доктор хотел набить многим морды. Полевой хирург упустил момент, когда гроб уже был засыпан землёй, а людей заметно поубавилось, пока он не остался совсем один с цветами в руках. Миссис Хадсон что-то сказала тогда на прощание, смахивая слёзы, но слова окружающих не доходили до получателя, пролетая где-то мимо. Джон стоял долго, он говорил, говорил, говорил, пока не продрог до костей, обдуваемый холодным ветром. Он слегка кивнул, когда цветы уже были положены и слова вовсе закончились, вставая поперёк горла. Доктор больше не мог стоять здесь, иначе он просто рухнет на колени. Мужчина банально просил друга вернуться, просил остановить это безумие и быть живым, стоять здесь рядом с ним и называть всех пришедших сюда идиотами, раз те поверили в смерть гениального сыщика, который выходит из любой ситуации. Джону хотелось смеяться. Дни шли один за другим, а он словно ещё стоит перед могилой и смотрит на бездушный камень, словно где-то за ним прячется настоящий Шерлок и прямо сейчас выйдет из укрытия, открывая себя чужому взору. В эту минуту. Прямо в этот момент. Но камень молчал, а Ватсон не выносил этого молчания, будучи разрываемым на самые мелкие части.              Это было ужасно. Возвращаться на Бейкер-стрит после каждого рабочего дня было невозможно, почти нереально. Каждый раз Миссис Хадсон ждала его с чаем и вкусным ужином, но Ватсон отказывался, предпочитая есть на работе. Поднимаясь по лестнице в свою комнату, Джон слышал звуки скрипки. Ему казалось, что его уши вот-вот начнут кровоточить. Иногда он даже забегал в комнату Шерлока, чтобы застать знакомую фигуру у окна, раскачивающуюся в такт мелодии, а когда не замечал, солдат издавал тихий стон, закрывая глаза руками и облокачиваясь о косяк. Он помнил, как сидел первые дни после Падения в их гостиной, в своём родном кресле. Как смотрел невидящим взглядом напротив, продолжая видеть его, как тот сидит, закинув одну ногу на другую, сложив ладони под подбородком. Он даже слышал, как Шерлок рассказывает о своих умозаключениях, говоря быстро и уверенно, смотря на Джона требовательно и с чувством, ожидая его реакции. Доктор выдержал только один день, больше он в эту гостиную не заходил, а проходил мимо, идя исключительно в свою комнату. От звуков скрипки нельзя было скрыться и там, Джон даже побоялся за её сохранность, поэтому спрятал её, ещё не пыльную, в дальний угол шкафа. Он боялся, что мог просто не сдержаться и разломать её в щепки, если та попадётся лишний раз на глаза. Миссис Хадсон за завтраком говорила, что им всем сейчас тяжело. Она говорила жалобно, утирая влагу, а Джон молчал, мрачно глядя себе в тарелку с так и не тронутой лазаньей и клюя носом. На работе начальство делало замечания, что доктор Ватсон засыпает на рабочем месте (приходили жалобы от пациентов), на что мужчина лишь неловко улыбался и давал обещания, что такого больше не повторится. А Джон не мог спать. Он буквально не мог заснуть в своей комнате, ему постоянно казалось, что к нему прямо сейчас ворвутся, сорвут одеяло и поднимут на расследование. Джон ждал, когда Шерлок поднимется к нему в комнату с восторженным криком: «В игру, Джон, в игру!» — и уведёт за собой в ночь безбашенных погонь и расследований, в свет всевышнего блага или в огонь страданий за грехи, чем бы это ни было. Джон был готов, но всё равно засыпал под утро и просыпался с криком, ища глазами машину скорой помощи, куда погрузили тело самоубийцы.              Через три месяца он наконец нашёл недорогую квартиру на другом конце Лондона. Эти дни нахождения на Бейкер-стрит выжигали в нём рассудок, поэтому он редко появлялся там, постоянно выходя на улицу и возвращаясь только под вечер даже в свободный от работы день. Хромота вернулась довольно скоро, поэтому он тут же схватился за костыль, с недовольством чувствуя прежнюю боль в ноге, которая вряд ли теперь даст ему спокойно передвигаться. Плечо тоже начало беспокоить, он постоянно вёл им и страдальчески хмурился, ложась в некогда удобную и мягкую постель. Понимание, что переехать быстро и мгновенно у него не получится, ещё сильнее угнетало. Конечно, его старались поддерживать. Миссис Хадсон каждое утро готовила завтраки и приглашала на обед, пускай Джон чаще всего просто их не ел, из-за чего приносил Марте глубочайшие извинения. Телефон так и разрывался от сообщений и звонков, чаще всего от Лестрейда или Майка, но Джон игнорировал их, ставя устройство на беззвучный, что доходило вплоть до стука в дверь 221Б и строгого говора на пороге, который требовал явить сюда Джона Ватсона в любом пристойном или непристойном виде. Он устал. Устал переживать один и тот же день каждое утро, словно его поставили на бесконечный повтор. Устал делать вид, что справляется и что раны начинают постепенно затягиваться. Устал видеть эти сочувствующие взгляды от всех вокруг. Ему казалось, что буквально каждый испытывает к нему жалость. «Бедный солдатик, поймал пулю на войне, да и ещё пережил смерть лучшего друга — самого Шерлока Холмса! Как же нелегко ему пришлось, должно быть, тяжело было с таким соседом…». Во время одной такой «поддержки» со стороны коллеги, полевой хирург сломал ему нос, даже не извинившись. К слову, это был последний рабочий день для доктора Ватсона в той клинике.              Спустя шесть месяцев после Прыжка он накопил средства для переезда на новое место. Спрашивается, как же он это сделал, раз его уволили с работы? Помощь друзей всё-таки пригодилась, да и маленькая пенсия сыграла роль. Хадсон тоже не осталась в стороне и скинула стоимость нынешнего жилья доктора втрое, аргументируя это тем, что Джон точно вернёт долг, в чём она ни капельки не сомневалась. Миссис Хадсон была не против переезда, она не говорила Джону о том, что она слышала его кошмары даже с учётом закрытой двери. Не говорила о том, насколько тёмные у Джона мешки под глазами, ведь тот и сам это прекрасно знает. Перестала ему готовить завтрак и обед, потому что Джон сам того хотел, а также спрашивать о его самочувствии, ведь постоянно ловила неодобрительные и злые взгляды. Ветерану Кандагара было тяжело. Это видели все без исключения, поэтому относились к мужчине с осторожностью, понимая, что именно доктор Ватсон принял на себя самый сильный удар. Потребовалось не так много времени для того, чтобы найти новую работу как раз близ будущей квартиры. Эта клиника была новее, и оборудование там было даже более современное, чем в прошлом месте работы. Джон пошёл на собеседование, никому ничего не сказав. Он вообще мало что говорил своему окружению в последнее время. Односложные фразы вырывались из него в знак признательности за заботу и внимание, большего от доктора не требовалось. Дежурные улыбки, фразы беспокойства и волнения были актуальны на работе, но дома Джон становился собой, уже устав от ношения множества масок. Когда всё уже было готово к переезду и Джон стоял с чемоданами на пороге Бейкер-стрит, Миссис Хадсон вела себя как обычно. Возможно, она понимала всю суть ситуации и то, что будет дальше. Она лишь пожелала Ватсону удачи и обняла напоследок, понимающе улыбаясь. Женщина желала своему мальчику только счастья, ей было больно наблюдать за страданиями Джона, но ничего сделать она, увы, не могла. Она только надеялась, что боль затупится, и тогда доктор сможет вернуться к обычной жизни, начав всё с самого начала.              Доктор Ватсон посетил психотерапевта только спустя год после того события. Серьёзные и действительно опасные мысли о самоубийстве начали посещать его с подозрительной частотой, но мужчина, естественно, не посвятил в это ту весьма симпатичную женщину на сеансе. Рассказав о своей проблеме, Джон получил советы о большем контакте с друзьями, о написании записок с описанием чувств за весь прожитый день и даже о создании блога, однако он уже был, и был уничтожен давно. Было ещё много других советов, рекомендаций, и их диалог даже немного успокоил Джона, но как только его нога оказалась за порогом кабинета — всё улетучилось и вернулось на круги своя, отчего доктор разочарованно сжимал ручку костыля. Джон успел поменять всё, что только мог: телефонный номер был совершенно иным, теперь никто из знакомых не в силах был связаться с ним, спросить о его самочувствии и позвать пропустить по пинте пива; новая квартира и работа пусть и принесли облегчение, но ненадолго, пока одиночество и тоска не начали разъедать тело с новой силой. Затем Джон начал искать иные способы отвлечения: романы с девушками действительно приносили свои плоды. Новые знакомства, не тащившие за собой призраков прошлого, позволяли мужчине забыться на несколько дней или даже месяцев. Теперь уж ничто не мешало развитию новых отношений, он мог целовать и дарить любовь на пару ночей без страха быть увиденным или оторванным от заманчивого занятия. Он мог не подрываться после каждого звука сообщения на телефоне и не бежать без оглядки из чужой квартиры, извиняясь через плечо с обещанием позвонить. Не секрет, что Джон Ватсон без труда мог обзавестись новыми отношениями. Девушки сами цеплялись за него, замечая доброту, солдатскую стойкость и силу, а его умение читать людей и давать то, что они хотят, сводило с ума всех. Практически любая особа женского пола находила в докторе что-то своё, особенное и неповторимое, поэтому оставалась рядом с ним, думая, что это надолго. Когда прошлое полевого хирурга ещё было живым, девушки сами убегали от него, когда в игру вступала гениальность, рассудительность и нетерпение, когда та пользовалась новыми людьми без разбора, не спросив у тех разрешения, а затем как ни в чём не бывало уходила, разрушив под самый корень тот фундамент, который Джон старался выстроить ради успеха его возможного будущего. Теперь ничего подобного нет, женщины оставались на месте и только Джон имел власть над происходящим. Возможно, он действительно мог бы построить это самое будущее с любимым человеком рядом. Забыть прошлое и начать жить с чистого листа, постепенно вводя в новую, ничем не запятнанную историю старых людей, восстанавливая с ними связи и всячески извиняясь, советуя последовать его примеру. Джон мог бы, несомненно. И он встречал тех, с кем он мог начать заново, однако сам жёстко останавливал себя, не давая и шанса двигаться дальше ни себе, ни спутнице. Причин подобного поведения было несколько: она была недостаточно красива. Не то чтобы у солдата были определённые предпочтения в девушках, однако волосы цвета блонд не привлекали, да и русые тоже, особенно, если те прямые, словно струна. Не привлекало слегка округлённое лицо, мягкое, без характерных черт и резкого профиля. Не привлекала даже слегка загорелая кожа, которая хоть немного обрамлена, казалось, слишком ярким румянцем. Всё это не подходило, в сердце ничего не ёкало и не колыхалось, такие девушки вызвали только нейтральные, может, дружеские чувства. Ещё одна из причин — она была недостаточно умна. Не то чтобы Джона волновали интеллектуальные способности, однако девушка почему-то не тараторила различные факты о каждом встречном, и не возмущалась идиотизму местных официантов, когда те подали не совсем правильное блюдо, и не высказывала бедным сотрудникам всю их подноготную, всё прекрасно выяснив по одному только небольшому пятну на рукаве рабочей формы. Мужчину это не волновало, однако слишком тихие, робкие девушки создавали непривычную тишину, которая буквально била по перепонкам. Из-за этого проведение времени с ними было похоже на настоящую пытку. Отсутствие чего-то особенного, опасного и захватывающего заставляло его плечо ныть сильнее, а нога так и подворачивалась, словно он за этот год постарел на несколько лет. Самые долгие отношения, которые Джон смог выдержать — три месяца, больше он ни с кем не встречался, а мог только обзавестись связью на один раз и только потому, что он нуждался в этом по физиологическим причинам, а не потому, что что-то чувствовал к избраннице.              И вот, прошло два года. Будучи детьми, всегда кажется, что время идёт неумолимо долго. Оно тянется, растягивает день вдвое, не позволяет ночи быстро захватить небосвод, а солнцу прорваться сквозь чёрный купол, окроплённый белыми точками. День рождения так и не хочет наступать, а рост не увеличивается, а, кажется, стоит на месте вечность, из-за чего пятилетний ребёнок надувает губы и с завистью смотрит на старших детей, которые на голову выше, и, казалось бы, их жизнь стала интереснее и в разы круче, ведь они дождались, дошли до возраста, который позволяет делать больше и дольше, а по сравнению со взрослыми стали почти наравне, и те перестают контролировать каждый шаг и отпускают на свободу, о которой грезит каждый подросток. Однако, становясь старше, начинаешь понимать, что время на самом деле всегда текло между пальцев, не оставляя и шанса оглянуться назад. Оно тащит неподконтрольное тело вперёд, заставляет идти дальше, а ведь так хочется остаться в одном из мгновений, казалось бы, бесконечной жизни чуточку подольше, навечно, никогда не сдвигаться с этой мёртвой точки и жить, жить счастливо, смотреть на счастливые лица вокруг и улыбаться самому, не дозволяя круговороту времени снова захватить власть. Джону казалось, что время пролетело ужасно быстро. Пусть стало чуть легче, кошмары уже были не такими пугающими, а раны на сердце потихоньку покрывались коркой, и, может быть, ещё через два года они совсем превратились бы в шрамы и перестали ныть, однако они начали кровоточить ещё сильнее, ведь прошлое вернулось с удвоенной силой. Чёрное пальто появилось в поле зрения неожиданно, оно перекрыло воздух и заставило тело дрожать. Буйные кудри казались ненастоящими, а серые глаза искусственными. Сначала показалось, что у Джона галлюцинации, однако голос, родной баритон, вернул Ватсона на землю. Это было нереально. Мертвец не мог сойти с небес и вернуться в мир живых, однако человек, стоящий на расстоянии вытянутой руки, дышал, и грудная клетка вздымалась в такт неуверенным, испуганным вдохам.              Его переполнила ярость. Она разлилась по всему телу, впитываясь в каждую клетку, вены и жилы. Взяла под контроль мысли, действия и чувства, заключая Ватсона в настоящий плен. Дыхание участилось, ногти впились в грубую кожу ладоней, а зубы прикусили губу до самой крови. Эти глаза. Глаза человека, умершего два года назад, заставившего лучшего друга стоять на месте, пока сам срывается с края. Они вглядывались в Ватсона, смотрели в упор, однако Джон не мог прочесть его эмоции, может, всë из-за пелены нескрываемой злости. Горло доктора сдавило, воздух с трудом поступал в лёгкие, поэтому солдат раздувал ноздри в попытке захватить как можно больше. В мыслях было мутно, голова неумолимо кружилась, а ноги дрожали, из-за чего доктор на мгновение подумал, что вот-вот упадёт. Шерлок Холмс жив. Вот он, стоит у стены, сложив руки в карманы пальто и невозмутимо смотря на приходящего в себя солдата. Его кудри чисты от крови, голова цела, а кожа уже не серая, как у трупа. Он даже может говорить. Поздоровался, словно немного задержался у инспектора на расследовании, оставив Джона в ожидании в течение часа. Поздоровался, словно не пропадал на два года, не зарывал себя в могилу, заставив весь Лондон, весь мир признать себя умершим. Джону хотелось выть. Его использовали, выставили полным идиотом и поигрались, как с маленьким щенком. Конечно, ведь Ватсон так глуп. Он ничего не понимающий годовалый ребёнок, которому нельзя ничего доверить. Ребёнок, которому бессмысленно что-либо рассказывать, ведь тот всё равно ничего не запомнит. Джон Ватсон являлся просто пешкой в руках больших умов, куклой, которую дёргали за ниточки два гения, то и дело перетягивая на свою сторону. Шерлок и Мориарти были заклятыми врагами, однако им нравилось проводить время друг с другом. Они танцевали смертельный вальс на лезвии ножа, не обращая внимания на окружающих, игнорируя чудовищные последствия после каждого шага, поворота или взмаха руки. Лишение кого-то жизни — лишь один из ходов, а вырывание чужого сердца — приятный бонус. Даже самоубийство всего лишь трюк, и плевать, что после него вряд ли уже будешь способен на продолжение игры. Какая разница, что будут чувствовать окружающие тебя люди после подобного хода, ведь это же ради дела. Решение интересной загадки всегда важнее, почему вам так трудно понять? Да, Джону было трудно понять. Глупый, глупый солдатик, далеко же ему до гениального консультирующего детектива Шерлока Холмса.              — Два года, — слова были горячими, быстрыми. Язык не слушался, шипение разнеслось сквозь стиснутые зубы. Этот паршивец жив, он всë это время ходил по этой грешной земле, не дав и малейшего знака о настоящем положении дел. Это был предел. Воскрешение из мёртвых — высшее и в то же время самое низшее из того, на что был способен Шерлок Холмс. Ну конечно, какая ему разница, что будут чувствовать другие? Чувства не нужны, они лишь мешают, поэтому и другим желательно избавиться от них, чтобы окончательно не отупеть. Джон издал тихий смешок, изогнув губы в усмешке. Он смотрел в пол, не желая пока встречаться взглядами со своим кошмаром, который стал явью в этот вечер. Подняв голову, он снова окажется под прицелом всевидящего мозга, словно букашка под лупой очередного ботаника. Хотя сейчас уже было плевать. Ему было всё равно, что прочтёт на его лице Шерлок, человек, который предал его. — Два года я думал, что ты мёртв.              Он, наконец, увидел его здесь. Джона Ватсона, который живёт в Лондоне спокойной, наконец безопасной жизнью, а не лежит под сырой землёй или не находится под круглосуточным наблюдением снайперов Мориарти. Как же Шерлок желал увидеть его лицо. Не ту фальшивку, от которой тошно после каждого визита в Чертоги, а того, кто подарил ему смысл вернуться. Стимул быть живым, продолжать дышать и думать ради того, жизнь которому он спас. Шерлок Холмс стоял неподвижно, не осмелившись сдвинуться с места ни на миллиметр. Это он, Джон, он прямо здесь, на расстоянии вытянутой руки. К нему можно прикоснуться, и он не растворится. Его можно обнять и почувствовать боль от удара, реальную, отнюдь не фантомную. Его можно взять за руку и почувствовать тепло от ладони, настоящее, живое. От осознания возвращения домой хотелось смеяться, улыбаться, как идиот, и кричать на весь мир, что он снова здесь. Холмс снова может раскрывать дела и не маяться от скуки, может скитаться по Лондону вместе с верным доктором и покорять его своей дедукцией. Они могут вместе вернуться на Бейкер-стрит сегодня, обрадовать Миссис Хадсон и поставить чай, что завершит церемонию воссоединения. Он дома. Наконец-то дома…              Спину обожгло ужасной болью. Распахнув глаза от неожиданности, Шерлок втянул ртом воздух, схватившись за кисть полевого хирурга. Джон Ватсон припечатал Шерлока к стене, сильно, яростно, сжимая в ладонях знакомую ткань пальто. Изо рта доктора вырвался злой рык. Он пристально смотрел на исказившееся гримасой боли лицо воскресшего лучшего друга, дыша часто и глубоко.              — Да как ты посмел! — кричал Джон, ударив кулаком прямо по носу младшего Холмса, из которого тут же хлынула кровь. Отступив на шаг, солдат почти отправил детектива на землю, на этот раз уделив внимание его рёбрам. — Ты заставил меня скорбеть. Решил поиграться с моими чувствами, просто подстроив свою смерть. Это был всего лишь грëбаный план. Всего лишь чëртова игра, да?!              В желудке что-то тихо ухнуло. Детектив замер, заметив, как обстановка вокруг него сменилась. Посторонние звуки смешались меж собой, создавая закладывающий уши белый шум. Шерлок с силой зажмурил глаза, вдыхая воздух через рот. По спине текло что-то мокрое, горячее. Запах крови заложил детективу нос, а ко всему прочему прибавилось что-то ещё — холодное и в то же время обжигающее, сковывающее движения. Дыхание участилось, детектив ощутил, как температура его тела резко упала. Боже, он был в панике. Конечно, это была она. За время нахождения в плену Холмс хорошо усвоил её симптомы. Новое чувство пришло к нему неожиданно, спонтанно, однако удар её был силён. Высокоактивный социопат наконец понял, что такое животный страх. Он понял, что испытывают жертвы тех убийц, поимка которых считается по его меркам обычным развлечением. Он осознал, почему те очевидцы серийного убийства еле сдерживали слёзы и почему та пожилая женщина цеплялась за его одежду, стоя на коленях и умоляя спасти её маленького внука. Шерлок вздрогнул, когда запястья ощутимо похолодели, нет, они стали ледяными. Бледную кожу снова заковали в кандалы, натягивая и закрепляя в одном положении. Кнут, он чувствует кнут на коже спины. Вот орудие пыток тяжело опускается за замершее тело, заставляя поток алой крови окропить и без этого мокрый пол. Шерлок Холмс сдержал крик. Он попался, как он мог опять попасться? Нет, это не реально. Он отчётливо помнит, как лежал в больнице, как поторапливал брата наконец её покинуть, как с нетерпением ожидал прибытия в Лондон — вот это реальность. Это не Чертоги, нет. Он должен вернуться назад, должен вырваться из этого что-то, которое с каждой секундой затягивало всё больше. Консультирующий детектив с силой впился ногтями в кожу ладоней. Ему нужна боль, которая вернёт его обратно. Пожалуйста, Джон, ударь ещё раз. Пожалуйста, Джон, будь реальным.              Джон Ватсон прикрыл глаза рукой. Его руки дрожали, костяшки покрылись ссадинами, словно он всё это время колотил стену. Воскресший детектив стоял на одном колене, сжимая пальцами ткань родного пальто, и часто дышал, так и не поднимая головы на доктора. Полевой хирург выпрямился, возвышаясь над сгорбившейся фигурой, дрожь которой была видна невооружённым глазом. Джону было плевать. В его глазах до сих пор плескалась ярость, он хотел задушить Шерлока собственными руками, отправить обратно на тот свет и показать, что же Ватсон чувствовал всё это время. Ему пришлось применить всю свою силу воли, чтобы не исполнить изначальный план и не убить Шерлока прямо сейчас. Хирургу было всё равно, однако доктор внутри него принялся анализировать состояние гениального сыщика вопреки его желаниям. Кудрявую фигуру на асфальте колотила бешеная дрожь, дыхание чересчур частое, видимо, подскочило давление. Его кожа побледнела в разы, он стал чрезмерно худ, а его тело, некогда величественно облачённое в знаменитое пальто, сейчас словно хотело свернуться в клубок прямо на земле, чтобы оградить себя от опасности. Шерлок Холмс выглядел жалко. Джон только сейчас понял, что детектив ни разу не сделал попытку защититься. Не приподнял руку, чтобы заблокировать удар по лицу, не отскочил в сторону, чтобы не допустить удара по рёбрам. Он всё это время бездействовал, позволяя наносить удары один за другим, но Джону было всё равно. Это было предательство, мерзкое, подлое. Ветерану Кандагара невольно вспомнились времена в британской армии, где за непослушание и хотя бы одно возражение со стороны солдата, который осмелился открыть рот в сторону командира во время дождя из горящих пуль и взрывов, могли попросту расстрелять на месте, не церемонясь. С предателями там разбирались быстро, и ряды молодых ребят, недавно ступивших на горячие пески, были чисты и преданны своему начальству, которое хотело спасти свои и их задницы, а не наоборот зарыть их всех в могилу, как смели говорить недостойные отстаивать честь и достоинство Соединённого Британского Королевства. Прищурившись, Джон в последний раз взглянул на бывшего лучшего друга и повернулся к Холмсу спиной. Он собрался уже уйти прочь, однако неуверенный, дрожащий голос кудрявого остановил его на пару мгновений.              — Мне жаль, Джон, — прошептал детектив, сплёвывая кровь и часто моргая в попытке развеять иллюзию стоящего напротив тюремщика, который снова взял его в свой плен. Шерлок с раздражением стискивал зубы, удивляясь проделкам казалось бы ясного мозга в такой неподходящий момент. Бывший солдат тем временем снова сжал кулаки, напряжённо смотря куда-то вперёд. Холмсу жаль. О, это нужно записать в памятную книгу, ведь такое от друга редко услышишь, почти никогда. Где это видано, чтобы консультирующий детектив перед кем-то извинялся? Да он самого Бога переживёт, лишь бы последнее слово было за ним. — Я правда сожалею. Это была вынужденная мера…              Губы полевого хирурга изогнулись в усмешке. Вынужденная мера. Ну да, у Шерлока же языка нет, чтобы подать хотя бы какой-то знак, что тот жив. Хотя бы одно слово. Одно единственное, чтобы Ватсон знал, что Шерлок жив. Но нет, детектив всегда решает всë сам. Ему не нужна ничья помощь, он спокойно справится в одиночестве, ведь то бережёт его. Джон еле сдерживался, чтобы снова не врезать консультирующему детективу. Шерлок больше не произнёс и слова, смотря на напряжённую спину доктора исподлобья. Господи, как же хотелось к нему прикоснуться. Снова ощутить его запах, который будет служить якорем, не позволяющим уйти от реальности, туда, где царит только страх и ужас, который в большинстве случаев идёт именно от Чертог, повреждённых и до сих пор не изолированных. Их необходимо было закрыть на время, чтобы скверна недавних событий не просочилась в его мир, где он наконец в Лондоне, однако времени заняться этим никак не было, или, может, это лишь жалкое оправдание, повод, чтобы не сталкиваться со своим кошмаром лицом к лицу. Скривившись, Шерлок поднялся с земли, держась за стену. Его пальто отяжелело от влаги, источник которой пульсировал до сих пор. Швы на спине разошлись, это очевидно, однако боль физическая никак не сравнится с тем, что происходило в душе Холмса, когда тот смотрел на лучшего друга, ненавидящего его. Джон тем временем тоже молчал, так и не повернувшись к детективу лицом. Мужчина слегка повернул голову к блестящему при лунном свете предмету, валявшемуся на земле. Слегка наклонившись, Джон поднял пистолет, одним движением спрятав его за пазуху. Это будет их последней встречей. Доктор позаботится о том, чтобы лишний раз не видеться с этим человеком, одна мысль о котором отравляла душу бывшего солдата. Это было больно, до жути больно и обидно, и Джон не позволит причинить ему боль вновь. Выпрямившись, Ватсон провёл рукой по мокрым волосам и судорожно выдохнул, произнеся слова твёрдо и холодно, ставя точку в их долгой, некогда захватывающей истории.              — Прощай, Шерлок.