Неправильные "хочу"

      Стерильный запах больницы смешивался с затаенной тревогой, которая цеплялась за стены маленькой палаты. Гоша и Миша сидели на койке в ожидании операции, которая разделит их одну на двоих жизнь на привычное «до» и незнакомое «после».       Мама едва сдерживала слезы, уголки ее рта дрожали, когда она пыталась сквозь волнение улыбнуться сыновьям. Она заключила их обоих в объятия так крепко, словно пыталась уберечь, задержать мгновения от пугающего и уже неизбежного.       – Я вас так люблю, — горячо прошептала она им в волосы, и ее голос дрожал от беспокойства.       Фраза «Я люблю вас» – простая мелодия из трех слов, она повторялась мамой на протяжении всей их жизни, но сегодня она звучала, как нечто очень важное.       Отец за спиной мамы стоял почти неподвижно, сохраняя видимое спокойствие, но его брови хмурились, образуя нервные морщины на лбу. Он шагнул к близнецам и обнял их, стараясь вложить в этот жест уверенность и для них тоже, но Миша чувствовал дрожь в его руках.       Мама поцеловала обоих в щеки, и, прежде, чем ее глаза стали совсем влажными, отец вывел ее из палаты. Пора. Но с уходом родителей осталась слишком неспокойная пустота, наполненную мягким гулом больницы. Миша повернулся к Гоше, ловя в больших карих глазах отражение своих страхов.       – Гош, — тихо начал Миша, нервно куснув свою губу, — прости меня, пожалуйста. Я не должен был настаивать… не должен был заставлять тебя соглашаться на операцию…       Губы Гоши приоткрылись, и с них сорвался судорожный вздох.       – Ты прав. Так будет лучше, — сказал он, но его голос был хриплым, как будто севшим. Гоша посмотрел в глаза брата пару секунд, а затем резко отвернулся, будто не в силах смотреть на него.       Миша же, напротив, не мог отвести глаз от профиля брата, отчетливо видя, как в знакомых чертах проступил напряженный страх. Обычно сдержанный Гоша сейчас выглядел неуверенным ребенком, его руки, обычно твердые и решительные, теребили край стерильной больничной простыни, сжимая ее то и дело слишком сильно.       – Гош… ты… правда так думаешь? — осторожно спросил Миша, сам не зная зачем. Вдруг брат скажет что–то такое, что поможет ему поверить, что это решение разделиться, оно действительно верное для них обоих.       – Да, — коротко ответил Гоша, легко поведя плечом. Жест получился нервным, а голос скрытно дрожал.          В этот момент Миша почувствовал укол вины острее любого скальпеля. Он всю жизнь следовал за Гошей, за его словами, мыслями, желаниями. Он всегда считал, что лучше согласиться, чем спорить. Но именно он настоял на этом опасном и страшном поступке, просто поставив Гошу перед фактом.       Пока они сидели молча, часы на стене отсчитывали секунды, каждая на шаг ближе к неизведанному. Миша осторожно протянул руку и нашел ладонь Гоши. Брат имел полное право оттолкнуть, как это сделал недавно он сам, но Гоша аккуратно сжал его пальцы. Миша прижался к виску брата головой, и Гоша тоже склонил свою. Отсчитывались последние минуты, когда они являлись одним целым.       Дверь в палату распахнулась, и вошел доктор Павлов с теплой, но как будто бы торжественной улыбкой.       — Пришло время, — сказал он мягким, и одновременно твердым тоном.       Миша судорожно сглотнул, чувствуя тяжесть того, что должно было произойти. Когда их везли на каталке по больничным коридорам, холод, казалось, проникал под кожу, в самые кости. Стерильные белые стены казались слишком узкими, и Миша не мог избавиться от ощущения, что они с братом – объект пристального внимания, просто материал, эксперимент.       Когда их подвезли к операционной, Гоша сжал руку Миши сам, что было молчаливым свидетельством их общего беспокойства. Над головами зажглись яркие огни, слепя глаза и заставляя расставленные инструменты засверкать зловещим блеском. Сердце в их пока еще соединенной груди забилось с ненормальной скоростью.       – Расслабьтесь, ребята, — велел доктор Павлов, готовя анестезию. – Всё будет хорошо.       Он надел кислородные маски на лица обоих близнецов. Миша пытался выровнять дыхание, сосредотачиваясь на ритмичном подъеме и опускании груди, но осознание того, что скоро он больше не будет чувствовать сердцебиение Гоши вместе со своим, заставило его откровенно задрожать от страха. Может быть, еще не поздно сказать: «нет, стойте! Не надо!»? Нет, это просто паника. А как же тогда страшно Гоше, который этого совсем не хотел? Ведь не хотел же!       Но анестезия уже начала действовать, веки Миши отяжелели. Он боролся с обволакивающей темнотой, именно сейчас это почему–то показалось отчаянно важным: еще раз взглянуть на Гошу, заговорить с ним, попытаться успокоить…       — Я тебя люблю, — услышал он справа тихий голос Гоши, и его прохладные пальцы крепко сжали Мишины.       — Я тоже… люблю тебя, — прошептал Миша в ответ, и стало темно.

***

      Глаза Миши медленно раскрылись, и первое, что он увидел – стерильный белый потолок. Слуха коснулся ровный сигнал кардиомонитора. Некоторое время он лежал неподвижно, туман анестезии застилал разум, а затем он ощутил, что его тело – неполное, более легкое… неправильное.       Он повернул голову вправо в поисках знакомой фигуры Гоши рядом с собой, но не увидел ничего, кроме абсолютной пустой больничной палаты. Половина кровати, которая всегда была занята его братом, теперь превратилась просто в холодное пространство простыней.       – Гоша? – хрипло позвал он, но – никого, никакого ответа. Просто пустое пространство.       И в этот момент паника накрыла с головой, лишая воздуха.       – Гоша! – Он попытался подняться, но боль пронзила грудь, приковав обратно к кровати.       Руки инстинктивно потянулись к бинтам, туго опоясывающим грудную клетку. Без продолжения, без привычной кожи и бьющегося одновременно со своим сердца брата.       – Гоша! – На этот раз крик раздался громче, наполненный испугом, который колотился, казалось, во всем его теперь неполноценном теле.        Шаги эхом разнеслись по коридору, становясь все громче, пока не ворвались в комнату.       – Тише, Миша, тише, — затараторил доктор Павлов, подбегая к его постели в сопровождении медсестры. – Тебе нужно лежать… попытайся успокоиться. С тобой всё хорошо. Операция прошла успешно.       – Где Гоша? Что с ним? — потребовал Миша, переводя взгляд с одного лица на другое: оба расплывались, оба слишком близко. А он слишком один с ними.       Медсестра покачала головой, а врач молчал несколько мгновений, ставших невыносимо тяжелыми.       – Что с Гошей?!       – Он… жив. Сейчас он в палате интенсивной терапии. Ему нужно немного больше времени…         – Мне нужно к нему! – воскликнул Миша, судорожно вдыхая воздух, пока по телу проходилась судорожная дрожь от напряжения. – Пожалуйста, мне нужно его увидеть!       – Сейчас к нему нельзя. А тебе необходимо лежать, – доктор Павлов придержал его за плечо, оставляя лежать на постели.       Мысль о том, что брат один борется за свою жизнь за закрытыми дверями, казалась Мише невыносимой. На глаза навернулись слезы, которые он не мог сдержать, и они дорожками побежали по бледным щекам.       – Он же… с ним… всё будет хорошо?       – Мы делаем для него все, что можем. И тебе тоже нужно набираться сил.       Таблетки, капельница… Миша не обращал внимания на суету вокруг. Он смотрел на невыносимо пустое пространство рядом с собой.       – Пожалуйста, только живи, Гош, — шептал он, пока его сознание медленно погружалось в спасительный сейчас сон.

***

      — Миша, мой дорогой мальчик, — голос мамы дрожал, пока она гладила сына по волосам. А вокруг белые стены, и каждый удар сердца – как будто лишь наполовину. За прошедшие сутки Миша так и не решился повернуться как–то иначе, чем это было с Гошей. – Такое счастье, что ты в порядке… мы так переживаем за вас… – тараторила она, сидя на краю постели. Старалась выглядеть уверенной, но ее лицо выглядело бледным и осунувшимся.       – Все не так, мам, — шепотом отозвался Миша.       Отец стоял рядом, молчаливый, спокойный, но тоже бледный. Врачи, наверняка, сказали родителям больше, чем ему.       – Что с Гошей? Вы же знаете? Скажите!       – Твой брат сильный, — тихо заговорил отец тихим, но твердым голосом. – Он выкарабкается. Мы все должны в это верить.       Мише хотелось верить, цепляться за их слова, но неполное пространство справа от него пугающе напоминало о новой реальности. Той, в которой он один, и всё лишь по вине своего ужасного эгоизма.

***

      Наступившая новая ночь вызвала новое беспокойство. Туман от наркоза рассеялся, и в голове Миши билось только одно – увидеть Гошу, убедиться, что он жив, да хотя бы просто увидеть его, несмотря на запреты врачей!       Несмотря на тупую боль в груди, на бинты, на которых проступали капли крови от заживающей раны, Миша скинул ноги с кровати. Неловко, качаясь, как будто ему не хватает опоры.       — Я должен тебя увидеть, — пробормотал он, нетвердыми шагами выходя из палаты и прижимаясь к холодной стене.       Перед ним простирался больничный коридор, с ночным светом, пустой, и оттого выглядящий зловеще. Шаги давались с трудом, Мишу штормило из стороны в сторону, и всё казалось, что он вот-вот упадет. Цепляясь за стены и балансируя, он словно заново учился ходить. Споткнувшись на повороте, Миша привычно попытался опереться о брата, но ладонь нашла только воздух.       – Это чудо, что он вообще не умер на операционном столе… врачи говорят, что шансы… – приглушенные голоса медсестер донеслись до его ушей и он замер за углом, вслушиваясь. Но они уже удалялись и расслышать больше не представлялось возможным.       Он последовал за ними, на звук их шагов и голосов. И они привели к слегка приоткрытой двери, за которой тихо раздается только гул приборов. Миша спрятался за углом, стараясь не дышать громко, пока ноги ныли после непривычного способа передвижения, а медсестры делали свое дело. Каждая минута тянулась очень долго, будто бы они решили поселиться там. Но, наконец, шаги приблизились обратно к двери, и показались женские силуэты в белых халатах.       Миша зажмурился, вжавшись в стенку, боясь быть обнаруженным. Но – повезло. Он двинулся к двери, но на самом пороге замер – сердце болезненно ударилось о ребра. Увидеть брата безжизненным, в проводах – страшно. И за этот страх тут же уколол стыд.       — Гоша, — прошептал Миша, подходя к постели брата. Он лежал среди переплетения трубок и проводов бледный, неподвижный, но живой. – Прости меня… или… или не прощай. Только, пожалуйста, выживи, – пробормотал Миша, находя его ладонь своей и сжимая пальцы. Те оказались холодными, а Мишины дрожали, к глазам подступили жгучие слезы. – Ты мне нужен… маме, папе… очень нужен. Пожалуйста, Гоша… – шептал он, не вытирая покатившихся слез, пока на бездушном мониторе рядом отражался слабый ритм сердцебиения брата, и бледно–голубой свет отбрасывал на лицо Гоши призрачные тени. Миша протянул руку, проводя пальцами по его щеке, убирая их. Но тени по–прежнему подчеркивали застывшие черты.       Гоша никак не реагировал, и Миша теперь не мог почувствовать его сердце вместе со своим. Оно находилось до дрожи далеко.       – Не оставляй нас… я буду рядом, что бы ни случилось.       Вдруг дверь скрипнула, и вошла медсестра с удивленным и взволнованным выражением лица. Ее глаза расширились при виде пациента, которому нельзя вставать с постели.       — Тебе нельзя здесь находиться, — мягко, но настойчиво упрекнула она, подходя к Мише.       – Но я должен… должен быть рядом с ним! — хрипло воскликнул Миша, не отпуская его руки. – Он мой брат… он как я… а если он придет в себя и будет здесь один? Это страшно… он же придет в себя?       Медсестра смягчилась, ее взгляд метался между близнецами.       – Твой брат борется, – сказала она, утешительно улыбнувшись. – И прямо сейчас тебе тоже нужно подумать о своем состоянии. Твое тело в огромном стрессе, ему необходим отдых.       Как бы Миша не старался стоять ровно, держаться так, как будто он в порядке, его действительно знобило и трясло, грудь болела, словно по ней многократно били, а сил после его похода по коридорам совсем не осталось. Он коротко кивнул и неохотно позволил медсестре отвести его обратно в палату. Когда он лег на кровать, незнакомое одиночество рядом нахлынуло снова, а, стоило закрыть глаза, он видел безжизненное тело Гоши и слышал писк аппарата рядом. А вдруг этот писк станет ровным?..       На следующий день Миша снова пробрался в палату брата, который так же не приходил в себя. Держа Гошу за руку, он пытался говорить с ним, вспоминая общие моменты и осторожно рисуя картины будущего. И так, пока снова не пришла медсестра. И на следующий день, и еще через один. Как бы ни настаивали врачи на постельном режиме и неподвижности, Миша не мог иначе, не мог не быть рядом.

***

      Утренний свет лился сквозь щели в больничных занавесках, отбрасывая блики на стены палаты. Миша лежал на кровати, его перевязанная грудь поднималась и опускалась при каждом поверхностном вздохе. Врачи говорили, что выздоровление шло бы быстрее, если бы он так не переживал о Гоше, но все его мысли так или иначе возвращались к брату. Зачем ему эта нормальная полноценная жизнь, если ради нее Гоше пришлось пожертвовать своей?       Дверь скрипнула, и, ожидая очередного визита медсестры или доктора Павлова, Миша медленно повернул голову. И тут сердце дрогнуло. В ярком утреннем свете он увидел знакомую фигуру — высокую, стройную, с копной светлых волос, нерешительно мнущуюся у двери.       – Олег? – неуверенно, будто это все не на самом деле, прошептал Миша, кое–как приподнявшись на локте.       Вид Олега вызвал поток эмоций, которые он не мог распутать – смесь радости и, вместе с тем, страха, чувства вины и трепета в ноющей груди.       — Привет, Миш, — тихо сказал Олег, несколькими осторожными шагами приближаясь к изголовью больничной кровати.       От его взгляда становилось тепло, словно вместе с ним в холодную стерильную палату вошел кусочек лета.       Миша всматривался в лицо Олега, пытаясь понять причины его пребывания здесь.       – Что ты здесь делаешь? — спросил он, сам себя едва слыша.       Олег глубоко вздохнул, его руки явно не находили себе применения, и он сжал спинку кровати.       — Я… я приехал, потому что мне нужно было увидеть тебя.       Он сделал паузу, тяжело сглотнув.       – Мне жаль, что произошло в Зайцево. Я… я не знал, что планировали ребята. Я думал… я надеялся, что они примут тебя и Гошу. Они так говорили…       В палате повисло молчание, неловкое, напряженное.       – Это… это ничего… уже неважно… но я рад, что ты не был с ними заодно…       – Я… вот, привез тебе… из Зайцево… вишни нарвал, черника еще… – пробормотал Олег, потирая нос и доставая из рюкзака пакеты со свежими ягодами.       – Спасибо, – Миша коротко взглянул на угощения, а затем на свою руку, правую, лежащую там, где должен был быть брат. – Гоша… – едва слышно произнес он, – он не… операция прошла плохо… для него… мы не знаем, будет ли он…       — Знаю, — мягко перебил Олег, протягивая руку, чтобы коснуться руки Миши. – Мне очень жаль. Честно. Я не могу себе представить, как это должно быть тяжело для тебя. Я очень надеюсь, что он поправится.       Миша поднял голову и встретился с серьезным взглядом Олега. В нем была искренность, которая находила отклик в нем, пробуждая чувства, неправильные, от которых только вред.       – Зачем ты действительно приехал, Олег? — спросил Миша, немного отодвинув свои пальцы по белой простыне, но не решаясь убрать их окончательно.       – Потому что я скучал по тебе, — признался Олег, его голос дрожал, как Миша еще никогда прежде не слышал. – Я думал о тебе каждый день с тех пор, как всё это случилось… я пытался дозвониться, прийти… но вы уехали, а бабушка ваша сказала «не лезь»…       – Спасибо, что приехал… что помнишь… — прошептал Миша, позволив себе на мгновение просто почувствовать тепло от первой любви, доверие и благодарность за искренность.       Миша чувствовал взгляд Олега, как будто ожидающий продолжения или ответа, но он не мог заставить себя столкнуться с голубыми глазами.       — Я переживаю о тебе, — тихо произнес Олег, не убирая своей ладони от дрогнувших пальцев Миши. – Больше, чем я когда-либо переживал о ком-либо, потому что ты… ты мне нравишься…       Миша замер, у него перехватило дыхание. Признание повисло между ними в воздухе палаты, пропитанной запахом лекарств. Ему хотелось ответить, рассказать Олегу, как много значит его присутствие, особенно сейчас, когда всё так шатко и страшно. Но слова его подвели; комок встал в горле, подавляя всякое подобие ответа.       В эти секунды Мишиного колебания Олег наклонился ближе, осторожно, незнакомо нежно положил ладонь на его щеку. А затем его губы встретились с Мишиными в поцелуе, который был одновременно импульсивным и нежным — порывистое выражение чувств, стирающее все слова.       От этого прикосновения по всему телу Миши пробежала дрожь, отзываясь глубоко в его груди. Это те ощущения, которых он никогда не знал – сладкий, опьяняющий прилив, что–то настолько же запретное, насколько желанное. Но удовольствие от поцелуя быстро сменилось волной самобичевания. Как он мог наслаждаться такой близостью с Олегом, в то время как Гоша, насильно отделенная часть его самого, боролся за жизнь всего в нескольких палатах отсюда?       Отняв ладонь и упершись в плечо Олега, Миша оттолкнул его назад, заставляя себя посмотреть в расширившиеся голубые глаза.       — Не надо. Не делай так. Тебе… не следовало приезжать, — пробормотал он, чувствуя, как жгутся глаза.         — Прости меня, — сбивчиво забормотал Олег, кусая губы. – Я не хотел… не хотел тебя оскорбить или…       – Это неважно. Всё неважно! Эта операция… ты… я не должен был! Я должен быть рядом с Гошей, а не… не так! — перебил Миша, его голос прозвучал резко и поспешно. – Пожалуйста, просто уходи…       Олег кивнул, его лицо побледнело, но он не стал спорить. Он попытался удержать взгляд Миши, но тот отвернулся, беззвучно прошептав еще одно: «уходи».         Дверь в палату мягко захлопнулась, оставляя внутри пустоту и легкий запах ягод.