Я больше не могу это выносить

По прихоти Гарри решает проследить за Дадли и его друзьями. Ему скучно и любопытно посмотреть, будет ли Дадли вести себя по-другому теперь, когда он не знает о существовании магии. Гарри старается не подходить слишком близко и наблюдает за ними издалека. Дадли его не видит, но то же самое не относится к его друзьям. Лучше не искать неприятностей специально. Насколько Гарри может судить, в поведении Дадли нет ничего необычного. Он смеётся вместе со своими друзьями, подталкивая друг друга, и Гарри закатывает глаза. По крайней мере, в данный момент они никого не избивают. В конце улицы Дадли и его друзья расходятся, и Гарри начинает идти быстрее, размышляя о том, закончил бы он так же, если бы родился братом Дадли, а не его кузеном. Гарри вздрагивает, отгоняя эту мысль. В том, что он вырос в семье Дурслей, есть, по крайней мере, один плюс. Он никогда не превратится в хулигана. Гарри не сразу догоняет своего кузена. Разумеется, Дадли не удостоил его ни единым взглядом, что выглядит несколько странно. Это почти так же странно, как видеть расслабленное и довольное выражение лица Дадли. Гарри так привык видеть на лице Дадли ликование и недовольство, когда Гарри находится рядом… — Что…? — Дадли говорит, его голос слегка дрожит, и Гарри встревоженно сжимает плечи. Голос Дадли звучит неровно, даже испуганно. Что… И тут его осеняет. Холод, ужас, отчаяние. Гарри задыхается, смутно осознавая, что упал на колени. Дементоры. Что они здесь делают? Мир кружится вокруг него, и Гарри забывает, где он находится. Гарри сидит в кабинете Дамблдора и отчаянно пытается взять себя в руки, чтобы не показать, как его ужасает откровение Дамблдора, но всё, что он может думать, это: — Моя родственная душа будет убивать меня, и так снова и снова. Гарри смотрит на Дамблдора и понимает, что ему не удалось скрыть все свое отчаяние. К шоку примешивается унижение. Дамблдор, наверное, считает его слабым, раз он так отреагировал на Пророчество. Гарри усилием воли берет себя в руки, чувствуя, что умирает внутри. Он что-то говорит Дамблдору — не в силах, ради всего святого, сказать, что именно, — и поднимается с кресла. Он позволяет себе сорваться, только добравшись до заброшенной классной комнаты и спрятавшись под плащом-невидимкой. — Нет, остановитесь. Помогите! Неистовый голос вырывает Гарри из его собственных мыслей. Дадли лежит рядом с ним и тихонько хнычет. Гарри отрывает от него взгляд, прогоняя удивление, что Дадли так бурно реагирует на дементоров, и оглядывается по сторонам. Он сразу же замечает дементоров. Их трое, они приближаются к ним всё ближе и ближе. Гарри достаёт свою палочку. Он не решается встать и поспешно начинает искать какое-нибудь счастливое воспоминание, надеясь, что отчаяние не захлестнёт его снова. Гарри качает головой и пытается представить себе, как это — быть нормальным, без шрама на лбу, без Пророчества, висящего над головой, и без Тёмного Лорда в качестве родственной души. Гарри пытается представить, сколько свободы это ему даст, насколько лучше он будет себя чувствовать без всех этих тягот. — Экспекто Патронум! Ничего не происходит. Это потому, что ты неудачник, — шепчет голос в затылке. Это все, чем ты когда-либо будешь. У тебя даже нет сил протестовать, когда к тебе прикасается массовый убийца, хотя ты знаешь, что он отпустил бы тебя, если бы ты попросил его об этом. Ты гнилой изнутри. Иначе почему ты получаешь удовольствие от того, что обнимаешь и целуешь убийцу своих родителей? И несмотря на всё это, ты всё ещё думаешь, что ты лучше Волдеморта, что твои представления о морали и о том, что правильно, означают, что ты не так отвратителен, как он. Ты даже не видишь своего собственного лицемерия. Гарри трясет головой, чувствуя головокружение. Ему нужно как можно скорее избавиться от этих мыслей. Иначе… Гарри вздрогнул, подумав о том, что может произойти в противном случае. Но разве это не было бы облегчением? — Голос безжалостно продолжает. — Если ты позволишь себя поцеловать, то больше не будешь испытывать подобных чувств. Не нужно будет постоянно сомневаться в себе, не нужно будет беспокоиться о том, что сделает Волдеморт в отместку, когда узнает, что ты — его родственная душа. Если ты сдашься, если пожертвуешь собой, ты окажешь услугу всему миру. Гарри опускает руку. Голос не лишен смысла. Может быть, дементоры — это замаскированное благословение. Он так устал от борьбы. Сдаться, позволить убить себя — или поцеловать, в данном случае, — до сих пор казалось ему отвратительным. Гарри никогда раньше не рассматривал этот вариант всерьёз, даже в первые несколько дней после того, как ему приснился суженый. — Нет, — прошептал кто-то, и Гарри мотнул головой в сторону. На мгновение он совсем забыл, что он не один, что Дадли рядом с ним. Гарри пронзает дрожь, когда он видит Дементора, склонившегося над лицом Дадли. Может, это и к лучшему — позволить себя поцеловать, если бы он был один. Но он не один. Яростное желание защитить, уберечь кого-то от беды поднимается в нём, и Гарри поднимает руку. Два других дементора уже почти настигли его. У него будет только одна попытка. Гарри делает глубокий вдох и закрывает глаза, концентрируя всё своё внимание на том, что он чувствовал после спасения жизни Джинни в Тайной комнате, после того, как он освободил Добби и доказал, что Хагриду незачем гнить в Азкабане. Гарри сосредотачивается на том глубоком удовлетворении и радости, которые он испытывал в тот момент, надеясь, что этого будет достаточно. — Экспекто Патронум! Гарри открывает глаза, и всё напряжение покидает его тело при виде серебряного оленя. Патронус заставляет двух дементоров, стоящих перед Гарри, отступить, и Гарри судорожным жестом указывает на Дадли. — Туда! Иди туда! Олень выполняет его приказ и отталкивает дементора, стоящего над его кузеном. Гарри позволяет себе слабую улыбку — он не был уверен, что ему удастся так быстро вызвать Патронуса, — и смотрит на Дадли, открывая рот, чтобы спросить, всё ли с ним в порядке. Гарри замирает, как только его взгляд падает на лицо Дадли. Мир останавливается. Время теряет всякий смысл. Гарри приходится приложить всю свою силу воли к тому, чтобы продолжать дышать. Гарри не знает, сколько времени он смотрел на лицо своего кузена. По его мнению, это могли быть часы. Часть Гарри понимает, что его Патронус, должно быть, заставил дементоров отступить, но ему по-прежнему холодно, как и раньше. Спустя, казалось бы, целую вечность Гарри слышит знакомый голос. Не Дадли — его он больше никогда не услышит, в этом Гарри уверен, — но тем не менее знакомый голос. Это миссис Фигг. Гарри даже не пытается понять, что она говорит, и не убирает палочку. Это не имеет значения. Ничто не имеет значения. Гарри моргает, и в одну секунду оказывается перед дверью. Он понятия не имеет, как он там оказался — может быть, на какое-то время потерял сознание, а может быть, аппарировал, сам того не желая. Всё, что он знает, — это то, что на его плечи легла чья-то рука, а когда он слегка повернул голову, то увидел водянистые голубые глаза, бесцельно смотрящие в никуда. Гарри вздрагивает и поспешно отворачивается. Дверь открывается, и Гарри успевает заметить растерянное выражение лица тёти Петунии, прежде чем опускает взгляд. Он не уверен, что она видит. Неужели ей кажется, что рука Дадли висит в воздухе? — Даддерс, что…? Вернон! ВЕРНОН! Иди сюда! Гарри никогда раньше не видел, чтобы дядя Вернон двигался так быстро. В считанные секунды он проделал путь от гостиной до входной двери, плечом столкнувшись с женой. Тётя Петуния сжимает руки в кулаки. Кажется, что-то удерживает ее от того, чтобы прикоснуться к Дадли. Гарри не может ее винить. Пустые глаза Дадли внушают ужас. Дядя Вернон первым берет себя в руки. Он тянет руки. — Давайте занесем вас в дом. — Эти слова, кажется, вывели тетю Петунию из того оцепенения, в котором она оказалась. Вместе они затаскивают Дадли в дом. Гарри изо всех сил старается держаться подальше от них, но тётя и дядя всё равно задевают рукой руку Гарри. Гарри видит момент, когда заклинания Снейпа перестают действовать. Тетя и дядя замирают, их глаза расширились. На секунду они, кажется, забыли о своём сыне, стоящем между ними неподвижно, как статуя. — Ты, — задыхается дядя Вернон. — Что ты сделал с нами? Что ты сделал с нашим сыном? — Я… — Он ничего не может сказать, не так ли? Никакого оправдания, никакого объяснения, которое могло бы его устроить. — Исправь его, — требует дядя Вернон. — Немедленно. Гарри качает головой, избегая взгляда тёти и дяди. — Я не могу. Это необратимо. — Ты лжёшь, — говорит тётя Петуния, её голос стал ещё выше, чем прежде. — Используй свою дурацкую палочку и отмени все, что ты сделал. — Я не могу, — повторяет Гарри, уставившись в землю. — Дементор забрал его душу. Нет никакого способа вернуть её обратно. На долгий, мучительный миг воцарилась тишина. Затем тётя Петуния издаёт резкий рык, и Гарри в ужасе хватается за дверной косяк. Тетя Петуния падает на колени, вцепившись в рубашку Дадли. — Мой мальчик. Мой мальчик, мой мальчик, мой мальчик. — Петуния! — Голос дяди Вернона дрожит почти так же сильно, как колени Гарри. — Что… — Он ушел, Вернон, — всхлипывает тетя Петуния. — Ушел. Потерять душу… Это хуже, чем смерть. Гарри делает глубокий, контролируемый вдох. Он уже не может ни думать, ни видеть. Откуда-то издалека доносится рычание дяди Вернона: — Уходи. Пока я тебя не убил. Пошатнувшись, Гарри отпускает дверную косяк и разворачивается, зная, что никогда сюда не вернется, что бы ни случилось.