Неправильные "хочу"

      — Что там такое? — воскликнул Миша и попытался встать.       Судя по отдаленности, звуки раздавались совсем рядом, за забором. Это была смесь шагов, выкриков и стука.       Гоша, отложив карты, встал следом, Олег подскочил к окну, и они увидели приближающихся к ограде участка людей.       — Ты, когда подходил, никто следом не шел? — Миша взглянул на Олега: впервые за всё время их знакомства тот выглядел бледным, а взгляд забегал.       — Нет, тихо было… очень.       Все трое замерли: участок окружили местные — мужчины, женщины, старики и даже дети — они размахивали кулаками и выкрикивали нечленораздельные проклятья.       — Вон они, уроды эти, в окне! Справа! — бородатый дед указал в сторону веранды, и близнецы, споткнувшись о табурет, отшатнулись вглубь помещения.       — Убирайтесь прочь из деревни!       — От этих ведьминских ублюдков все беды!       — Мой Илья ногу сломал после встречи с ними! Ребята, вон, тоже повредились!       — Да, у нас, под холмом, весь урожай погнил, а куры чумкой заболели!       — Мои дети спать по ночам не могут! Всё боятся — их уроды заберут! Почему они должны смотреть на это?!       — Да, хватит пугать наших детей! Мы не дадим их в обиду!       — Вон! Вон из Зайцево!       Миша разбирал отдельные выкрики, но с каждой секундой голоса сливались в нарастающий гул. Слышались ругань и проклятья в адрес их и бабушки. Это колотилось в висках болезненными ударами, и он не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. В старом, почерневшем в углах зеркале отражались они с Гошей: общая искривленная фигура в неестественной позе и совершенно белые лица. Миша зажмурился, резко вырвав свою ладонь у брата и зажимая уши.       Толпа принялась бить по забору и раскачивать его. С новыми воплями что-то полетело и ударилось о стену дома.       — Вам не место среди нормальных людей! Убирайтесь!       Брошенный камень со звоном разбил ближайшее к веранде окно, и Гоша потянул брата к двери во внутренний дом, говоря что-то про дальние комнаты, но голос у него дрожал так, что он ни одно слово не смог произнести внятно. Миша же утратил всякий контроль над своим телом, оно отказывалось слушаться, и он просто стоял посреди веранды, пока окно, пропускающее солнечный свет, и вид обозленной толпы не загородил Олег.       — Миша! Слышишь меня? Миша! Посмотри на меня! — его пальцы обхватили запястья, пытаясь убрать напряженные ладони от ушей. — Уходите в дом, найдите бабушку и не высовывайтесь!       Миша заставил себя взглянуть в его огромные сейчас голубые глаза, в лицо, ставшее в миг незнакомо серьезным.       — А ты? — он спросил это так тихо, что сам себя не услышал.       У Олега дрожали руки, но он не опускал Мишиных запястий. Еще секунду, две просто держал их в своих пальцах, а затем распахнул дверь, буквально вталкивая близнецов в полутемный коридор.       — Идите! — воскликнул он и развернулся к двери, ведущей на улицу.       — Олег!       Но он уже вышел из дома, и толпа даже притихла. Миша дернулся в его сторону, но Гоша удержал.       — С ума сошел?! Стой!       Миша, несмотря на боль в груди от того, что брат сопротивлялся, подтащил их обоих к маленькому коридорному окну, и буквально вжался лицом в пыльное стекло.       Олег поднял руки в примирительном жесте, а взгляды толпы одинаково устремились на него.       — Прекратите! Что вы здесь устроили?!       — А ты здесь что делаешь, Олежка?! — выкрикнула одна из женщин.       — Да он с этим отродьем проклятым водится!       — Ведьма ему, видать, голову задурила!       — Никто мне голову не дурил! Вы на себя посмотрите! Взрослые люди, а ведёте себя, как в Средневековье! Ведьмы, проклятья — вам самим не смешно?! Миша и Гоша отличаются от вас внешне — да, но они такие же подростки, как ваши дети! И…       — Ты наших детей с уродами сравнил?! Ишь, чего выдумал!       — Мало тебя отец порол!       — Да послушайте вы! В них нет ничего страшного! Они…! — слова Олега потонули в гомоне криков, споров и ударов о забор.       — Их бабка ведьма, а они несчастья приносят!       — Нашим парням головы дурят! Надо выбить из него это!       Слово «выбить» пинавшие забор Вовка и Жека восприняли буквально и ударами ног вынесли калитку. Вовка схватил Олега за воротник футболки, подтаскивая к толпе, а Жека замахнулся, не постеснявшись при всех бить по лицу.       — На тебе! Будешь знать, как выродков защищать! — воскликнул он.       В толпе раздались пара протестующих женских голосов, но они глохли в воплях тех, кто на разные лады предлагал выбить из Олега дурь.       Миша, смотря на это через окно, с каждым криком рвался в сторону веранды и улицы, но Гоша вцепился в шкаф, не давая ему сделать ни шагу.       — Они же забьют его! Гоша, мы что, будем просто ничего не делать?! Ну чего ты молчишь?! Гоша!       Тот стоял, как статуя: взгляд устремлен вперед, лицо белое, застывшее, только сердце колотилось о грудную клетку так же бешено, как у Миши.       — Нужно отвлечь их! Кинуть в них что-то! Что угодно! — его руки хаотично пытались схватить предметы вокруг, но ничего, кроме старых горшков или предметов одежды не попадалось. — Бабушка! Дед! Идите сюда! Скорее же, ну кто-нибудь!       В доме — тишина. Так тихо, будто, кроме них двоих, здесь никого нет. Громкий голос Миши отдавался от стен эхом: холодным и тонущим в пустом безмолвии. Он увидел, что огородных резиновых сапог деда нет — значит, нет и его самого. А бабушка — ее обувь стояла на месте, но ни на кухне, ни в столовой не слышалось привычной возни.       Олег лежал на земле под пинками Вовки, Жеки, несмотря на протестующие возгласы взрослых. Но те ничего не делали, только бабки охали, ахали и выкрикивали свои проклятья.       — А ну-ка хватит! Отошли от моего сына, щенки! — общий гул прервал низкий громогласный возглас.       Деревенские, включая пацанов, замерли и обернулись. Напротив калитки стоял высокий крепкий мужчина с ружьем на плече. Миша сперва снова дернулся к двери, но затем замер, видя, как толпа расступается, пропуская Виктора Ивановича к лежащему в пыли сыну. Олег слабо пошевелился, попытался подняться, но отец, подхватив под плечо, быстрее поставил его на ноги.       — Расходитесь, а то полицию позову. Развели тут балаган!       Он так же твердо, не задерживая ни на ком внимания, повел сына прочь через притихшую толпу. Олег хромал, опустив голову, и на фоне родителя выглядел совсем маленьким и щуплым. Миша смотрел ему вслед, и картинка, наблюдаемая сквозь мелкое пыльное окно, смазывалась, как акварелью. Он быстро провел ладонью по мокрым глазам, и только тогда различил фигуру бабушки, стоящей на пороге, напротив калитки.       — Семь бед в каждый ваш дом, — несмотря на то, что говорила она тихо и хрипло, от ее бормотания по коже пошли колючие мурашки.       Толпа видела ее, но внутрь не пошла, наоборот — люди стали отступать от холма. Старушки крестились, тетушки охали, а мужики показывали кулак. Бабушка вынула из кармана яйцо и резким движением разбила его о дорожку. А затем обернулась, уставившись на внуков.       — Идите в комнаты и не высовывайтесь!

***

      С окриком бабушки, низким и хриплым, Миша вздрогнул, смотря в ее почти черные глаза, но остался стоять на месте, несмотря на то, что Гоша подался в сторону. Движение в разные стороны часто причиняло боль, но Миша дожидался, пока бабушка поднимется в дом.       Он увидел, что дверь в одну из внутренних комнат открыта. Самая дальняя от двора, а в ней на столе стоят чашки, свечки, травы, лежит куриная лапа. Брат тронул его за заведенную назад руку, но он отдернул, сжимая ладонь в кулак. Бабушкин темный силуэт появился в дверном проеме.       — Где вы были?!       — Я сказала: идите в комнату, — повторила она свое требование.       — Где вы были, когда они набросились на Олега толпой?! Где?! Там?! Ответьте! — Миша махнул рукой в сторону комнаты.       — Успокойся. Все они получат по заслугам.       — Из-за ваших заговоров и разбитых яиц?! Да неужели?! Почему вы просто не позвонили в полицию?! Почему не вышли, когда я звал?! Они тоже верят в это всё, они вас боятся, они бы вам ничего не сделали! А Олег!..       — Хватит! Попридержи язык. Мал еще, голос на бабку повышать. Уйдите с глаз моих! Оба!       Миша открыл рот, чтобы возразить снова, но Гоша потащил его по коридору так, что грудь сдавило, мешая говорить, да и дышать тоже.       — Стой! Да стой ты! Я не пойду туда! — попытка вцепиться в дверной косяк не увенчалась успехом: Гоша втолкнул брата в комнату, и, не давая отдышаться, сжал в объятьях.       — Миша, выдохни, успокойся. Пожалуйста.       — Отпусти. Мне нечем дышать, — голос Миши звучал хрипло, горло сдавливало спазмами.       Он уперся ладонью в плечо брата, но Гоша не спешил разжать рук, лишь немного ослабил хватку.       — Почему ты струсил, Гош? — спустя пару рваных выдохов, Миша всё-таки поднял взгляд. Теперь он говорил тихо, будто бы и вовсе самому себе.       — Я… я не струсил, Миш. Мы бы ничего не смогли сделать. Они бы взбесились еще сильнее. А взбешенная толпа — она на всё способна!       — Да. Но Олег не побоялся. Он был с ними один. Против них всех и из-за нас!       Восклицание Миши прозвучало слишком громко, отдалось от стен и повисло в воцарившейся тишине. Гоша убрал руки и теперь они оба смотрели в разные стороны, только не друг на друга.       Остаток вечера проходил в таком же молчании. Разве что в столовой бабушка распекала деда на чем свет стоит — опять вернулся пьяный.       Миша не слушал. Он вертел в руках телефон, открывая контакты, останавливался на имени «Олег» и смотрел до тех пор, пока экран не погасал. Сперва он, конечно, порывался позвонить, но помнил, как Олег, хромая, ушел с отцом. А они с Гошей и даже бабушка — не вышли. Имеет ли он после этого право вообще набирать этот номер?       И всё-таки, когда Гоша вставил наушники, закрыв глаза под свой любимый тяжеляк, Миша тихо набрал по кнопкам:       «Прости, что мы тебя и их не остановили. Ты можешь не отвечать, если не хочешь. Но отправь хоть одну букву, что ты сколько-то в порядке».       Миша отправил смс и, поспешно выключив экран, замер. Ладони, несмотря на то, что его все еще бросало в озноб после случившегося, стали влажными, и он, отложил телефон под подушку, задрав голову. Сверху только потолок, старая лампа и несколько кое-как замазанных трещин.       Телефон под подушкой коротко завибрировал, и Миша вздрогнул, сунув за ним руку, но споткнулся о взгляд брата. Гоша смотрел на него всего секунду, а затем отвернулся и, поправив наушники, снова закрыл глаза.       «Я рад, что вы не пострадали. Тебе не за что извиняться. А у меня всего пара синяков — Жека с Вовкой бьют, как девчонки».       Миша перечитал ответ раз пять, и каждый из них слышался голосом Олега: эмоциональным, немного поспешным, с улыбкой в последней фразе. Однако свое сообщение он то стирал, то набирал заново, то вовсе убирал пальцы от кнопок. А в итоге всё же написал:       «Я за тебя кошмарно испугался. У тебя есть еще та мазь, которую ты мне приносил? Если нет, придешь за ней?»       «Не приду», — почти сразу ответил Олег, и Миша сжал телефон в пальцах, но следом тут же пришло продолжение: — «Батя меня сегодня никуда не выпустит. А он врач, так что замажет меня с ног до головы. Но я просто приду завтра. Хорошо?»       «Обязательно приходи!» — Миша отправил сообщение почти моментально и собрался уже отложить телефон, но руки сами снова потянулись к кнопкам: — «Знаешь, я бы тоже хотел получить за тебя фингал».       «Не, Миш, тебе нельзя фингалы. У тебя кожа другая».       Миша несколько раз перечитал его последнее смс, пытаясь понять, какая это — другая. Но, ощутив горячее дыхание на своей щеке, повернул голову и столкнулся взглядом с Гошей. Брат смотрел пристально, медленно моргая, как будто его черные ресницы весили, как минимум, килограмм.       — Давай спать? — спросил он.       Миша нахмурился, приготовился отрицательно мотнуть головой, но задержал взгляд: Гоша часто прерывисто дышал, коротко хватая губами воздух. От его кожи исходил жар, но, в то же время, он кутался в покрывало и мелко подрагивал. И как только он не обратил внимание на эту переходящую и на собственное тело дрожь?       Миша сунул телефон под подушку и приложил ладонь ко лбу брата.       — Горячий. Болит что-то?       — Нет. Нормально всё. Просто хочу спать. И… Миш…       — Да? Почитать тебе? Или давай расскажу чего-нибудь? Про сон какой-нибудь, или придумаю?       — Если захочешь. Миш, прости меня. Я правда испугался. За тебя, за нас… я не хотел, чтобы с Олегом так получилось.       Миша сильно куснул собственную щеку изнутри и, как маленького, погладил Гошу по волосам. А тот закрыл глаза и, склонив голову, уткнулся в его шею.       — Я… я не злюсь. И ты меня прости — я не должен был на тебя орать, — жар исходил из груди, постепенно подбирался, и он, прижавшись к виску брата щекой, закрыл глаза. Обычно, когда Гоша заболевал, Мише становилось плохо примерно через полчаса. — Мне такой дурацкой сон вчера снился: что мы мелкие, лет пять, и едем на аттракционы. С нами рядом никто не захотел кататься, а мужик, который этим всем рулил, сказал, что, раз мы единственные там, то все призы — наши. А мы взяли и подрались с тобой, потому что не договорились, кто что берет… Гош? Спишь?       — Нет. Если мы сейчас выедем, то успеем… — пробормотал он, а Миша, слыша более размеренное дыхание, осторожно взял телефон и тихо включил музыку, невольно снова возвращаясь к их переписке с Олегом.       Под левым боком незаметно образовался Бандит: видимо, снова пробрался, когда заходили бабушка или дед. И теперь он спал теплым тихо поурчивающим комком, и кого-то ловил во сне, подергивая лапами. Миша осторожно, чтобы не разбудить, погладил котенка между пушистых рыже-белых ушей, и вновь вернулся взглядом к последней смс от Олега.       Другая кожа? А как это? Может, спросить его?       Миша смотрел на сообщение долго, порывался написать именно этот, самый простой вопрос. Но, как только начинал набирать его, щеки горели, а пальцы не слушались, выдавая глупейшие опечатки. А потом он и вовсе отложил телефон на тумбочку. Но перед тем, как дернуть шнурок выключателя настенной лампы, задержал взгляд на своей руке: бледнющая.