Неправильные "хочу"

      Пальцы Миши замерли над клавишами из слоновой кости, резко контрастировавшими с темным деревом фортепиано. Инструмент, к которому не прикасались годами, неожиданно вызвал у него интерес.       — Мама, — тихо позвал он. – Покажешь мне, как играть?       Миша помнил, как в раннем детстве она, сидя здесь, пела им с братом простые мелодии, но давно оставила это. Она посмотрела на сына и, отвлекшись от книги, приблизилась. На лице ее отражались усталость и беспокойство. С тех пор, как Мишу выписали из больницы, а Гоша все еще лежал под капельницами, она плохо спала и не находила себе места. Но, конечно, старалась не подавать вида.       – Конечно, дорогой, — мама нежно улыбнулась и села рядом с ним у пианино.       Осторожными легкими движениями она привела руки сына в нужное положение, демонстрируя основные аккорды. Миша внимательно следил за каждым ее движением, запоминая.       – Вот так, — сказала она, нажимая на клавиши, чтобы получить гармоничный звук. – Теперь ты попробуй.       Ноты, которые Миша извлекал из фортепиано, смотря в старую мамину тетрадь, поначалу звучали неуверенно, коряво и нестройно, но с каждым днём музыка стала течь всё естественнее, заполняя тишину, витающую в квартире без Гоши. Мелодии стали утешением, спасением от беспокойства, которое безжалостно грызло сердце.       После каждого посещения больницы он возвращался к клавишам, выплескивая эмоции в уже более сложных произведениях.       – Это тебе помогает? — спрашивала мама, наблюдая за ним с порога и грея руки о чашку чая, пока за окном уже начали желтеть листья.       – Да, — отвечал Миша, его пальцы не отрывались от инструмента. – Это помогает забыться... на время.       Она подошла, проводя ладонью по полированной поверхности пианино, и собиралась уже что-то сказать, но ее опередил зазвонивший телефон, перебивая мелодию, которую играл Миша. Мама вздрогнула, задержав пальцы над аппаратом, и негромко ответила:       – Алло? Да, я мать Георгия... О, Боже мой!..       Сердце Миши подпрыгнуло к горлу, он на несколько мгновений перестал дышать, а затем увидел, как к бледному маминому лицу прилила краска, а губы растянулись в радостной улыбке.       – Гоша пришёл в себя, — прошептала она Мише, и на её глаза навернулись слёзы.       В одно мгновение тяжесть, заполнявшая грудь Миши, рухнула, и он подорвался на ноги. Пошатнувшись, он заключил маму в объятья, и она ласково погладила его по волосам, второй рукой вытирая слезы.       Отец приехал с работы сразу же и меньше чем через час они уже шли по больничным коридорам, спеша к Гоше.         – Всё будет хорошо, — заверил отец, крепко положив ладонь Мише на плечо, когда тот замедлил у порога палаты.       – Я верю. Главное, что он вернулся к нам, — ответил Миша с взволнованной улыбкой.       Отец толкнул дверь в палату, и та распахнулась, впуская их в залитое белым светом помещение. Миша, сам не зная почему, на секунду зажмурился, а затем шагнул внутрь.       Гоша выглядел бледно, под глазами залегли темные тени, щеки впали. Но он пришел в себя и смотрел на родных своими большими карими глазами, осознавая происходящее.       Миша встретился с ним взглядом, шагнул вперед и осторожно протянул руку, касаясь кончиками пальцев руки брата. В течение долгого момента они просто смотрели друг на друга, но затем, как будто Гоше было невыносимо это прикосновение, он медленно убрал ладонь.       – Гош, — прошептал Миша дрожащим от волнения голосом. Он подался вперед, бережно обнимая своего близнеца сквозь толпу капельниц и проводов. – Мне так не хватало тебя...       Но Гоша лежал неподвижно, никак не реагируя на объятия и глядя мимо брата. Родители подошли ближе, засыпали Гошу обеспокоенными вопросами.       – Как ты себя чувствуешь, сынок? — спросила мать, гладя его по прохладным щекам, по плечам, волосам.       – Я в порядке, мама, буду в порядке… — ответил Гоша тихим, но ясным голосом,  а взгляд, обращенный к родителям, показался Мише более мягким, чем тот, которым брат смотрел на него.       – Скоро мы заберем тебя домой, — добавил отец твердым и уверенным голосом.       – Да, папа, — Гоша коротко улыбнулся в ответ.       Миша наблюдал за ними, чувствуя укол вины, обостренный холодностью Гоши. Он отступил назад, сердце его болезненно билось в груди. Гоша имел право злиться, но от его холодности становилось пусто, почти страшно. Стоя у кровати брата, живого, пришедшего в сознание, он чувствовал, как ему не хватает Гоши прямо сейчас.       – Гоша? – Миша снова тихо позвал брата. – Я всё понимаю. Прости...       Но Гоша лишь отвернулся, глядя в окно, где вечернее солнце отбрасывало длинные тени на комнату. Слова, ушедшие в тишину, говорили громче любых ответов.

***

      Миша считал дни до выписки Гоши со смесью ожидания и тревоги, постоянно занимая себя музыкой, но от волнения она мало помогала. Он представлял себе, как брат вернется домой, как они постепенно и аккуратно, но восстановят свою связь. Как они снова смогут быть самыми близкими братьями, но при этом отдельными людьми, не связанными общим телом. Возможно, здесь, в их общей комнате Гоша сможет успокоиться и снова открыться.       И вот этот день настал: Гоша вернулся домой. Его тело еще было слабым, и ему не хватало сил, чтобы учиться ходить заново, поэтому порог родной квартиры он пересек на инвалидном кресле. Он не сидел прямо, а горбился, устремив взгляд в пол.       – Давай я помогу тебе лечь, — мягко предложил Миша, отбирая у отца управление каталкой, и увозя брата в их комнату.       – Я могу сделать это сам, — хрипло отозвался Гоша, его голос прозвучал резко, и это застало Мишу врасплох.       Независимость брата всегда вызывала гордость за него, но теперь она воспринималась как упрек, как категоричное: «отойди!».       – Пожалуйста, Гош, — сказал Миша почти шепотом, — я просто хочу помочь.       Гоша сделал вид, что не услышал его и попытался подняться с инвалидной коляски сам. Но его ноги задрожали и подвели, и он рухнул на пол с грохотом, задев край прикроватной тумбочки. Миша вздрогнул всем телом и бросился к брату, быстро и испуганно придерживая его, глядя на бинты на груди, которые оба всё еще носили.       – Ты как? Ударился? Гош…       – Убери руки. Ты хотел жить свою жизнь – так живи! – Гоша горько сплюнул кровь с треснувшей губы, лежа на холодном полу и прерывисто дыша. – Не притворяйся, что ты заботишься обо мне!       От обвинения Миша замер, как от удара. Слова тяжело повисли в воздухе, ставшем тягучим и густым.       На шум прибежали родители, обеспокоенные, суетливые. Отец тут же поднял Гошу с пола и уложил на постель, а взгляд мамы растерянно метался между сыновьями.       – Миша… сынок, что случилось?       – Ничего, я просто упал, – отозвался Гоша. – Оставьте меня.       Миша отступил назад, его руки дрожали, а в голове метался вихрь вины и смятения. Он наблюдал, как грудь Гоши поднималась и опускалась с каждым трудным вздохом. Прежде он всегда ощущал это и собственным телом, а теперь в полной мере отстраненность брата и его злую беспомощность.       — Прости меня, Гош, — пробормотал Миша.       Но тот закрыл глаза и не отвечал, мелко дрожа под одеялом, которым его ласково укрыла мама.       – Идем, сынок. Ему… нужно время, – тихо проговорила она, увлекая Мишу прочь из комнаты.       Гостиную уже покрыл вечерний сумрак, и сейчас она казалась слишком тихой, без привычных разговоров родителей и близнецов. Мама опустилась на диван, сложив слегка подрагивающие ладони, тусклый свет лег на ее усталое лицо.       – Миша, — позвала она тихим и мягким голосом. – Гоше… нужно время. Он научится… ему просто сложно… он ведь никогда не представлял, как это, — отдельно от тебя. Это… это как переродиться в мире, который знаком и одновременно совершенно новый.       Миша кивнул, кусая губы и в этот момент остро чувствуя, как сердце в одиночку бьется о грудную клетку. Он сам испытывал растерянность от того, что двигается один, что практически заново научился ходить, прямо, а не полубоком, и он пытался понять брата, но горечь и волнение не отступали. Говорить сейчас не получалось – слова просто не давались, и он молча сел рядом с мамой, склонив голову к ее коленям, а она ласково гладила его по волосам.       В комнату Миша вернулся к ночи. Их с Гошей спальня, привычная с раннего детства, оборудованная для сиамских близнецов: общий стол, кушетки вместо стульев, и кровать тоже общая. На нее сейчас проливался лунный свет, освещая силуэт Гоши. Брат лежал, отвернувшись, он то ли спал, то ли делал вид. Миша осторожно лег рядом, стараясь не потревожить его. Но невольно придвинулся ближе.              – Гош, — чуть слышно прошептал Миша. Он протянул руку, кончики пальцев коснулись плеча брата. – Я скучал по тебе… и сейчас скучаю.       – Хочу спать. – Гоша отозвался резко, с колючей категоричностью. – Просто спи.       – Хорошо, — ответил Миша, тихо кусая свою губу до тупой боли. Он убрал руку, опустив на простынь, и уставился на потолок, где тени играли в проникающем с улицы свете. В комнате, где они жили как одно целое, Миша теперь лежал рядом со своим братом, как будто он стал чужим, но ведь неправда! Кто может быть более родными, чем они двое? Он гадал, сколько ночей пройдет, прежде чем пропасть между ними сократится, и сократится ли. Или же Гоша никогда уже его не простит?       Следующие несколько дней Гоша по–прежнему отгораживался ото всех. Его общение с их родителями состояло из кратких разговоров, быстрых кивков и вялых улыбок, но взгляд оставался отсутствующим и тусклым. Миша наблюдал издали, следуя словам мамы о том, что нужно дать ему время, и резким требованиям Гоши не лезть к нему. Каждый раз, когда Миша предлагал заботу, Гоша отказывался вежливо, но твердо, и принимал ее только от родителей.       – Позволь мне помочь, - тихо попросил Миша однажды днём, когда Гоша пытался выровнять свою инвалидную коляску с кроватью, но тот только мотнул головой.       – Я сам, — настаивал брат, хотя его щеки покраснели от усилий.       От его отстраненности Миша ощущал свою беспомощность, не решаясь настаивать и нарушать границу, которую провел Гоша.       Он вышел из комнаты, споткнувшись по пути от все еще сопутствующей неловкости. И попытался успокоиться за фортепиано в гостиной. Клавиши ощущались прохладными под его пальцами, а, может, это ему самому было слишком холодно в последнее время.       Пока мелодии заполнили пространство, мысли Миши перенеслись в Зайцево. Он вспомнил свежесть деревенского воздуха, нежный шелест листьев и то, как неожиданно Олег приехал к нему в больницу, как признался в симпатии, как взволнованно поцеловал.       Воспоминание об этом жгло губы своим откровением и чувством абсолютной неправильности. А еще… это был тот момент, который Миша, будучи соединенным с братом, даже не решался представлять. Эту мысль он пытался отвергнуть, ведь она уже граничила с предательством по отношению к Гоше. Мало того, что именно Миша настоял на операции, движимый желанием жить раздельно, так еще и делал то, что брат считал мерзостью, пока Гоша боролся за жизнь.       – Прости меня, Гош, — прошептал он в пустую комнату, и слова растворились в меланхолии музыки. – Прости меня…       Задумавшись, Миша не уловил скрипа каталки, пока тот не оказался совсем близко. Он обернулся, а с порога за ним наблюдал Гоша — молчаливый, неподвижный, глаза темные и холодные, а под ними тени.       – Ты хорошо играешь, — прокомментировал Гоша ровным голосом, лишенным тепла.       – Спасибо, — ответил Миша, и на его губах мелькнула осторожная улыбка. – Мне приятно, что ты так думаешь.       Но Гоша не спешил продолжить разговор, просто сидя в инвалидном кресле. Между ними повисла тишина, и она казалась Мише осязаемой и наэлектризованной. Его пальцы замерли над клавишами, а затем тихо скользнули по ним. Он повернулся к брату, ловя его взгляд и ощущая, как ноет заживающий шрам на груди.       – Гош, — он мягко нарушил молчание, — хочешь, я тебя тоже научу играть? Это… помогает прогнать плохие мысли.       На мгновение Гоша помедлил, а затем подкатил инвалидное кресло поближе к пианино. В его движениях сквозила тяжесть, скованность, как будто, оставшись без близнеца, он вместо свободы передвижений утратил ее еще сильнее. Миша смотрел на него с осторожной надеждой, чувствуя нервные мурашки, бегающие по спине.       Гоша позволил Мише взять свои ладони и провести ими по клавишам. С легким совместным нажатием по комнате разнесся аккорд — звук, который был больше, чем просто смесью нот; это была хрупкая связь, пробный шаг к примирению.       Но момент прошёл так же быстро, как и наступил, и Гоша убрал руки, втягиваясь обратно в скорлупу, которую он построил вокруг себя. Когда он отодвинулся, инвалидная коляска заскрипела, что резко контрастировало с музыкой, только что наполнявшей комнату.       – Ты так быстро научился, — сказал Гоша голосом, пронизанным горечью. В нем звучал упрек, напоминание о том, что Миша нашел что-то отдельное, без него, и это случилось очень скоро. – О чем ты думаешь, когда играешь?       – Когда играю, — медленно заговорил Миша, — я думаю о… обо всем… о нас, о родителях, о мире за стенами...       – И о чём ещё? – Гоша упорствовал, его взгляд был пронзительным.       – О... о будущем, — слова прозвучали осторожно, почти шепотом. Неудобная неоднозначная правда выскользнула наружу прежде, чем ее получилось сдержать.       О будущем. Будущее, в котором появилось много неизвестных путей. Слишком много. Смогут ли близнецы вновь стать самыми близкими друг для друга. Смогут ли найти счастье, даже если по отдельности. Будущее, в которое страшно заглядывать, но оно так или иначе наступит.       – Гош, – сказал Миша, осторожно протягивая руку, - может быть, мы...       Но Гоша отвернулся, давая понять, что не хочет слушать. Миша задержался взглядом на клавишах, проводя кончиком пальца по маленькой трещине в одной из них, когда тишину нарушил голос Гоши, тихий, но с ноткой обвинения.       – Ты же о нем думаешь. Об Олеге.       Миша поднял голову от пианино, встречаясь со взглядом брата. Он открыл рот, чтобы ответить, но Гоша продолжал, не слушая его.       – Конечно, думаешь, — продолжал Гоша, его тон был сухим и небрежным. – Я знаю, что он приезжал в больницу после операции.       Воздух между ними наполнился напряжением. Миша почувствовал холодное скручивание в животе, как будто его застали за чем–то запрещенным.       – Откуда? – тихо спросил он.       – Так это правда? – Гоша усмехнулся, отвернувшись, чтобы скрыть болезненное выражение, мелькнувшее на его лице. – А ты хотел скрыть? Медсестры болтали.       – Нет, не хотел… это неважно, Гош…       – Почему же неважно?       – Я его прогнал.       Глаза Гоши вернулись к нему, внимательные и пронзительные.       –  О, да ладно? Что ж так? Ты ведь так этого хотел! – его бледные губы скривились, а в ответе слышался сарказм, пропитанный обидой в каждом слове.       – Из-за тебя! – отрывисто воскликнул Миша. – Потому что я волновался за тебя! Потому что я виноват перед тобой и не хотел еще больше… потому что ты посчитаешь это предательством!       Гоша молча смотрел на него несколько секунд, будто обдумывая каждое сгоряча сказанное братом слово. А затем выражение его лица стало еще жестче, а губы сжались в тонкую линию.       – Мне не нужны твои жертвы, — резко заявил он, и у Миши перехватило дыхание.       Он всем существом хотел помириться, хотел прощения, хотел просто обнять брата. Но, смотря в самые родные на свете глаза, не знал, как к нему подступиться: Гоша всё воспринимал враждебно, намеренно отталкивал от себя.       – Гош… я правда…       – Прекрати. Не хочу слушать оправдания, это звучит жалко.       – А что ты хочешь слушать, Гоша? Что ты хочешь от меня услышать? – голос Миши дрогнул, он нервно кусал губы, пока брат сидел в каталке, кривой и неподвижный, и неотрывно буравил его взглядом. – Я знаю, что виноват перед тобой… Гош… тебе ведь очень тяжело сейчас. Неужели ты совсем не хочешь помириться?        – Смысл? – голос Гоши оставался непреклонным.       – Мы ведь братья, роднее и ближе любых других. И тогда, перед операцией, ты согласился, сказал, что…       – Что люблю тебя. Всё так. Но думаешь, я не вижу? Того, как твое лицо морщится от страдания каждый раз, когда упоминается его имя? Это вызывает у меня отвращение.       Гоша запнулся, его дыхание стало прерывистым.       – И эта музыка, которой ты так увлекся, меня бесит, – прозвучало резко, и, как подтверждение, он ударил по клавишам, пронзая напряженную атмосферу комнаты громкими нескладными нотами.       Миша вздрогнул, как от пощечины. Категоричность в тоне Гоши жестко разбивала иллюзии о их примирении, о том, что они по–прежнему ближе всех друг другу.       – Хватит, Гоша, — прошептал Миша больше себе, чем своему близнецу. – Пожалуйста, хватит. Я устал. От твоих обвинений устал.       Его грудь сжалась, отдаваясь ноющей болью в свежем шраме. Сейчас казалось, что пропасть между ними увеличивается с каждым словом, а правильных вовсе не подобрать и ничего уже не починить.        – Ты мне дорог, — продолжал Миша, слова звучали хрипло и болезненно. — Безумно дорог, Гош…       Но Гоша, скрестив руки на своем таком же шраме, как у него, смотрел все так же тяжело.       – Ты страдаешь по этому педику, и я не могу смотреть на твое лицо. Мерзко, – произнес он. – Я люблю тебя, но ты противен мне.       Это отразилось колючей физической болью. В горле Миши встал ком, и он с трудом его проглотил. Глаза Гоши, в которых когда–то отражались его собственные, теперь излучали чужое холодное отвращение.       – Тогда не буду тебя напрягать, – пробормотал Миша и, поднявшись, двинулся к выходу из комнаты.       Ему нужно было дышать, вырваться из удушающей атмосферы ревности и обиды. В квартире, в той, что с детства родная и знакомая, он больше не мог оставаться. Здесь всё о них с Гошей, и Миша пытался задавить все свои иные мысли и эмоции чувством вины. Но это не помогало, никому из них. Хотелось закричать, но здесь нельзя, заплакать – но посыпались бы вопросы.       Миша мягко хлопнул входной дверью и, хоть и спотыкаясь, неуклюже, но без остановки спустился вниз, во двор. Вечерний воздух ударил ему в лицо, по–осеннему холодный и промозглый.       Уже стемнело. А свет фонарей выглядел холодным, под ним вилась морось. Миша просто пошел вперед, без цели. Он никогда не бывал на улицах родного Питера один, еще и в такое время. Но в ушах все еще звенели холодные слова Гоши, и он, один раз обернувшись на дом, побрёл дальше.