Неправильные "хочу"

      Утро началось с суетливой ругани бабушки за окном: она расхаживала у ограды и била веником по калитке: вчера вечером дед едва сумел выправить раму и поставить обратно. Компанию ей составлял черный петух, со звонким кукареканьем расхаживающий по забору.       — Негодяи! Всё закидали! Ух, попадись они мне — шкуру спущу!       Миша быстро открыл глаза под эти возгласы, щурясь от гуляющих по подушке солнечных лучей и натыкаясь левой рукой на тут же оживившегося Бандита.       Повернув голову, он тут же встретился носом со взлохмаченными волосами Гоши. Тот ни на бабушкины причитания, ни даже на крик петуха никак не отреагировал, хотя обычно спал очень чутко и дергался от каждого звука. И, если Миша просыпался раньше, то старался лежать совершенно неподвижно, чтобы не потревожить брата.       Сейчас он легко провел губами по его лбу: мама, прежде, чем достать градусник, всегда проверяла им температуру именно так. И действительно: Гоша весь горел, кутаясь в одеяло, будто на улице мороз. Значит, они и правда заболели.       — Гош? Слышишь меня? — брат медленно разлепил глаза, не с первого раза сумев сосредоточить взгляд на Мишином лице. — Нам бы встать, за лекарством сходить. Вечером же так и не выпили, а теперь ты горячий, аж яичницу делать можно.       — Давай еще немного полежим?       Миша улыбнулся в ответ и кивнул, запрокинув голову на подушке и закрыв глаза.       — Ровно три минуты. Я засекаю.

***

      До кухни они добирались настолько долго, что бабушка уже вернулась в дом и успела начать готовить завтрак. А, увидев внуков, нахмурилась:       — Захворали, что ли? — тут же догадалась она, но преградила им путь к тумбочке, в которой хранились лекарства.       Щуря глаза, бабушка присмотрелась к обоим, покивала сама себе, побормотала что-то, и указала близнецам на их скамью за столом.       — Вот еще! Химией своей травиться вздумали! Так никогда и не вылечитесь. Сейчас я вам отварчику сделаю, сразу полегчает.       — Бабуль, может, мы сами? Мама же не просто так лекарства дала… — попытался возразить Миша, но бабушка уже принялась доставать травы и банки. Содержимое одной из них напоминало маринованные луковые кольца.       — Мамка ваша не понимает ничего! Здесь, скорее всего, дело не в простуде, — она понизила голос, ловко беря со столешницы все, что вынула из серванта. — Нинка-то… непроста. А она вчера тоже у ворот обтиралась. Уверена, это всё ее рук дело.       Взглянув на брата, Миша замолчал: тот при словах о некой Нинке побледнел еще сильнее. Бабушка же скрылась на кухне, и пару минут слышались быстрые удары ножа о доску, вперемешку с ее уже ставшим привычным бормотанием. А затем перед близнецами появились две большие чашки с темно-зеленым содержимым и плавающими травами.       — Пейте-пейте, пока горячее. Ну что ты лицо кривишь, Мишенька? Плющ там, солодка, чабрец, еще травы, всё сама собирала.       Убедившись, что внуки взяли свое лекарство, бабушка вышла на улицу. Миша видел, как она достала из кармана на фартуке пучок трав и чиркнула спичкой. При этом губы ее двигались, а сожженные растения разлетались по направлению ветра. Гоша неотрывно смотрел туда же и пил содержимое чашки небольшими глотками, даже не морщась от горького вкуса.       Миша вынул телефон: сообщений или не отвеченных звонков не прибавилось. Олег ничего не писал после того своего смс про «другую кожу». При взгляде на эти строки, губы тронула улыбка. Миша попытался сдержать ее, спрятать, да и сам мобильный он держал под столом.       «А какая это — другая?» — всё-таки написал он, и тут же занес палец, чтобы стереть, но, вместо этого, нажал: «отправить».       «Да неважно уже! Как ты себя чувствуешь?» — поспешно набрал он следом и сунул телефон в левый карман шорт.       Олег не отвечал. Конечно, он мог заниматься сейчас чем угодно: помогать отцу или купаться в реке, разговаривать с кем-то… Миша невольно представил Вику, ведущую плечами в бретельках от купальника, накручивающую прядь волос на палец. Он сделал большой глоток горького отвара, и всё-таки, не дожидаясь вибрации, взглянул на телефон: ничего.       Может, стоило ограничиться обычным: «Привет! Как дела?». Может, Олег уже и забыл о своем этом смс? Может, Миша вообще понял его как-то не так? А теперь Олег подумает, что он задаёт глупые вопросы, которые вообще не должны звучать!

***

      После бабушкиного отвара Гоша сказал, что чувствует себя лучше, но его неумолимо клонило в сон, и разгар солнечного дня близнецы проводили в комнате, полусидя-полулежа на подушках. Миша не закрывал глаз ни на секунду, затекала рука, на которой лежал Гоша, а второй он постоянно вертел в руках телефон. Молчащий, без единой смски за последние два часа.       Миша включал игры на нем, тихо, чтобы не разбудить брата, слушал музыку, дошел даже до рассматривания фотографий: он иногда пытался сделать такие, чтобы они с Гошей выглядели просто стоящими рядом. Те получались, как правило, размытыми, но некоторые из них остались в галерее.       Он глянул на кусок неба за окном — голубое, в солнечных лучах. Как будто Миша смотрел в глаза Олега, только очень большие. А что видит Олег, когда смотрит на него? Видит их двоих, со сросшейся грудной клеткой, неестественной позой, бледных и слишком сильно отличающихся от всех людей на свете? А разве может быть иначе? Миша грызанул щеку изнутри и поморщился от боли. А затем включил камеру на телефоне, поднося к своему лицу и чуть отворачивая от спящего Гоши. Снимок вышел на удивление четким, и на нем Миша впервые остался один. Просто один, как если бы это фоткался любой другой пацан пятнадцати лет. Он смотрел в экран несколько секунд, а затем выключил его, и, закрыв глаза, прижался виском к голове спящего Гоши.       Тишину комнаты нарушило шуршание, раздавшееся с подоконника. Миша повернул голову на звук и увидел Бандита: тот, задрав маленький треугольный хвост, прыгал между бабушкиных вазонов и выгибал спину дугой.       — Что там, мелкий? — тихо позвал Миша, на что Бандит отвел уши назад, издавая боевой писк.       Миша кое-как приподнялся и, выглянув за окно, увидел стоящего за забором Олега. Он пришел, сам! Без звонка, без предупреждения, просто пришел! Он же говорил, что придет! А сердце в груди после тишины в смс стало биться во много раз быстрее.       Но он стоял за калиткой, не заходя. Видимо, бабушка заперла ее после утреннего происшествия. Миша заерзал, быстро смотря на спящего Гошу, затем снова за окно.       — Олег! — конечно, он не услышит из-за закрытого окна. Но услышал брат и зашевелился во сне.       — Что там, Миш?       — Там… Олег пришел! За калиткой! — воскликнул Миша и махнул ему рукой: вдруг увидит, ведь расстояние не такое большое.       — Ну и что? — Гоша даже не поднял головы, зато не отвел взгляда.       — Надо открыть или бабушке сказать, чтобы открыла! — Олег в этот момент как раз взглянул на их окно и тоже помахал рукой.       — Мы болеем и никуда не пойдем.       — Но… ты же сказал, тебе лучше, Гош!       — Это не значит, что я собираюсь куда-то идти.       — Тогда давай его сюда позовем? Или… или скажем, что не можем? — глядя то за окно, где всё ещё стоял Олег, то на Гошу, быстро затараторил Миша.       — Ты же с ним постоянно переписываешься, вот и напиши, что мы не выйдем.       — Но Гош! Давай выйдем!       Гоша замолчал. Он уставился в рисунок ковра на стене и сжал губы так, что те побелели.       — Гош, ну чего ты молчишь?! Пожалуйста! — Миша попытался встать, потянуть за собой брата, но тот уперся, оставаясь неподвижным. — Гоша!       Он дотянулся до стола, вцепившись в него, чтобы сползти с постели, но это движение отозвалось болью в груди, и под шипение брата он остановился.       — Мне больно, Миша. Прекрати. Достань телефон и напиши ему, что мы не хотим его сейчас видеть.       — Мы?! Это ты не хочешь! Ты всё время решаешь за нас обоих и заставляешь меня делать только то, что тебе нравится! Меня достало, я хочу выйти!       Еще одну попытку сорваться с кровати Гоша пресек, навалившись на брата и прижав того к подушкам.       — А меня достало твое постоянное: Олег, Олег! В каждом предложении у тебя — Олег! Пиши давай! Или мне написать? — взяв телефон брата с тумбочки, спросил Гоша.       — Я сам, — Миша поспешно отобрал мобильный, и, почти зажмурившись, написал: «Мы не сможем выйти сегодня, Гоша сильно заболел»       Он повернул голову, уже не слишком хорошо, но всё же различая, что Олег достал мобильный из кармана, а затем быстро развернулся и скрылся за пушистыми кустами, ведущими вниз, к речке.

***

      Олег не отвечал до самого вечера, а с братом Миша не разговаривал. Такое случалось между ними крайне редко, как правило, в детстве, когда они не могли поделить какую-нибудь игрушку или решить, чем будут заниматься. Но тогда кто-то из них обязательно пытался помириться первым. Сейчас же молчали оба: Гоша уткнулся в свой телефон и заткнул уши музыкой, а Миша просто лежал и смотрел куда угодно, только не на брата, то и дело, проверяя мобильный.       И он завибрировал. Миша встрепенулся, едва не уронив его с кровати, а на экране высветилось то самое имя: Олег.       «Прости, что не ответил сразу — деньги на телефоне кончились. Я хотел сказать — нам лучше больше не общаться».       Миша перечитал сообщение несколько раз подряд, и с каждым разом горло сдавливало всё сильнее, а воздух как будто стал густым. Может, Олег где-то ошибся, где-то опечатался? Может, Миша криво прочел? Но нет: и на четвертый раз строки оставались неизменными.       «Это потому что мы не смогли выйти? Прости, пожалуйста! Гоша правда болеет!» — отправил он, бросив взгляд на листающего песни брата.       «Нет. Я собирался сказать это еще днем»       «Тогда почему?! Я тебя чем-то обидел? Или мы? Ты всё-таки злишься из-за вчера? Папа запрещает с нами общаться?» — Миша набирал сообщение так быстро, как еще никогда, а сам едва мог рассмотреть строчки на экране — глаза стали мокрыми, как бы быстро он не моргал.       «Это моё решение, Миш. Ни ты, ни Гоша не виноваты. Просто так будет лучше»       «Да кому лучше, Олег?! Я по тебе еще со вчера скучаю, а ты говоришь — не видеться вообще!»       «Я тоже скучаю, Миша. И это ненормально. Поэтому я больше не приду».       Миша невидящим взглядом уставился в экран. Будто сейчас должна прийти следующая смска, в которой Олег напишет, что это всё шутка, что они увидятся завтра и что они по-прежнему друзья. Но Олег не писал. Последними словами в их сообщениях оставалось вот это: не приду.       — Миш? — раздался рядом голос брата.       Миша отрицательно мотнул головой, не поворачиваясь к нему и быстро вытирая глаза ладонью, в которой всё ещё сжимал мобильный.       — Ты плачешь, — не вопрос, а утверждение, на которое Миша зажмурился, стараясь не издать ни одного позорного всхлипа или шмыганья носом.       — Всё нормально, — горячее дыхание Гоши совсем близко, на щеке, а отвернуться сильнее уже невозможно.       И тут брат сделал то, чего Миша меньше всего ожидал: он схватил за запястье и резко выхватил телефон со включенным экраном.       — Эй, отдай! — Миша дернулся за ним, но тот отвел правую руку как можно дальше.       А затем его лицо исказилось, как никогда: оно побелело, уголки губ дернулись, а глаза стали совсем темными.       — Это… омерзительно! — тихо произнес Гоша, но настолько отчетливо, что Миша словил волну холодных колючих мурашек по коже.       — Гош, что… омерзительно? — он снова попытался дотянуться до телефона, пока брат нажимал стрелку вверх, просматривая всю их с Олегом переписку.       Гоша перехватил его руку, сжав так сильно, что Миша поморщился, и откинул телефон в угол кровати.       — То, что вы как педики. Я думал, мне кажется, а оно вот как! Скучаешь по нему?! И круто бы, если бы меня не было?! Тогда бы что, можно бы нырнуть в это дерьмо по полной?! — навалившись сверху, насколько мог, Гоша заломил руку брата за его голову, приблизив лицо к Мишиному так, что не отвернуться. — Ты же представлял, как вы с ним… лапаете друг друга? Представлял, да?! С самого первого дня, у речки?!       — Гоша, хватит, замолчи! — Миша пытался вырвать свою руку, оттолкнуть его, а сердце заколотилось, как бешеное, словно его поймали на преступлении и он — виновен. — Отпусти меня!       Гоша разжал пальцы на его онемевшем запястье, но не отстранился, а тут же стиснул за шею.       — Не ори — весь дом перебудишь. Ты же не хочешь, чтобы об этом узнали? Что ты не просто урод, а на всю голову конченный извращенец, как и твой Олег. Хорошо, что он сам решил отвалить от нас! Выкинь эту гадость из головы. Этого всё равно никогда не будет. Ты меня понял? Понял, Миша?       Миша задыхался, вцепившись левой рукой в предплечье брата, а правой кое-как, но пытаясь оттолкнуть его. Губами он безуспешно хватал воздух, остро слыша каждое слово Гоши.       — Ну же, кивни, и я отпущу, — прошипел тот, дрожащей рукой стиснув пальцы еще сильнее.       Но Миша не кивал и от нехватки воздуха видел, как почти черные глаза брата стали расплываться на его бледном лице.       — Твою мать! — восклицание Гоши раздалось откуда-то издалека, и он резко отпустил шею, тут же отстраняясь.       Миша хрипло закашлялся, приложив ладонь к саднящему горлу, будто это поможет отдышаться. Комната вокруг плыла, а воздух загустел так, что вдохнуть едва получалось.       — Миша… Миш, не отключайся… прости… слышишь меня? — Гоша протянул руку, похлопав его по щеке.       Он попытался оттолкнуть ладонь брата, но пнул только воздух в полуметре от него.       — Отвали от меня.

***

      Олег Мише действительно снился. Снился он почти каждый раз, со своей улыбкой, с яркими глазами и заразительным смехом. Но в эту ночь сон приобрел другие краски. То, что с отвращением говорил ему в лицо Гоша, прежде сам Миша никак не мог сложить в голове. Олег вызывал в нем эмоции и ощущения, которых еще никто и никогда не вызывал. Говоря с ним, Миша мог просто слушать его голос: чуть хриплый, в котором звучала улыбка, а рассказывал что-то он так красочно и интересно, что никаких книг и фильмов не нужно. А еще, глядя на него, Миша представлял: что будет, если прикоснуться? К его руке, к теплым волосам, к щеке с маленьким шрамом на ней? А прикасалась ли к нему Вика или какая-нибудь другая девчонка? Что она испытывала, трогая его? На этих мыслях Миша старался унять фантазию, ведь так думать о друзьях, это слишком откровенно. Но он думал.       И во сне Олег приснился именно в таком свете, с прикосновениями, пусть без каких-либо чётких образов. Проснулся Миша от того, что жарко, но не как от температуры, а так, что нужно поскорее привести дыхание в порядок, плеснуть в лицо холодной воды, или… Миша посмотрел на брата. Тот спал, отвернув голову в свою правую сторону. И Миша тихо, гораздо осторожнее, чем это вообще иногда бывало, опустил ладонь к шортам.

***

      — Миш? Миша, ты спишь? Так часто дышишь и сердце колотится быстро… — Гошин хриплый голос слышался сквозь мелкие пульсирующие удары в висках.       Миша спрятал руку под подушку и медленно открыл глаза. Нависшее сверху красное лицо брата, кусающего губы, вызвало рассеянную усмешку.       — Для тебя — сплю.       Гоша открыл рот, чтобы что-то сказать, но Миша отвернул лицо, накрыв голову одеялом. Вчерашний вечер навалился так, что теперь в висках стучало отнюдь не приятно. Шея ныла в том месте, где брат сжимал пальцы, и, когда им двоим всё-таки пришлось вместе встать и пойти умываться, он обнаружил там проступившие синяки.       Всё так же не разговаривая с братом, он намотал на шею шарф: логично, вчера же больными в кровати валялись. Но прежде, чем могли прозвучать какие-то вопросы, хлопнула дверь в дом. Дед, чьи руки были перемазаны в чем-то красном, принялся суетливо рыться по столовой и кухне, бормоча себе под нос:       — Это ж надо, а! Во люди! Что ж ты делать с ними будешь?       — Что случилось, дед? — первым среагировал Гоша.       — Да вот, — дед поднял мешок, из которого торчали неподвижные куриные ноги. — Курицу дохлую нам подкинули, нашептали над ней небось! Так еще и забор кровью перемазали, пишут там…       — Что пишут-то?       — Ай! Неважно это. Оттирать пойду, вот что.       — Помочь, может? — предложил Миша, через окно взглянув на испорченный забор.       — Не нужно, — вместо деда ответила появившаяся в дверях кухни бабушка. — Совсем они совесть потеряли, ой не к добру всё это. Вы садитесь. Лучше уже, помог отварчик мой?       Гоша кивнул, а Миша неопределенно пожал плечами. О том, что должен чувствовать себя больным, он успел забыть еще вчера. Но бабушка поставила перед ними еще по чашке горького варева.       — Вот что, внучата. Подумали мы с дедом и решили в город вас отправить, домой. Небезопасно вам здесь, мало ли, что этим недалеким еще в головы их придет. А так, к своему дню рождения дома с родителями будете. Папке вашему я уже позвонила — завтра утром обещает забрать.       — Как — забрать? Насовсем? — Мишина рука дернулась, опрокидывая отвар. — Но… но это же всё какие-то слухи и суеверия! Папа… точно сказал, что приедет?       — Точно, Мишенька, — бабушка не стала ругать, лишь взяла тряпку, быстро вытирая столешницу. — Мы с дедом и рады бы, чтоб вы у нас еще погостили — всю жизнь ведь вас не видели, и сколько еще не увидим — кто знает. Но с того раза они не успокоились, а мы не можем допустить, чтобы с вами что-то случилось.       Миша не слушал и не слышал, что еще они говорили. Уехать в Питер насовсем. Это значит — не увидеться с Олегом больше… никогда? Олег сам сказал — им лучше не встречаться, но, в то же время заявил, что скучает.       Миша стиснул в пальцах край скатерти, и тот поехал вниз, пока брат не остановил резким хлопком ладони по ней. Как бабушка ушла на кухню, он не видел, как вернулся дед, хлопнув стопку водки, — тоже. Даже не отреагировал, когда Гоша потянул его из-за стола. Просить остаться не имеет смысла, если отец уже собрался ехать за ними. Да и — зачем? Их в Зайцево боятся и ненавидят, а Олег отказался общаться. Уехать и встретить свои шестнадцать, как обычно, дома в окружении одних лишь родителей — самый верный вариант. Но, стоя на улице, Миша давился свежим летним воздухом, смотря в небо, яркое и голубое, как будто уже завтра его отберут и останется только серое питерское.       — Ты о нем думаешь? — от слепящих глаза солнечных лучей отвлек голос Гоши.       Миша опустил голову, видя перед собой множество бликов. Сказать бы: «это не твое дело!», не разговаривать и дальше. Но разве это когда-то помогало?       — Я хочу хотя бы попрощаться.       Гоша сжал губы, а его более тяжелое дыхание обдало Мишину щеку.       — Просто попрощаться! Мы всё равно уедем завтра!       — И ты больше не увидишь его, и писать ему не смей.       Миша зажмурился на секунду и кивнул.       — Набери клубники. Ты так и не завтракал, хоть ягод поешь, — настоял Гоша, и он, склонившись к клубничной поляне с ним, нарвал ее быстро и не глядя.       А стоило вернуться в дом, Миша схватился за телефон, набирая смс: «Олег! Мы завтра уезжаем обратно в Питер, больше не вернемся. Я очень хочу с тобой попрощаться. Приходи в десять к нашей калитке, которая на речку выходит».       Олег не ответил, и под вечер Миша, так ничего не съев, прятал холодные подрагивающие руки под толстовку. Несколько раз он хватал телефон, когда тот вибрировал. Но один раз это звонила мама: сказала, что очень ждет их, и спросила, какой еды и подарков сыновьям хочется на день рождения. Миша отдал трубку брату. А второй раз это оказалась очередная реклама по смс.       — С чего ты взял, что ему это нужно? Он ведь даже не соизволил тебе ответить, — Гоша ежился, кутаясь в теплую кофту: ночь выдалась неожиданно холодной.       Они стояли у дальней калитки, как и обещано: в десять. Уже даже на пятнадцать минут дольше. И минуты для Миши тянулись так долго, что он даже на улице слышал отсчет секундной стрелки часов. Олега нигде видно не было.