Неправильные "хочу"

      Миша разлепил глаза, чувствуя небрежный толчок в плечо. На щеку приземлились холодные капли дождя, и он смутно увидел источник беспокойства: над ним навис мужчина, от которого резко тянуло спиртным. Глаза пьяницы, остекленевшие и расфокусированные, блуждали, рукой он резко оперся рукой на спинку скамейки, на которой лежал Миша.       — Эй, пацан… одолжишь немного мелочи? — промямлил он, протягивая дрожащую ладонь.       От неожиданности Миша быстро порылся в кармане и вытащил несколько скомканных купюр, вкладывая их в ожидающую руку.       – В–вот… я п–пойду, – забормотал он и, неуклюже отодвинувшись по лавке, поспешно поднялся и устремился прочь. Куда идет и где вообще находится, Миша не представлял.       Ночной воздух окутывал густой прохладой, ароматом мокрой от дождя земли вперемешку с бензином. Миша огляделся вокруг, пораженный внезапным осознанием того, что он один посреди ночного города. А вокруг незнакомая ночная жизнь и редкие силуэты незнакомцев, мелькающих в янтарном свете уличных фонарей.       Он ускорил шаг, избегая людей, то и дело наступая в лужи, в которых, расплываясь, отражались огни города. Каждый прохожий казался надвигающейся угрозой, и, когда в его сторону с нахальным видом двинулась группа шумных парней в спортивках, Миша нырнул в темную арку подворотни, прижавшись спиной к холодной стене.       Его грудь вздымалась, шрам, скрытый под рубашкой, казался тяжелым и ныл. Будь они с Гошей по-прежнему одним целым, их бы просто так не оставили без внимания. Но будь Гоша рядом, было бы спокойнее. Только он уже никогда не будет, а на первый план в сознании Миши робко всплыло другое имя.       – Олег, — прошептал Миша, и его лицо, его улыбка стали для него спасательным кругом в собственной тревоге.       Именно теплый взгляд Олега, воспоминания о нем, несмотря на стыд, успокаивали. Хотелось просто оказаться рядом с ним, увидеть его, услышать… слово «прикоснуться» Миша не решался произнести даже про себя.

***

      Поезд ехал почти пустой, ритмичный стук колес по рельсам звучал колыбельной, которая не могла успокоить хаотичные мысли. Миша сам не верил, что смог добраться до метро, а оттуда до вокзала, купить билет на свои карманные деньги. Оставалось лишь не пропустить крошечную станцию «Зайцево».       Он прижался лбом к прохладному оконному стеклу, наблюдая, как пейзаж растекается серыми и коричневыми пятнами в темноте — тоскливой палитрой осени в Ленинградской области.       Миша ехал к Олегу, каким безумием бы это ни выглядело. Но как вести себя с ним, после того как сам оттолкнул? Воспоминание о губах Олега, неуверенно прикасавшихся к его собственным, наполнило грудь болезненным сожалением. Миша позволил своей вине, обвинениям Гоши разорвать то, что могло сложиться совсем иначе. Как быть теперь? Он ехал в Зайцево, но не знал, хватит ли у него смелости… да нет же! Должно хватить! Ведь, как бы он ни запрещал себе думать, Олег никогда за эти месяцы не покидал его мыслей и чувств.       — Прости меня, Олеж, — прошептал он, закрыв глаза. А открыв их, увидел в темном окне лишь свое отражение, которое размывалось ручейками дождя, стекавшими по стеклу. – Я испугался тогда…

***

      Поезд подъехал к станции Зайцево, и Миша задержал дыхание, собираясь с силой и храбростью. Он совершенно не был уверен в том, что поступает правильно.       На платформу вышел только он, оказавшись среди высоких сосен, во влажной предрассветной тишине. Ветер пробирался под одежду, кусал за лицо. Он плотнее закутался в тонкую куртку, дрожа от утренней прохлады, пронесшейся по пустынной платформе.       Вдруг в мыслях возникли образы родителей. Они, должно быть, уже нарисовали себе худшие сценарии его необъяснимого отсутствия. Еще бы! Ушел один поздно вечером! Укол стыда скрутил живот; Миша должен дать им знать, что он в порядке. Нужно идти к бабушке, позвонить им.       Он пошел вперед, невольно осматриваясь по деревне, летние воспоминания о которой контрастировали с осенней реальностью. Узкие тропинки, по которым они украдкой пробирались с Гошей и Олегом, теперь казались другими — менее трудными и длинными.       В ближайших домах показались местные жители, начинавшие свой день: кормили кур, свиней, открывали ворота для коров, отправляющихся на пастбища. Миша невольно старался держаться ближе к деревьям и кустам, чтобы спрятаться от их взглядов, но те, кто оборачивался, не задерживались на нем ни испуганно, ни заинтересованно.       – Доброго утра, молодежь, — пробурчал старичок, тянущий свою козу на привязи.       Напротив старушка-соседка подняла морщинистую руку в мимолетном приветствии.       – Доброе утро вам, — ответил Миша, осторожно сложив улыбку обоим соседям. Их лица казались смутно знакомыми. Они приходили к бабушкиному дому, когда местные требовали выставить близнецов из деревни.       Двигаясь дальше, он отмечал знакомые места: старую автошколу с облупившейся краской, извилистый берег реки, про который они с Гошей спорили, стоит ли тут купаться, заброшенную мельницу, где с Олегом спасали котят. И, наконец, бабушкин холм, увенчанный ее скромным деревянным домом, на отшибе от всей деревни. Ведьмины внуки – невольно отозвалось в памяти, и история семьи, от которой так открещивались родители, строя свою успешную жизнь в северной столице.       Гоша остался там, и, как бы странно ни звучало, Мише не хватало его даже сейчас, даже с той целью, с которой он приехал. Если бы только Гоша не закрывался, если бы понял… но все эти надежды разбивались о холодный взгляд брата. Простыми извинениями не преодолеть ту пропасть, что расползалась между ними, и от этого горько и страшно. Но Миша продолжал идти вперед, к холму.        И вот впереди бабушкин дом, затененный старой склонившейся ивой. Он поддел пострадавший в день прихода местных крючок на калитке и, толкнув ее, открыл. Петли знакомо скрипнули, открывая путь к порогу. Он замешкался на несколько секунд и, глубоко вдохнув, поднял руку и постучал в покрытую трещинами дверь. Звук эхом разнесся в утренней тишине, а затем раздался резкий, намеренно устрашающий и грубый голос деда Бориса:       – Кого там черти носят?!       – Дед, это я... Миша, - крикнул он, и показалось, что прозвучало слишком жалобно.       Несколько секунд, возня с замками, и дверь приоткрылась. Голова деда показалась в проеме. Он нахлобучил на седую макушку свою клетчатую кепку и подслеповато прищурился. Затем в глазах старика расцвело узнавание, а следом удивление, которое тут же переросло в радость.       – Миша? Внучок! Ты… и это, как его… один!.. — воскликнул дед неожиданно дрогнувшим голосом. Он вышел на порог и сжал Мишу в крепких объятиях, окутывая знакомым запах табака и зерна. – Валя! Валентина, иди сюда! Смотри, кто приехал!       Из-за двери выскочила бабушка, ее белая ночная рубашка путалась в сухих лодыжках, а острые черты лица смягчились, когда она увидела Мишу. На секунду она замерла, охнула, и, не говоря ни слова, заключила внука в свои неожиданно нежные объятия.       – Ох какой стал! Ты посмотри! — пробормотала она, отстраняясь, чтобы внимательно рассмотреть его, узловатыми пальцами торопливо убирая волосы с его лба. – Мы не ожидали, что ты…       – Я знаю, бабушка, прости, что так явился.        Миша чувствовал, как жар приливает к его щекам, смущенный тем беспокойством, которое он вызвал.       – Ну что ты, что ты! Это неважно! Родненький ты наш… ох как же! Как же братец... — оживленно сказала она, а затем мотнула головой, отказываясь от дальнейших слов.  – Ты же голодный! Проходи скорее! Борис, стул тащи: внука как следует накормить надо! После дороги, ночью… бледный какой!       Бабушка суетилась над завтраком, цокая языком и гоняя деда по всему участку. Миша оказался в вихре полюбившегося ему простого тепла. Оно разбавляло холодное молчаливое напряжение, ставшее нормой в последнее время, заставляло устало, но улыбнуться.       — Могу я… могу позвонить? Маме, папе… — спросил Миша, как только первоначальное волнение улеглось. – Они, наверняка, беспокоятся.       – Звони, да… конечно, звони, внучек, — ответил дед, и Миша двинулся в небольшой коридор между комнатами, где на вязаной салфетке стоял телефон с круглым циферблатом.       Миша набрал знакомый номер, и с волнением слушал каждый долгий гудок. Ответила мама, голос был глухим от почти осязаемой тревоги.       – Мама, это Миша. Я в Зайцево, — быстро сказал он, не желая продлевать ее беспокойство.       – В Зайцево? Ах, Миша… — ее голос дрогнул, и он услышал, как она всхлипнула. — С тобой все в порядке?       – Да, мама, со мной все в порядке. Пожалуйста, не волнуйся. Мне просто нужно немного времени, — поспешно произнес он. Но слова казались недостаточными, чтобы передать собственное смятение и успокоить ее.       – Как же тебя туда занесло? Мы с папой приедем…       – Нет. Пожалуйста, не приезжайте за мной. Я позвоню позже.       Он повесил трубку прежде, чем она успела ответить: это сейчас совершенно не нужно. Стыд отступил не полностью, но больше он ничего не мог бы сказать сейчас. Потому он выдохнул, прижимая тяжелую трубку к аппарату, и вернулся в проходную столовую.       Дед посмотрел на него внимательно и кивнул на табурет рядом.       – Давай, садись, — скомандовал он.       – Ешь давай. — Бабушка разложила на потертом деревянном столе тарелки с хлебом, овощами, домашним сыром и солеными огурцами.       Миша слегка улыбнулся и сел за стол. Дед присоединился к нему, бросая косые взгляды то на него в целом, то на его грудь.       Миша без особого аппетита ковырял еду вилкой. Знакомые ароматы навевали воспоминания о прошедшем лете, о смехе и ссорах с Гошей, о времени, когда все еще не изменилось. И о том, когда изменилось бесповоротно.       – Бабка права, тебе есть нужно… худющий, вон, как Кащей, — сказал дед, нервно хохотнув и глянув на кухню, где скрылась бабушка.       – Извините, что я так внезапно, — пробормотал Миша, чувствуя тяжесть беспокойства бабушки и дедушки. – Мне нужно… мне просто нужно быть здесь.       Старик кивнул, нехарактерно мягко похлопав Мишу по руке.       – Тебе всегда здесь рады, Михаил. Это и твой дом.       – Даже если я без предупреждения? – пробормотал Миша с осторожной улыбкой.       – Это значит, место для тебя особенное, — усмехнулся дед, хотя в глазах его по-прежнему был оттенок беспокойства. — Скажи... а Гоша? — начал он, коротко кашляя и заминаясь в словах. – Нам–то только сказали, мол, операция. Разделили, значится… ага... а брат-то чего?       – Ему труднее, – воткнув вилку в огурец, коротко пробормотал Миша, глядя на край стола.       – Живой, стало быть? Ох слава богу! А чего он, как?..       Руки Миши дрогнули, тарелка слегка зазвенела от еще неуклюжих движений правой рукой, ведь за шестнадцать лет он привык есть левой. В горле у него сжалось, но, прежде чем пришлось ответить, резкий голос бабушки закончил их разговор:       – Хватит, Борис, — упрекнула она, пристально глядя на Мишу, что красноречиво говорило о ее невысказанном понимании. – Ему нужен отдых, а не твои расспросы.       Она повернулась к Мише и слегка смягчилась.       – Пойдем, я приготовила травяной чай. Выпьешь, хоть краски к лицу вернутся.       Невольно благодарный за вмешательство, Миша последовал за бабушкой во внутренние комнаты дома, пропитанные запахом мелиссы и зверобоя. Он наблюдал, как она налила дымящуюся жидкость в чашку, твердыми уверенными движениями, несмотря на узловатость длинных пальцев.       – Вот. Пей, — приказала она, передавая ему кружку. Ее взгляд задержался на его лице, наверняка, отмечая бледность и тени под глазами.        Миша взял чай и отпил, чувствуя, как тепло разливается по груди, успокаивая поселившуюся там тупую боль.       – Спасибо, бабуль, — пробормотал он, не отнимая край чашки от губ.       – Давай приляг, час еще ранний совсем, — сказала она, кивнув на дверь.       Дверь той самой комнаты, которую он еще этим летом делил с Гошей. Переступив порог, Миша отметил, что комната не изменилась. Кровати все еще стояли сдвинутые вместе, как и тогда, когда они с Гошей спали тут. Все казалось неизменным, но, в то же время, изменилось необратимо.       Миша сел на свою сторону кровати, левую, и провел рукой по одеялу, рассеянно обводя узоры. С каждым глотком чая его веки тяжелели, пока он не лег на спину, поддаваясь окутавшей его, как одеяло, усталости. Он не заметил момента, когда его полностью захватил сон.

***

      Когда Миша проснулся, его сбил с толку мягкий свет, проникавший сквозь шторы. На секунду показалось, что сейчас он повернет голову вправо, и там будет Гоша. Но нет. В доме бабушки, на неразобранной кровати, он лежал один. А Гоша в Питере, и их по–прежнему, а то и еще больше после его побега, разделяет пропасть. Он поднялся, аккуратно поправив одеяло, и вышел во внешние комнаты. На кухне хлопотала бабушка. А его по-прежнему ждала цель, ради которой он приехал в Зайцево.       – Я пойду прогуляюсь, — сказал он, избегая ее проницательного взгляда.       Она отложила нож и травы и подошла ближе.       – Зачем ты действительно приехал в Зайцево, Миша? Не по нам же, старикам, так соскучился, чтоб в ночи мчать…       – Просто… просто здесь все началось, – пробормотал он, хотя слова казались глупыми и не внушающими доверия.       Но бабушка медленно кивнула.       – Будь там осторожен, — ответила она, нахмурив брови.       Миша помедлил у двери, разрываясь между желанием кому-нибудь довериться и страхом раскрыть слишком многое.       – Буду, бабуль, – в итоге произнес он, а затем, не в силах больше выдерживать пристальное внимание, вышел на свежий утренний воздух.

***

      Миша спускался по пологому склону, деревенское спокойствие резко контрастировало с суматохой внутри него. Он держал голову опущенной, будто это помогло бы слиться с пейзажем, но, когда он подошел к старой автошколе, у него в животе затянулся узел напряжения. Там, бездельничая у обветренного забора, сидели Оксана, Вовка и Жека.       И сперва они вроде бы не обратили на него внимания, но, когда он почти прошел мимо, послышалось:       – Эй, пацан! Здарова! – они поднялись со старой лавки. – Ты кто такой будешь? — крикнул Жека, покосившись на Мишу с любопытством, граничащим с назойливостью. Его голос резко прорезал утренний воздух и внушил нервозность.       – Привет…       – Откуда ты тут нарисовался? — добавил Вовка, скрестив на груди свои большие руки.       Миша тяжело сглотнул, шрам на груди пульсировал под рубашкой, словно напоминание о том, при каких обстоятельствах они с этими парнями виделись в последний раз.       – Я… ищу своего двоюродного брата, — осторожно солгал он, усилием воли заставляя себя выдерживать их взгляды. – Олег. Не подскажете, где он живет?       – Олег? – Лицо Вовки слегка смягчилось, и он указал на синий дом, приютившийся между двумя березами. – Вон там.       – Спасибо, — пробормотал Миша, поворачиваясь, чтобы уйти. Он надеялся, что его отступление положит конец общению, но вдруг послышалось:       – Подожди, — вмешалась Оксана, шагнув вперед. – Олег никогда не упоминал, что у него есть брат. – Она наклонила голову, с любопытством изучая Мишу. – А ты симпатичный. Не помню тебя, но кажется, что мы где–то встречались.       Холодный страх охватил Мишу, и он заставил себя улыбнуться, пытаясь ничем не выдать себя.       – А… не думаю… я просто приехал к Олегу…       – У которого тебя никогда не видели? – хмыкнул Жека.       – Ну, мы не так уж близки... редко виделись, — пробормотал Миша, и развернулся в сторону синего дома, надеясь, что его прекратят допрашивать.       Но Жека то ли зацепился за слова Оксаны, то ли просто не находил себе занятия. Он шагнул вперед и потребовал:       – Стой, — он дернул Мишу назад, развернув и пристально вглядываясь ему в лицо. – Мне тоже кажется, где-то я тебя видел.       На мгновение воцарилась тишина: глаза Жеки скользили по чертам Миши в поисках чего-то, что могло бы вызвать воспоминание. Миша чувствовал каждый свой удар сердца, пульсирующий даже в ушах.       – Ну так что, мы раньше встречались? — спросил Жека, и в его голосе теперь прозвучала нотка подозрения.       – Нет, не встречались, — ответил Миша почти шепотом. Он попытался осторожно отстраниться, не желая спровоцировать их.       – Тогда откуда ты знаешь Олега? Про брата ж реально не слышал никто… – Жека давил, не отпуская. Его тон звучал обвинительно: очевидно он учуял ложь.       – Слушай, я просто… — Голос Миши дрогнул под тяжестью их взглядов. Вовка шагнул вперед, заламывая ему руку за спину.       – Кажется, он что-то скрывает, — зловеще предположил Жека, с каким-то звериным любопытством переводя взгляд то на Оксану, то на Вовку.       – Отпусти меня, — воскликнул Миша, неуклюже пытаясь дернуться из их рук и мечущимся взглядом ища пути к отступлению.       – Эй, шпана! А ну оставили его в покое! – строгий голос прервал ребят.       К ним быстрым шагом приближался мужчина, уверенно и разгневанно. Парни повернулись к нему, ослабив хватку. Мише этого хватило, чтобы вырваться от них, хотя от шока он замер на расстоянии какого-нибудь полуметра.       – Да дядь Вов, мы ничё такого, – забормотал Жека, с нетипичной неуверенностью в голосе.       – Разошлись. Нечего тут толпой на одного кидаться! Скажу родителям вашим, чтобы высекли как следует! – грозно произнес мужчина и обратился к Мише. — Ты как, в порядке, сынок?       Миша на автомате кивнул, поднимая на него глаза. И замер. Это был тот самый человек, который летом категорично называл его и Гошу «уродами», говоря своему ребенку не смотреть. Теперь, без близнеца рядом, Миша для него превратился в обычного подростка, который вдруг стал заслуживать сострадания. В груди стало неприятно тяжело и больно.       – В порядке, – не встречаясь взглядом с мужчиной, отозвался он и, не дожидаясь ни слова больше, повернулся и поспешил прочь.

***

      Сердце Миши колотилось, когда он подошел к дому Олега. Перед ним маячили покрашенные в зеленый цвет ворота, барьер, который казался одновременно легким и непреодолимым. Дрожащими руками Миша толкнул калитку, металл тихо заскрипел.       Он простоял на узкой дорожке несколько секунд, а как будто бы вечность. Думать – нет времени, нет сил. Он просто пошел вперед и постучал в дверь. Зажмурился на секунду, а та распахнулась. В мягком утреннем сиянии изнутри дома он увидел Олега: его светлые волосы взлохмачены, голубые глаза смотрели растерянно.       – Олег, — прошептал Миша, и это имя прозвучало непривычно ласково.       – Ми... Миша?       Олег запнулся, и на его лице отразилось недоумение. Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга, их взгляды переплетались в молчаливом разговоре, полном замешательства, радости и беспокойства.       – Можно я… пройду? – Голос Миши затих, неспособный сформулировать внятную просьбу.       Олег молча отошел в сторону, коротко кивнув и смотря то на Мишу, то в сторону. Миша вошел в дом, замирая на породе веранды. В секунду показалось, что всё его тело за это время промерзло полностью, и сейчас он чувствовал сотни колючих мурашек.       И в этот момент он искал слова, перебирая разрозненные мысли, проносившиеся в голове, но ни одна из них не казалась достаточно подходящей, чтобы выразить всё правильно.       – Олег, я… — это все, что он успел сказать, прежде чем его голос дрогнул.       Олег молчал. Пространство между ними было наполнено невысказанными вопросами и чувствами, но все это висело в воздухе. Колебания Миши нарушились взглядом в глаза, в которых стояло: непонятно, больно, даже страшно. Он протянул руку, сокращая разрыв, коснулся плеча Олега. Тот не отошел, не отшатнулся. И в следующем порыве Миша сжал Олега в объятиях.       – Я безумно соскучился по тебе… – пробормотал он и поднял голову. Олег немного выше, но его губы оказались совсем близко.       Другого шанса, казалось, больше не будет, и Миша, зажмурившись, импульсивно, наплевав на всё, поцеловал Олега, прижимаясь к его губам своими. Он целовал еще и еще, совершенно неумело, но жарко и искренне. Боясь остановиться и с новым вдохом увидеть реакцию Олега.