Плавильные печи

      Сейчас.       Талон никогда не знала постыдной жизни в общем дормитории. Её покои были окутаны легендами. Здесь ночевала Алема Рар, бесподобная неудачница, прибывшая на Коррибан в поисках союзников для Дарта Кейдуса. Память об этом стала для Талон топливом: не быть, как Алема Рар, не прожить жизнь, о которой Руйну захочется написать сагу.       Взгляд, который было больно держать открытым, первым делом привлекла кровать чердачного вида под потолком старой студии Руйна, из которой давно исчезли скульптуры, гитары и театральные костюмы. Судя по тому, как потеряла форму одёжа, свёрнутая под одеялом в виде её тела, учитель уже изрезал тряпьё собственноручно выкованной в жерле вулкана саблей. Талон не могла и не желала понять, отчего старый безумец хранил привязанность к предмету давно уже чужой рилотеанской культуры.       Зато осознание, что прямо здесь в кантилену свивалось меццо столь чарующее, что невозможно было поверить, что порождала его грубая материя гортани и связок… Это осознание заставило схватиться за перила ступенек, чтобы не упасть, настолько свободно летел звук средь хаоса логова, средь просторных, исписанных кривыми фресками стен. Он подтягивал к себе сумрачной страстью; скорбел о недосягаемом пределе странствий; оплакивал свой покой; уверял, что только гибель может одарить её бесконечной жизнью.       С ранних лет будущую Десницу наставляли держать сердце в несокрушимой хватке. Но наставления больше не имели значения. Акустика в студии была отменная, и Талон плыла сквозь звук, как сквозь плавящееся стекло. Горячая до горьких слёз нежность переливалась тоской. С непроглядного дна вздымалась скорбь, вниз опадала безысходностью, людоедской, лишённой и тени раскаяния: то было терзание по собственной загубленной судьбе и презрение к жалким тварям, что пострадали от твоей руки. И следом боль в клочья разрывала небывалая решимость, безбрежная, грандиозная — решимость новорожденного кровавого бога.       — Очень жаль, что вы пропустили вечер.       От неожиданности Талон громко вдохнула, казалось, впервые за долгие часы, но прозвучало больше похожим на всхлип. Глаза опухли, а мускулы окончательно обессилели, и тви'лекка распласталась на голом полу. Кожа одной ноги чесалась и пылала от порезов. Напрягая дрожащие челюсти в попытке удержать крик утраты, она всë же заставила себя распахнуть веки, чтобы запомнить исток своей муки.       По какой-то причине вторгшееся в её святая святых полнотелое сизое создание село на ступеньки лестницы, ведущей с чердачка, и положило оплетëнные чëрными лентами руки на перила. Оно носило чёрное кукольное платье и, судя по лежащим на груди летронам с короткими рожками, было чагрианкой. В полумраке вокруг глаз у неë переливались блëстки.       Талон представила себя со стороны: пропахшая собачьей слюной, изгаженная горелым жиром зверина с самого дна заброшенных подземелий, открыла чёрный ход за спинкой дивана под навесом спального места и ввалилась в санктум прекрасного. Находиться в одном месте, в одной Вселенной с этой чистенькой девочкой было надругательством. В ушах отзывались высказанные как-то в еë адрес слова о том, что лучше умереть, чем жить в мире, где есть такие существа, как она.       — Мы обсуждали будущий хейпанский кризис, — проговорила чагрианка, пусть Талон и не сразу расшифровала налегавшие друг на друга слова, высказанные со странными интонациями, — и крохотную роль, которую мы с вами должны будем в нём сыграть.