Плавильные печи

      Через фильтр пронизывающей Талон мрачной воли боль и двоякое чувство, оставленное произошедшим, откладывались в её мускулах новой шипучей энергией. Впрочем, еë хватило ровно настолько, чтобы сесть на нижнюю ступень лестницы, ведущей к кровати. Бархатистый голос незнакомки явно делал что-то оздоровительное с её головой, словно бы заново натягивая расстроенные струны. Медленно, нехотя, но натягивая.       У гостьи ушло странно много времени на то, чтобы, хватаясь за перила, спуститься к Талон и сесть, словно она боялась споткнуться. Еë монолог, постепенно ставший более разборчивым, был лишён запинок, там и сям — границ между словами и предложениями, и даже дыхания, как если бы чагрианка отрепетировала его для защиты тезиса, не способного никого заинтересовать: «…наш Орден вкладывает в монархистов слишком много ресурсов… они не делают прогресса… владыке Уирлоку стоило бы…». Под звуки жестокой схватки, доносившиеся из гостиной, она не меняла ни громкости, ни темпа своей неумолкающей речи. Неужели не слышала, что творилось внизу?       Всë ещë витая в левитирующих обрывках мыслей и воспоминаний, Талон подумала об А-1313. Еë не покидало ощущение, будто она прекрасно знала, в чьëм черепе когда-то покоился этот мозг. Но ни лица, ни ни имени на ум не приходило. Да и зачем об этом думать? Никто не вспомнил и уже не вспомнит о гибели этого индивида. Ущербное создание, верно, какой-нибудь плаксивый джедай-падаван, пиявкой присосавшийся к ситхам тайком от своего Ордена.       — После этого хейпанцы признают её своей королевой, — донеслись до ушей Талон невозмутимые слова.       — Какая ещë королева? Хейпс — республика, — краем разума подумала она, и тогда Дарт Руйн на нижнем этаже квартиры принялся ругать оппонента по матери на родном языке.       Практически все ситхи на Коррибане точили ножи на лорда Дарта Руйна, но ещё никто не отважился в самом деле поквитаться с ним за обиды. Это тоскливое посмещище, назначенное тренировать лучшего убийцу Ордена, по неведомой Талон причине вызывало у мастеров первобытный ужас. Может, он напоминал им о том, во что ситх может превратиться без дисциплины и контроля над собой, если даст гневу, унынию и низменным страстям собой управлять.       Полуприкрытыми глазами чагрианка взглянула на Талон, её клыки, колоссальные по сравнению с остальными зубами, показались из-за крупных губ.       — Надо быть внимательней, — отвернулась она с флегмой на лице. Талон хотела вспылить, но девушка всë-таки не уточнила, к кому обращается. Не хотелось бы выставить своё эго хрупким. — Действующее руководство Хейпанского кластера нам неудобно, а оппозиционные монархисты — в самый раз. Они считают джедаев предателями и врагами державы. Эти люди в большинстве своём осознанно игнорируют факт, что Аллана Дьо-Соло сама попросила Орден не вмешиваться в ход революции.       Снизу раздался громкий удар тушкой учителя об угол гостиной, где стояла бесценная скульптура тви’лекского артиста Лама Джилджуны.       — Меня раздражает, когда кто-то называет хейпанскую культуру феминистической, — сказала незнакомка, пытаясь развязать шёлковую ленту на запястье. Пальцы её двигались по-младенчески непроворно. — А злость я бессознательно выражаю в форме физической агрессии. Надо работать над собой, Саарай.       Незнакомка вдруг широко распахнула глаза, словно увидела призрак, но тут же надела сонно-надменную маску обратно.       — На Хейпсе до самой революции было легально репродуктивное насилие и принудительные браки, жертвами которых в том числе становились женщины. При том, что даже в наше время нет судьбы печальнее для хейпанки, чем быть не идеально привлекательной по традиционным стандартам.       При этих словах Талон охватило воодушевление. Воодушевление от того, что девушка завела с ней разговор такого рода. И Талон жаждала участвовать. Но что, если незнакомка решит, будто она лишь притворяется, что ей есть огромное дело, а на самом деле просто лукавит в корыстных целях?       — Помогите развязать, — чагрианка протянула Талон руку. — То, что исторически государственная власть на Хейпсе была сосредоточена в руках женщин, не значит, что эти женщины не могли притеснять себе подобных. Можно увидеть в этом доказательство того, что тёмная сторона — естественная склонность всех разумных существ, в отличие от девиантной светлой, и поэтому для противостояния ей требуется усердие. Но философ Кинкропот спрашивал: откуда вообще взялась концепция добра, если оно в самом деле противоречит не только нашей природе, но и природе немыслящих жизнеформ и Вселенной как таковой?       У Талон чесался язык сказать что-то существенное, но чагрианка уже видела Руйна, а об ученике судят по учителю. Что, если Талон в конце концов окажется ничем не лучше этого типа?       — Это всë очень интересно. — Она отпустила развязанные края чëрной ленты, и незнакомка, не отрывая от Талон взгляда, тут же принялась играть с полосой ткани, наматывая еë на пальцы. — Договорим в следующий раз, хорошо? А то уже пора в кровать и я на серьёзные темы не соображаю.       — Интересно, — кивнула чагрианка и после паузы добавила: — Я происхожу из богатого рода ситхских владык, а вы ощущаетесь в Силе как… как если бы хейпанский конструктивизм был личностью. Между нами не может быть много общего.       Талон слабо фыркнула.       — Да ну? У меня специальность — создавать обманчивые впечатления. Может, ты прямо сейчас клюнула на моё дивное актёрство. А конструктивизм в живописи или в экономике?       Гостья задумалась.       — Вы когда-нибудь ощущаете себя словно бы плодом больного воображения, который поместили в неисправный био-каркас и даже не подсоединили как следует? — спросила она, внимательно рассматривая лицо Талон.       Той вдруг стало хорошо.       — Ммм… Бывает? — Она нервно сглотнула.       — Действительно, что за вопрос. В конце концов, все мы, глупые девочки-подростки, в этом возрасте ощущаем себя привидениями в кожаных доспехах. Ближе к двадцати пяти годам у нас не останется времени на подобную чушь. Это пройдëт.       Талон ликовала, как не было уже очень давно, сердце её отплясывало дикий танец восторга, но то был не тёмный восторг подземелий, а тот, что определённо испытывали рилотеанские предки, почуяв кожей влажные ветра под пламенем пустынного солнца. Одновременно мускулы еë напружинились, готовые отразить нападение. Как если бы Талон была голодным вульптексом перед капканом с приманкой.       — Ну, если мне и удалось вынести какой-то урок из жизни, так это урок про то, что с годами становится всë больше плевать на то, что окружающие думают, — с энтузиазмом отозвалась она. — Например, моя девушка говорит, что выгляжу, как динозавр, а я в ответ напоминаю ей, какая она безбровая.       — Вы должны разойтись.       — Теперь я тоже так думаю. Я летанка. Это значит, у меня специфическая для тви’леков форма эритродермии. По меркам моего народа я просто омерзительная… Для женщины. Летан воспринимают по-другому, если они парни. Мой учитель говорит, что мужчина прежде всего должен внушать страх, а не быть красивым. Вот ещё, а вдруг я тоже хочу быть страшной?       — У меня нарушение обработки аудиальной информации. Хотя и абсолютный слух.       — Но поёшь ты… Сильно. Приходи к нам в комитет по дисциплине, у нас как раз постановка ко дню победы над Абелот проседает, нужны любые любители — танец там, освещение, костюмы… вокал.       — Похоже, искусство не в почёте в этой Академии.       — Просто оно для избранных.       В студии Талон не было двери. Интуитивно она повернулась к прозрачной стене, где был выход, и тут же услышала приближающиеся неспешные шаги массивной фигуры, чья тень была увенчана парой длинных рогов.       Чагрианка поднялась на ноги и уверенно зашагала прочь. Талон инстинктивно вскочила и телом потянулась за ней. Перед тем, как пропасть в темноте коридора, незнакомка обернулась и неожиданно чётко и громко произнесла:       — Спасибо за вечер. — Конец. — Папа, та девочка очень красивая, как её зовут?       С широкой улыбкой вздохнув, Талон протёрла тыльной стороной ладони лоб. Завтра будет день плохой кожи, воспалённой и усыпанной волдырями. Отличный день, чтобы задать Никси несколько маленьких вопросов.