Урод.

Холодная сталь шкафчика отозвалась глухим, жующим звуком, приняв на себя удар дверцы. Я захлопнул её с такой силой, что замок щёлкнул, как выстрел, а эхо, сорвавшись, покатилось по пустому бетонному коридору, теряясь среди бесконечных рядов таких же серых дверец. К груди я прижимал не просто учебники, а целый панцирь из переплетённого картона и бесполезной мудрости. Их тяжесть была особой, не физической глыбой, а давящим грузом обещаний. Каждая книга шептала: «Выучи меня и станешь умнее, успешнее, значимее». Ложь. Они были лишь кирпичами в стене между мной и миром, который требовал не знаний, а покорности. Так тупо. Тупее, наверное, только яростно спорить о значимости прав человека в этом муравейнике. Какие такие ещё права? Право тикать в такт гигантским, ржавым шестерням? Право быть аккуратной цифрой в отчёте какого-нибудь чиновника, чья подпись стоит меньше, чем чернила, которыми она выведена? — Эй, Кеннет! — Голос, похожий на звук ножа, скребущего по эмалированной тарелке, ввинтился в основание моего черепа. Всё тело вздрогнуло единым спазмом. Пальцы, против воли, впились в учебники так, что ногти побелели. Воздух застрял в лёгких. Я медленно развернулся. Мускулы лица, противясь, выстроились в подобие нейтральной маски, но я чувствовал, как уголки губ дёргаются, обнажая оскал загнанного в угол зверя. — Картман, — выдавил я, и имя застряло в горле сухим, неприветливым хрипом. Он стоял, перекрыв собой единственный тусклый луч света из окна в конце коридора, превратившись в безликую, аморфную тень с размытыми краями. Но когда он сделал шаг вперёд, свет упал на его лицо, высветив сальный блеск на щеках, мелкие чёрные точки в порах носа и влажный розовый разрез рта. — Не хочешь сегодня подзаработать пару зелёненьких? — Он облизнул губы. Не быстрым движением, а медленным, вязким шлепком толстого языка, который на мгновение задержался в уголке, пробуя собственную кожу на вкус. Мой желудок сделал слабый, тошнотворный кульбит. Отказать? Это не выбор. Это акт самоубийства. Это значило подписать себе приговор на недели вперёд. Травля, публичные издевательства, испорченные вещи. Моя свобода воли была химерой, слабой иллюзией, которую он мог развеять одним щелчком. — Разумеется, — ответил я, и слова прозвучали плоско и безжизненно. Горло сжалось от горечи. Эрик расплылся в ухмылке. Его глаза, маленькие и заплывшие, исчезли в складках влажных век, но из этих тёмнях щёлок блеснул холодный, хищный огонёк. — А если я заплачу тебе побольше, ты перепихнёшься с моим одним… знакомым? — Он сократил дистанцию ещё на шаг. Пространство между нами заполнилось запахами. Едкая смесь пота, дешёвый одеколон с нотками шипра и что-то сладковато-гнилостное, как забродивший фруктовый пунш. Дыхание перехватило. На фоне, в мелькающей толпе, я уловил движение. Мелькнула рыжая, как осенняя листва, макушка. И пара глаз, слишком внимательных, слишком прилипчивых, будто выжженных на мне. Чужие. Наблюдающие. — С каким знакомым? — спросил я, уставившись в точку на его отвратительной, растянутой футболке, где некогда яркий принт расплылся в нечитаемое пятно. — Да один паренёк есть… девственник ещё. Подарок ему на день рождения. Хочу, чтобы ты с ним… покувыркался, — Его рука, пухлая и бледная, неспешно полезла в задний карман джинс, будто демонстрируя неторопливую власть. По спине пробежала холодная, липкая испарина. — Не улавливаю логику. Я тут при чём? Он что, гей? — Ну нет! — Картман фыркнул, и его живот, выпирающий из-под футболки, заколыхался мутной волной. — Ты переоденешься в тёлку, подкатишь, разведёшь, трахнешься, а потом… — Он с хлопком, громким и тупым, ударил ладонью о ладонь. — Потом он узнает, что ты мужик! Вот это будет сюрприз! Охуенный прикол! — Его хохот вырвался наружу булькающим, влажным приступом, похожим на кашель астматика. Он давился им, держась за живот. Я машинально отступил, и холодный металл шкафчика тут же просочился сквозь тонкую ткань свитера, прижавшись к лопаткам. — Не знаю, Эрик. Это… выходит за рамки. — Даже для меня. Даже для моей сломанной морали. — Пятьдесят баксов, — он резко оборвал смех. Всё веселье исчезло с его лица, как будто того и не было. Взгляд стал плоским и тяжёлым. — Наличкой. Сейчас. Пятьдесят. Цифра ударила в виски тяжёлым, густым звоном. Это не деньги. Это отсрочка. Оплата хоть одного счёта из той кипы, что лежала «дома» на столе. Две недели, когда можно не считать каждую копейку на еду. Сердце, предательское, начало биться чаще, отчаянно колотясь в рёбра — У меня… нет женских шмоток, — попытался я выгадать секунды, чтобы мысли пришли в порядок. Голос звучал слабо и глухо. — Я тебе всё предоставлю, — отрезал он, и в его сипящем баске появились сладковатые, ядовитые нотки. — Костюмчик, паричок… А твоей сестрёнке, кстати, новая куртка не помешала бы? Зиму обещают холодной. Но ты же её любишь, да, Кеннет? Заботишься о ней. Внутри всё сжалось в тугой, раскалённый узел. Злость, горькая и беспомощная, подкатила к горлу. Он знал, куда давить. Всегда знал. — Ладно, — выдохнул я, и это был не звук, а последний стон воздуха, выходящего из сплющенной грудной клетки. — Согласен, но за семьдесят. — Шестьдесят, шлюха, и ни центом больше, — парировал он без малейшей задержки, как будто эти цифры уже давно ждали своего часа. Ловким, отточенным движением он сунул мне под воротник свёрнутую в тугую трубку пачку мятых купюр. Бумага была холодной, шершавой и почему-то слегка липкой. — Держи задаток. После уроков, за спортзалом, у забора. Не вздумай слинять. Он развернулся с удивительной для своей массы легкостью и поплыл прочь. Его широкая спина расталкивала встречных школьников, как нос бульдозера. Воздух, который Эрик после себя оставил, казалось, всё ещё был густым, отравленным его дыханием. Я судорожно, слегка трясущимися пальцами, вытащил деньги из-под одежды. Банкноты были действительно липкими. От его потных пальцев? Или это был налёт моего собственного страха? Я засунул их в самый глубокий карман джинс, и они легли туда, как раскалённый кусок металла, готовый прожигать ткань, кожу и всё, что под ней, до самого нутра.

***

Не в силах заставить себя идти на урок, я выскользнул через боковую дверь, которую обычно сторож держал на замке, но сегодня щеколда почему-то не зацепилась. Меня выплюнуло на задний двор школы. Пустырь, утыканный пожухлой травой и ограждённый ржавым забором. Воздух здесь, хоть и пахнущий прелой листвой, был всё же легче того спёртого школьного смрада. Здесь можно было дышать. Или хотя бы пытаться. Я прислонился спиной к шершавой, холодной кирпичной стене котельной. Шероховатости и сколы камня впивались в кожу через одежду, когда я обхватил себя руками, бессознательно пытаясь собрать все воедино, удержать от рассыпания в пыль. Где-то высоко, в сплошной серой вате неба, глухо прогрохотал гром. Не раскатистый и очищающий, а утробный, давящий, будто небесная твердь проседала под невыносимой тяжестью всего этого мира. Баттерс. Имя всплыло само, ясно и болезненно, как внезапно проступивший синяк. Он до ужаса боялся грозы. Прямо сейчас он, наверное, сидит на скучнейшем уроке, стараясь быть невидимым, но каждый новый раскат заставляет его вздрагивать всем телом, сердце колотиться, а пальцы судорожно впиваться в край парты. Он будет терпеть, беспомощный и одинокий в своей иррациональной, но всепоглощающей панике, ждать, когда это кошмарное грохотание кончится. И тогда случилось нечто по-настоящему пугающее. Моё собственное сердце, холодное и сжатое в комок цинизма, отозвалось на эту мысленную картину не привычным презрением к слабости, а чем-то тёплым, острым и колющим. Это была не просто жалость. Это было понимание. Почти физическое ощущение его страха у себя под кожей. И что хуже всего, желание быть рядом. Закрыть собой от этого грохота. Сказать что-то бессмысленное вроде «всё нормально». Я с силой провёл ладонями по лицу, от лба к подбородку, будто пытаясь стереть и эту мысль, и налипшую на ресницы усталость. Запутался. Окончательно и бесповоротно запутался в собственном клубке ощущений. Любой шаг вёл в пропасть. Один путь губил его жизнь, другой мою. Но я ведь всегда, всегда выбирал себя. Стоило ли теперь удивляться вкусу этой грязи на губах? Не пора ли просто смириться? Я оттолкнулся от стены и медленно поплёлся обратно, к каменной пасти школьного входа. Прежде чем шагнуть в темноту подъезда, бросил последний взгляд на небо. Тучи были сплошными, непроглядными. Ни просвета, ни луча. Солнца не было видно. И тепла тоже.

***

Не учебный класс, а именно это место стало сейчас моей исповедальней. Ноги сами, обладая собственным слабым, но упрямым разумом, понесли меня к мужскому туалету в самом дальнем, заброшенном крыле. Туда, где вечно моргала люминесцентная лампа, наполняя пространство тревожным стробоскопическим светом, а замок на одной из кабинок упрямо не закрывался. Здесь редко бывали люди. Здесь можно было ненадолго перестать быть, раствориться в этом убожестве. Может хотя бы сейчас меня перестанут преследовать мысли о блондине? Дверь на тугой, простуженной пружине с противным визгом захлопнулась за мной, отсекая последние звуки жизни из коридора. Меня обволокла знакомая, почти что успокаивающая в своём постоянстве амброзия: хлорка, борющаяся с неизлечимой сыростью, едкая мочевина и приторная сладость апельсинового освежителя, который только подчёркивал всю глубину окружающей гнили. Воздух был тяжёлым, влажным, им трудно было дышать. Я не подошёл к зеркалу сразу. Под веками плясали цифры, что пообещал Эрик. Они горели неоновым огнём, ослепляя. А за ними, как тень, возникало другое изображение: лицо незнакомого парня, того самого «девственника», чей день рождения должен был превратиться в кошмар и калейдоскоп издевательств по прихоти школьного барыги. Рука сама потянулась к карману. Пальцы, будто нащупывая пульс, нашли маленький, шуршащий пакетик с порошком цвета дорожной пыли. Я вытащил его, зажал между указательным и большим пальцем, ощутив лёгкую, предательскую дрожь в кончиках. Картман предложил попробовать, сказав, что так, перестану чувствовать собственное тело. Этот урод знал, что я хочу на самом деле. Стать никем это ведь лучше, чем быть тем, кто я есть. Искушение было сладким, как яд, и губительным, как падение с высоты. Один раз. Один глоток небытия. Забыть и про липкие доллары в кармане, и про холодный расчет в глазах Эрика, и про эту дурацкую, сосущую боль под ребром, что появлялась только при мысли о Баттерсе. Я сжал пакетик в кулаке так, что тонкая плёнка вот-вот могла лопнуть, а костяшки побелели, лишившись крови. Нет. Сегодня нужно оставаться в строю. Нужна хоть какая-то, пусть и гнилая, но ясность. Быть мясом, а не овощем. Я с отвращением сунул пакетик обратно. И в этот самый момент дверь туалета с оглушительным, рвущим нервы визгом распахнулась, ударившись об стену с таким грохотом, что я вздрогнул всем телом. В помещение ввалился парень. Я видел его мельком. Один из картмановских шакалов, невысокий, тёмно-рыжий, с крючковатым носом и вечно маслянистым, вязким взглядом. Но сейчас передо мной был не его наглый прихвостень. Это был живой, дышащий комок содрогающегося страха. Его глаза, широко распахнутые, бегали по кафельным стенам, по потолку, не находя точки опоры. Дыхание было частым и поверхностным, свистящим. Пальцы, длинные и костлявые, беспрестанно теребили молнию на его зелёной толстовке, то поднимая, то опуская её на сантиметр. Он, казалось, вообще не замечал моего присутствия. Парень шагнул к раковине, сжал её края пальцами и низко, будто его била лихорадка, опустил голову. Его плечи вздрагивали в такт какому-то внутреннему, невидимому землетрясению. Я замер, инстинктивно вжавшись в стену, стараясь стать частью этого грязного интерьера, слиться с плиткой. Логика, холодная и чёткая, требовала уйти отсюда. Сейчас же. Скрыться и сделать вид, что ничего не видел. Не связываться. Но ноги не слушались. Я застрял, наблюдая за этим приватным, жутким крахом абсолютно чужого мне человека. Вдруг он резко, как пружина, поднял голову и наш взгляд столкнулся в потрескавшемся зеркале. В его глазах не было ни злобы, ни наглости. Там был животный, ничем не прикрытый, всепоглощающий ужас. И, что было хуже, надежда. Голодная, отчаянная, агонизирующая надежда. — Эй, ты… — его голос скрипел, как ржавая петля. Он обернулся ко мне всем телом, и его взгляд, лихорадочный и сканирующий, прошелся по моей фигуре, выискивая малейшие признаки «своего», того, кто поймёт. — Слушай… нет ли чего? Закурить? Или… ну… чего покрепче? Что угодно. Мне надо… понимаешь? Надо сейчас. Мозг заработал с бешеной скоростью. Отказ имел бы неприятные последствия, тем более он из шайки Эрика. Нажалуется и эти, такие необходимые мне сейчас деньги, растворяться в воздухе. Может согласиться и приобрести шаткую «благодарность» или, наоборот, втянуть себя в ещё большую историю? Я замер в нерешительности, и эта пауза висела в воздухе, густая и неловкая. И тут я подумал о своей собственной цене. О том, что я уже продаю своё тело и остатки достоинства. Какая, в сущности, разница? Если уж продал душу оптом, почему бы не сбыть немного этого тлена в розницу, чтобы просто обезопасить свою основную сделку с Картманом? Чтобы этот трясущийся шакал не навредил? — Есть только это, — мой собственный голос прозвучал хрипло, отчуждённо и мертво, будто его издавал кто-то другой. Я медленно, очень медленно, чтобы он видел каждое движение и не решил, что это угроза, достал тот самый мятый пакетик. — Но это не совсем то, что ты хочешь. Это… другая химия. Осторожнее с дозой. Его лицо преобразилось. Паника сменилась на миг почти детским, жадным восторгом. Он вырвал пакетик из моих расслабленных пальцев так быстро, что воздух свистнул. Его руки дрожали, но движение было точным. — Спасибо. Ты… ты меня спас, — парень зашептал, уже отворачиваясь, спеша к кабинке. — Ни слова! Понял? Никому ни слова! Незнакомец влетел в ближайшую кабинку, щёлкнул замком. Наступила тишина, но теперь она была иной. Напряжённой, густой, наполненной ожиданием того, что вот-вот произойдёт за тонкой перегородкой. Я больше не мог здесь находиться. Я не нашёл здесь убежища. Я сам превратил его в ловушку. И для него, и для себя. Я выскользнул наружу, и гулкий, наполненный отзвуками жизни коридор оглушил меня после гробовой, давящей тишины уборной. Я оставил там чужой, мелкий крах, приглушив его своей маленькой дозой отравы. Это не была помощь. Это было утешение палача, самое низкое и лицемерное из возможных действий. Я глубоко, до тошноты, вдохнул сравнительно свежий воздух и побрёл прочь, чувствуя, как грязь под ногтями становится не только физической, но и единственной субстанцией, из которой я теперь состоял.

***

Последний, долгожданный звонок, похожий не на музыку, а на сигнал тревоги, вытолкнул меня из школьных недр на улицу, словно организм отторгал инородное тело. Я застыл на верхней ступеньке крыльца, втягивая прохладный, сырой воздух глубоко в лёгкие, пытаясь вытеснить им въевшийся запах мела, пота и предстоящего унижения. Но он держался крепко, как копоть после пожара. Грудь поднималась и опускалась слишком часто, предательски выдавая внутреннюю дрожь. Неторопливыми шагами я поплелся к месту встречи с Эриком. Первый взгляд, брошенный сквозь серую, тягучую пелену наступающих сумерек, выхватил из унылого пейзажа яркое, тревожное пятно. Уже до боли знакомая рыжая шевелюра. Он стоял в дальнем углу школьного двора, прижатый к холодной кирпичной стене. И над ним, почти вплотную, нависал брюнет. Высокий, в потёртой чёрной кожаной куртке, которая сидела на нём не как одежда, а как вторая, более жесткая кожа. Его лицо было скрыто тенью и резким поворотом мощных плеч, но поза и жест говорили о нарастающем напряжении. Брюнет что-то активно, даже агрессивно вколачивал в рыжего, склонившись к его уху так низко, что их виски почти соприкасались. Его рука с резким, рубящим жестом взлетала и падала в воздухе. Рыжий парень съёжился, его плечи были подняты к самым ушам, словно пытаясь создать панцирь, руки засунуты глубоко в карманы толстовки. Он мотал головой, явно отрицая что-то, губы его шевелились беззвучно, как у рыбы. Казалось, он пытался стать меньше, вжаться, раствориться в шершавой кирпичной кладке, стать ее частью, невидимой и неуязвимой. Это не моё дело. Совсем. Но подлое, неистребимое любопытство всё равно кольнуло под рёбра, заставив задержать взгляд на долю секунды дольше. Долги? Ссора? Или что-то... похуже? Мысли, липкие и неприятные, начали сплетаться в паутину, но их грубо оборвал звук, от которого кровь буквально стыла в жилах, превращаясь в ледяную крошку. — Кеннет! — Гаркающий, пропитанный густым презрением голос Картмана невозможно было спутать ни с чем. Я медленно, будто каждым позвонком преодолевая сопротивление невидимой силы, развернулся. Колени слегка подались, тело инстинктивно приготовилось к удару, которого не было. Эрик стоял метрах в двух, один, как внезапно выросший бугор на ровном месте. Он выпятил живот вперёд, в его пухлой, короткопалой руке болтался огромный, неестественно надутый чёрный пластиковый пакет. Он казался живым, пульсирующим от скрытого внутри мерзкого содержимого. — Да? — выдавил я, с трудом отрывая взгляд от этого чёрного мешка-урода. Пальцы внутри карманов сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя чёткие, болезненные полумесяцы. Погода окончательно испортилась: небо нависало низко и грязно, холодный ветер, пахнущий мокрым асфальтом и тлением, пробирал под тонкую куртку. — Твоя маскировка, — Картман фыркнул, его губы растянулись в мерзкой, самодовольной ухмылке, обнажая ряд желтоватых, неровных зубов. Он щёлкал языком, как хищная птица, пробующая клювом добычу. — Небось, дрожишь от нетерпения, красотка? — Он протянул пакет, тряхнул им, и оттуда донёсся шуршащий, шелковистый звук, от которого по спине пробежал холодок. — Представляю, как тебе не терпится примерить. — Его взгляд, тяжёлый и липкий, пополз по моей фигуре, оценивающе задерживаясь на плечах, талии. Я нехотя принял пакет. Вес оказался ощутимо-мерзким, потянул руку вниз, заставив мышцы предплечья напрячься. Пластик был холодным и скользким, как кожа только что выловленной рыбы. И запах... Он ударил в нос сразу. Навязчивый, приторный, коктейль из дорогих духов с удушающими нотами жасмина и синтетической ванили, смешанный с запахом пыли из чулана и чём-то ещё... пудровым, затхлым, будто из гроба старой актрисы нишевых фильмов для взрослых. Этот запах тут же прилип к слизистой, поселился в горле комком, который хотелось выскрести ногтями. — А если сразу раскусит? — Голос звучал хрипло, неуверенно, предательски срываясь на последнем слоге. Идея казалась не просто идиотской, а патологически опасной, самоубийственной в своей глупости. Но по довольному, маслянистому блеску в маленьких глазах Картмана было видно, что он вдохновлён, как режиссёр перед премьерой своего грязного, похабного спектакля. Он уже видел эти сцены в своей голове, и главную роль в них играл я. — Ни за что, — Картман отмахнулся, будто прогоняя глупые, назойливые сомнения. — Я не идиот, купил качественные шмотки, а не какие-то дешёвые тряпки. — Он смачно чмокнул губами, и его взгляд стал более откровенным, блуждающим где-то ниже моей талии, застревая на бедрах. — Поверь, Кеннет, ты будешь смотреться в этом очень женственно. — Он причмокнул снова, представляя картину и его толстые щёки дрогнули. — А с этими туфлями на каблучке и духами, — Он самодовольно подбоченился, живот выпятив вперёд ещё больше. — Как настоящая тёлка. Только помягче себя веди, ты понял меня? — Эрик подмигнул и это было самое отвратительное, что я видел сегодня. — Когда? Куда? Кому? — Каждое слово давалось с трудом, как гвоздь, вбиваемый в собственный гроб. Я избегал его глаз и сальных фраз, смотря куда-то поверх его плеча в сторону, туда, где рыжий незнакомец уже не стоял, а сидел, прижавшись к стене спиной. Одинокий и сломленный, его голова бессильно упала на колени. А брюнет... Брюнет отступил на шаг, но его поза не стала менее угрожающей. Он засунул руки в карманы кожаной куртки. Свет из окна, наконец, упал на его лицо. Резкие, почти скульптурные скулы, тёмные, сведённые брови, плотно сжатую линию губ. — В девять. У меня дома, — голос Картмана вернул меня в кошмар и мне пришлось перевести взгляд на него. — Я пригласил этого придурка к себе, якобы отпраздновать его день рождения. Потом скажу, что вызову девчонок для продолжения вечеринки. Ты придёшь, сделаешь своё дело, но только быстро и без твоих дурацких заминок, понял? — Он ткнул толстым пальцем мне в грудь. — Никакого мычания. Просто войти, сесть рядом, обнять, шепнуть что-нибудь сладкое в ушко… а потом – сюрприз! — Он громко, с присвистом вдохнул через нос, раздувая ноздри, как бык, потом выдохнул, обдавая меня тёплым, зловонным облаком. — И всё, шоу окончено. Аплодисменты там, занавес. — Он широко ухмыльнулся, довольный своей гениальностью. — Оно того стоит, Кеннет. Поверь. Это будет… незабываемо. — Последнее слово он произнёс с такой интонацией, что по спине пробежали мурашки. Я лишь глубже вжал подбородок в воротник куртки, ощущая, как холодный пластик пакета прожигает ладонь, а приторный запах духов смешивается с запахом грязи и отчаяния этого места. Картман ждал реакции, ждал хотя бы намёка на участие, на его грязный энтузиазм. Но внутри было только глухое, беспомощное отвращение. — Я не смогу говорить как девочка, — отозвался я, слова вылетали прерывисто. Взгляд упорно цеплялся за дальний угол двора. — Голос у меня довольно низкий. — Моя собственная фраза прозвучала глупо даже для меня, жалкая попытка оттянуть неизбежное. — Да и не надо, ты молчи. Я скажу, что ты… немая или стесняешься или инопланетянка, чёрт возьми, какая разница? — Он махнул короткой рукой с таким пренебрежением, словно мои слова были досадными мошками. — Главное, это действие и твой внешний вид. Ты войдёшь, он увидит… ну, тебя… в этом. — Его глаза сузились, губы снова сложились в ту же мерзкую, жаждущую гримасу. — Эффект будет незабываемым. Я грузно вздохнул, ощущая, как чёрный пакет тянет руку вниз. Возражать было бесполезно. Эта адская машина была запущена, и я добровольно оказался на ленте конвейера. — Ладно, — согласился я глухо, но прозвучало это как скрип ржавой двери. — Договорились. — Я сделал паузу, втягивая холодный воздух, пытаясь найти хоть какую-то опору. — Но с тебя ещё долларов двадцать. Не меньше. — Слова вырвались резко, почти выкриком. Я прижал пакет к груди, как щит, как единственное вещественное доказательство этой гнусной сделки. Картман закатил глаза так театрально, что казалось, они вот-вот останутся в верхних веках. — Ох уж это вечное попрошайничество… — Он проскрипел сквозь зубы. — Ладно… двадцать так двадцать. Но только после! Если всё пройдёт чётко по плану. — Он вытер ладонью о штанину, будто только что коснулся чего-то заразного. — А теперь катись отсюда, пока кто-нибудь не увидел нас вместе и не начал гадать, что я тут делаю с такой шлюхой как ты. — Он брезгливо поморщил свой засаленный нос. Меня уговаривать не пришлось. Я развернулся, чуть не поскользнувшись на влажном асфальте, и зашагал прочь, быстро набирая скорость, почти переходя в бег. Я не оглядывался. Пакет безжалостно бил по бедру с каждым шагом, его ручки все сильнее впивались в пальцы. Сладковато-тошный запах теперь казался неотъемлемой частью воздуха, преследуя меня, как тень. Он въелся в волосы, впитывался в куртку, оседал на языке мерзкой пленкой. Хотелось содрать с себя одежду, вымыться до скрипа от осознания, что внутри пакета ждёт ещё большая мерзость. Родители? Их реакция на моё возвращение предсказуема. В лучшем случае рассеянный взгляд и его возврат к телевизору. В худшем, полное отсутствие регистрации моего присутствия. Проблем не возникнет. Только это привычное, ледяное безразличие, которое иногда ранило глубже и больнее, чем откровенная злоба. Оно напоминало, что я воздух, фон, ничто. Сегодняшний вечер, сжимающийся вокруг горла невидимой, холодной удавкой, обещал быть не просто отвратительным. Он обещал выскрести до самой сердцевины, до того крошечного, теплящегося уголка, где ещё жило что-то, что когда-то, в очень далёком прошлом, могло называться достоинством. Пакет тянул руку вниз, к сырой земле, к серой луже у обочины, к той самой грязи, куда я и должен был опуститься по мановению руки Эрика Картмана.