Неправильные "хочу"

      Миша смотрел в окно, наблюдая, как над Питером стягиваются серые дождевые тучи. Душно и липко, мало воздуха. Он коротко выдохнул и повернулся к Гоше, читающему книгу.       — Зачем мы это всё делаем? В чем смысл? — тихо спросил Миша.       Гоша поднял на него глаза, нахмурив темные брови.       — Что ты имеешь в виду?       — Всё это. — Миша обвел рукой комнату, переполненные книжные полки и аккуратный стол. — Чтение, учеба, умные фильмы, даже музыка… Для чего нам это? Оно кажется таким… бессмысленным.       — Ты просто хандришь, бросай это, — отозвался Гоша, снова опуская взгляд на страницы.       Миша уловил нотки напряжения в его голосе. А вдруг Гоша тоже сомневается, вдруг старается жить по привычке? В момент стало раздражать это окно с неизменным видом, эта книга в руках брата. Миша потянул их в сторону кровати, чувствуя напряжение в груди от Гошиного промедления. Но все же брат последовал за ним, нехотя, но рухнув вместе на спину.       Гоша не любил бездействие — оно не приносило пользы, он говорил. А Миша смотрел в потолок, белый, пустой. Ничто не напоминало о Зайцево, но мысли яркими картинками вертелись в голове.       — Думаешь, он знал? — наконец спросил Миша.       Гоша напрягся. Оба знали, кто такой «он».       — Знал что? — уклончиво отозвался Гоша.       — О том, что собирались устроить для нас деревенские на реке.       Миша повернул голову, смотря на профиль брата, но Гоша поджал губы, и те дернулись в уголках.       — Я не знаю, — ответил наконец брат. — Зачем говорить об этом сейчас?       — Для меня это важно, — сказал Миша, снова уставившись в потолок. — Он наш друг. А мы так сразу поверили, что он заодно с ними…       Гоша всплеснул рукой и шлепнул ею по покрывалу.       — А почему нет? Я не знаю, Миша! Я больше ничего не знаю, хватит.       Он отвернулся, и повисло молчание. Да, Гоше тоже тяжело, но Миша не мог перестать думать об Олеге, задаваясь вопросом, не сделал ли он поспешных выводов? А, может, он просто безнадежный дурак, который надеется не пойми на что? Готовый поверить этим голубым глазам, появись хоть один намек на их невиновность?       Однако раздражение брата он чувствовал кожей. Голос Гоши, когда он снова заговорил, звучал холодно и резко, заставив Мишу вздрогнуть.       — Нам не должно быть дела до этого Олега. Он остался в Зайцево, Миша, в прошлом, — твердо сказал Гоша. — Наша жизнь здесь, в Питере. Наша настоящая жизнь. Для таких, как мы, других вариантов нет. Не думал же ты в самом деле, что кто-то, кроме мамы и папы, по-настоящему примет нас?       Миша почувствовал укол вины за то, что расстроил брата, заставил злиться, но как отключить эти мысли? Ведь голову отключить невозможно.       — Обещай мне, Миша. Больше никаких разговоров об Олеге, — потребовал Гоша, его тон не допускал возражения.       Миша всё смотрел вверх, как будто там мог быть ответ, как будто он мог помочь похоронить чувства, которые Гоша пытался запретить.       — Хорошо, — в итоге пробормотал он, хотя сам не особенно понимал, с чем соглашается. Ведь, уже произнося это слово, Миша знал, что такое обещание ему будет трудно сдержать.       — Так будет лучше, поверь. А со временем и сам забудешь. — Гоша легко сжал пальцы брата своими, но Миша не тронул их в ответ, все еще глядя в потолок.

***

      Уже не первую ночь подряд Мише спалось плохо. За окнами белые ночи, и их с братом комната становилась сумрачно–серой. Накатывал лишь беспокойный сон, наполненный обрывками образов… тех самых, о которых днем он изо всех сил старался не думать. Ведь Гоша прав — это всё уже прошло и никогда не вернется, а их мир здесь, в знакомой с детства почти неизменной комнате, на общей кровати.       Улыбки, яркий голос и искренний смех Олега пробивался урывками. Во сне он протягивал раскрытую ладонь, зовя за собой.       — Не бойся, я не дам тебе упасть… — его голос отдался эхом, разбегающимся по пустой ночной поляне. Миша пытался протянуть руку в ответ, но не мог пошевелиться.       — Олег, подожди… я хочу с тобой… Олег! — пробормотал он во сне, имя вырвалось, как вздох.       Образ дернулся, стал серым, а затем раздался слишком реальный призывный голос:       — Миша! Проснись! — резкий толчок в плечо, и Миша распахнул глаза. Несколько мгновений он не понимал, где находится и почему. Почему Гоша смотрит на него так разочарованно и даже зло?       — Перестань произносить его имя, — прошипел брат. — Ты обещал.       — Прости, — пробормотал Миша, протирая глаза. — Я не специально, это был всего лишь сон…       — Тогда гони его прочь даже из снов, — буркнул Гоша и отвернулся, уставившись в другую сторону.       Между ними повисло тяжелое молчание, наполненное хаотичными невысказанными мыслями. Миша чувствовал, как прерывисто дышит Гоша — он всегда так дышал, когда злился или нервничал.       Но ведь всё случилось само по себе… и ощущение, что Олег стоял вот совсем рядом, оно не спешило уходить, как бы за это ни мучил стыд. Сердце Гоши колотилось одновременно с его собственным, нервно, испуганно, разочарованно — не надо даже класть ладонь, и так чувствовалось. Но в ночной питерской серости Мише казалось, он непривычно один и попал в некий вакуум, из которого нет выхода.

***

      Прошла неделя, в которой Миша попытался погрузиться в привычную рутину. Он слушал, как Гоша читал вслух книги, смотрел выбранные братом фильмы и пытался делать задания по учебе, ведь отец считал, что летние каникулы даны для закрепления уроков.       Но всё это происходило на автомате, в его участии не осталось никакого интереса, как будто дела, прежде объединявшие братьев не только физически, но и духовно, утратили значимость.       К тому же появилось еще кое–что. То, за что Миша винил себя и свое неправильное воспаленное воображение. Гоша. Он как будто искал еще большей близости между ними. Такой, которой не наблюдалось прежде.       Его пальцы касались Мишиных, когда они перелистывали страницы общей книги, задерживались на щеке брата, убирая невидимую пылинку, и пробегали по его волосам под предлогом поправки выбившейся пряди.       — Все в порядке? — спрашивал Гоша, его голос звучал мягко и, в то же время, настороженно.       Казалось, заглядывая в глаза, он искал в Мишиных чего–то еще, чего–то, чего Миша не мог понять.       — В порядке, — отвечал Миша, испытывая необъяснимый озноб. Прикосновение брата, которое должно было быть знакомым с детства, теперь вызвало неприятное тепло в его груди. Странное противоречие: руки Гоши являлись постоянным атрибутом его жизни, но теперь они ощущались чужими, слишком… настойчивыми, что ли?       — Ты уверен? Ты молчал весь фильм, — настаивал Гоша, с тем самым напряжением в голосе, от которого становилось неуютно.       — Да, — отвечал Миша, выдерживая взгляд близнеца лишь несколько секунд, а затем отводя свой. — Просто устал.       Миша чувствовал себя виноватым, что отстраняется от привязанности брата. В конце концов, они всегда были гораздо ближе, чем большинство братьев. А он думал не то и не о том, и чувствовал себя за это предателем.       — Давай еще раз пройдемся по сочинениям, — предложил Гоша, доставая с полки учебник по литературе. — Поможет тебе сосредоточиться.       — А… да, давай, — согласился Миша, придав своему тону энтузиазм. Но когда Гоша положил руку ему на плечо, разворачивая к столу, Миша не мог не вздрогнуть: рука легла тяжело, напоминая скорее кандалы, чем жест братской поддержки.       — Не беспокойся ни о чем, Миша, — тихо сказал Гоша, проводя большим пальцем по его шее и тут же поясняя: — след от ручки… я его стер.       — Все в порядке, — едва слышно солгал Миша. Ему самому хотелось верить в это — верить, что его беспокойство беспочвенное, что он просто неблагодарен за любовь, которая всегда естественно существовала между ними.       Пальцы Гоши замерли на коже Миши, темные глаза смотрели внимательно, будто вопрошающе: ты забыл? А можно? Миша попытался отогнать это ощущение, и немного склонил голову в другую сторону, молчаливо сообщая — хватит.       — О, вот что вспомнил! — вдруг сказал Гоша с ноткой натянутой веселости в голосе. — Мы ведь так и не обменялись подарками на день рождения.       Прежде чем Миша успел ответить, Гоша полез в свою правую тумбочку у кровати и вытащил предмет, завернутый в хрупкую бирюзовую бумагу. Он сам развернул упаковку на глазах брата — ведь правой рукой всё удобнее делать, — и показались часы с тонким кожаным ремешком. Цифры дорого поблескивали серебристым металлом, резко контрастируя с черным циферблатом и ремешком.       — Дай руку, — попросил Гоша, застегивая часы на запястье брата. Его пальцы задержались, коснувшись бьющегося пульса, и Миша почувствовал, как его сердце участилось. Как будто Гоша вкладывал в это нечто странное, большее, чем просто подарок, и как на это реагировать, Миша не понимал, вновь ловя ощущение вины и отстраненности.       — Спасибо, — пробормотал он, не отрывая глаз от часов, не решаясь встретиться с Гошей взглядом. Часы, несомненно, красивые, тонкая работа, жест брата искренний. Но когда Миша смотрел на часы? Когда носил ремешки на запястьях? Стыдно, мерзко от себя, но почему–то в этот момент часы неуловимо напомнили, что они всегда, каждую секунду неразрывно вместе.       Миша смотрел на них, смотрел, как стрелки завершили уже два полных круга, пока момент не нарушил голос брата:       — Твоя очередь, — подсказал Гоша с ноткой предвкушения в голосе, от которой Миша поспешно поднял на него глаза и кивнул.       — А, точно! Мой подарок, я ведь сказал тогда, там… что он дома… — сбивчиво пробормотал Миша, потянувшись к тумбочке на своей стороне кровати.       Его пальцы пробирались сквозь всякую всячину, которую они спешно вытащили из чемодана, отправляя обратно. Подарок брату должен лежать где–то здесь. Но, найдя его, Миша случайно зацепился взглядом за нелепый бумажный пакет с нарисованными цветами: тот самый, который вручил им Олег в день рождения.       При виде него перехватило дыхание, накрыло воспоминанием, как Олег, смущаясь и, едва не краснея, протягивал эту аляповатую сумку с красными шелковыми ручками.       Гоша не видел, ему не хватало каких–нибудь десяти сантиметров, чтобы заглянуть в тумбу брата, но Миша не осмеливался посмотреть, что в сумке: они ведь договорились не вспоминать, не говорить, не думать… Миша столько раз пообещал этого не делать, и сейчас боялся, что его выдаст стук собственного сердца. Дрогнувшей рукой он достал спрятанные под вещами компакт-диски — коллекция фильмов по романам Стивена Кинга. Гоша любил его творчество — безопасный выбор, ведь к подаркам брат, как бы ни скрывал, относился достаточно требовательно.       — С днем рождения, — произнес Миша, протягивая диски Гоше, и тот принял их, одобрительно кивнув.       — Кинг… офигенно, — заметил он, рассматривая названия на обложках. — Выглядит как крутая подборка.       — Надеюсь, тебе понравится, — ответил Миша, пытаясь говорить непринужденно и не думать о не открытом пакете в тумбочке.       — Посмотрим сегодня? — предложил Гоша, откладывая диски в сторону. — После сочинений.       — Конечно, — согласился Миша, выдавив улыбку.       Но когда он вернулся к ожидавшим их тетрадям, его мысли расплывались, уносились далеко, туда, где зеленая листва, маленькие дома и небо яркое, как те голубые глаза, о которых никак не получалось забыть. Зачем бы Олегу делать подарок тем, кого он презирает?

***

      Когда стемнело, и уже второй поставленный фильм из коллекции закончился, Миша неподвижно лежал рядом с Гошей, вслушиваясь в его ровное глубокое дыхание, чувствуя, как опускается и поднимается его грудь. В висках стучало от молчаливого, но запретного любопытства. Он ведь обещал…       А сам, убедившись, что брат уснул, осторожным движением руки потянулся к тумбочке, нащупывая бумажный пакет. Сумев коснуться его кончиками пальцев, он с трудом подцепил шелковую ручку. Та несколько раз выскальзывала, и сердце ускоряло бой вместе с Гошиным.       Но в итоге сумка оказалась извлечена. Миша заглянул внутрь и обнаружил пару аккуратно свернутых наушников. А под ними виднелась записка, написанная неровным, почти дрожащим почерком: «Я знаю, что ты любишь музыку».       Миша услышал голос Олега в этих простых словах, увидел, как быстро, лохматя собственные волосы свободной рукой, он писал это, прикладывая к подарку.       Рядом с наушниками лежал второй предмет — подарок Гоше. Аккуратно сложенный постер группы «Ария» ждал внимания. Он закусил губу, касаясь кончика плаката пальцами. А вдруг всё должно было быть не так? Не так, как получилось на реке?       Миша не успел додумать эту мысль — Гоша зашевелился и тут же повернул голову к нему, открывая глаза.       — Что это? Что ты… делаешь? — его голос прозвучал резко, разрушая ночную тишину.       — Ничего, — заикаясь, пробормотал Миша, пытаясь быстро спрятать сумку, но оказалось уже поздно: Гоша выхватил ее из его рук, и во взгляде вспыхнуло узнавание.       — Олег, — выплюнул он это имя, словно ругательство, и отбросил сумку на пол со своей стороны.       — Пожалуйста, Гош…! — начал Миша, но Гоша его перебил.       — Посмотри на меня! — потребовал Гоша, поворачивая лицо Миши к своему. — Думаешь о нем! Представляешь! Ты хоть понимаешь, насколько это отвратительно? Думать о подобном с парнем!       Миша смотрел на брата распахнутыми глазами, чувствуя, будто иголками покалывает всё тело, когда Гоша приблизил свое лицо вплотную.       — Понимаю… я не думаю, я…       — Ты врешь.       — Нет, я не…       — Тогда поцелуй меня, — настаивал Гоша, его дыхание обжигало кожу Миши. — Сделай это, и ты поймешь.       — Гош…       — Давай. Целуй, раз тебе не дают покоя такие мысли, я тебе помогу понять, что правильно, а что нет.       Миша рвано выдохнул и коротко коснулся своими губами губ брата. Больше похоже на пустое, почти случайное столкновение, чем на поцелуй. Миша зажмурился — он никогда не целовался, и представлял себе это… не так. Гоша подался навстречу, неумело вжавшись в его губы своими. Секунда, другая, а затем Миша отвернул голову, чувствуя, как в груди ненормально колотится сердце.       — Это было действительно мерзко, — прошептал он, сам не зная, что в этом всем вызвало такую острую неприязнь. Это ведь брат, его близнец, его самый родной человек! И это всё неправильно… или неправильный он сам, раз довел до такого?       Остаток серой не темнеющей ночи прошел в тишине. Чувствуя неровное сердцебиение друг друга, близнецы смотрели каждый в свою сторону и молчали, делая вид, что спят.

***

      Утреннее солнце просачивалось сквозь шторы, заливая кухню теплым светом, пока Миша и Гоша молча сидели за завтраком. Они не говорили о том, что случилось ночью, да и вообще о чем–либо, храня непривычную и тяжелую для обоих тишину.       — Все в порядке, мальчики? — спросила мама обеспокоенным голосом, ставя перед ними тарелку с сырниками.       — Да, мам, — пробормотали они оба почти в унисон, избегая ее испытующего взгляда.       Они принялись за еду, но аппетит не шел, а всегда сладкие сырники ощущались безвкусными.       Мама уже приоткрыла рот, чтобы сказать или спросить еще что–то, но зазвонил телефон, и ей пришлось отвлечься. Она всегда считала невежливым разговаривать по телефону за столом, потому вышла из кухни, оставляя близнецов наедине. Тишина в этот момент чувствовалась почти осязаемой, давящей.       Гоша открыл рот, чтобы что-то сказать, но Миша оказался быстрее:       — Я хочу разделиться, — едва слышно произнес он.       Он не сводил глаз с почти нетронутой еды перед собой, не в силах встретиться взглядом с Гошей.       Вилка Гоши стукнулась о тарелку, и этот звук звонким эхом отозвался в большой тихой кухне. Время, казалось, растянулось, единственный звук — далекий голос матери, смешивающийся со слабым шумом города снаружи.       Наконец, спустя, казалось, целую вечность, Гоша совсем тихо прошептал:       — Хорошо, — это прозвучало глухо и смиренно, глаз на брата он не поднял. — Я согласен.