Урод.

Тыльной стороной согнутых пальцев я постучал в дверь, трижды, негромко, словно боясь разбить хрупкую тишину коридора. Ответом мне было лишь густое, тягучее молчание, повисшее за деревянным полотном. Это не было похоже на отказ, скорее, на зыбкую грань между приглашением и безразличием. Приняв решение, я упёрся ладонью в прохладную поверхность и толкнул. Дверь, вздохнув, уступила. В комнату струился приглушённый, красно-жёлтый свет лавовой лампы. Он не просто освещал, он вползал под кожу, просачивался сквозь ткань платья, цепляясь за микроскопические порезы от нервного трения рук. Словно жидкий металл, свет вливался в вены, растворяя меня в этой мрачной, душной, но отвратительно интимной атмосфере. Картман, мерзавец, знал толк в таких ловушках. Каждый наш... сеанс... лишь подтверждал его дьявольское понимание человеческой слабости. На низком диванчике, отвернувшись к стене, полубоком сидел парень. Изменение почувствовалось прежде всего в аромате. Воздух здесь был иным. Ни едкого табачного перегара гостиной, ни кислого запаха пота и спиртного. Тут витал запах чистый, почти стерильный, с едва уловимыми нотами чего-то солоноватого... и до боли знакомого. Он сжимал лёгкие тисками, вызывая саднение в горле, будто я вдохнула стеклянной пыли. Я знал этот запах. Я слышал его раньше. Кончики белесых, почти прозрачных прядей клиента небрежно подсвечивались в полумраке, отбрасывая призрачные блики от пузырящейся лавовой лампы на кофейном столике. Мои глаза скользнули мимо этой безделушки, но странное, гипнотическое движение парафина в маслянистой жидкости зацепило взгляд. Он колыхался, как аморфное чудовище из сна. Наверняка Эрик поставил её здесь намеренно. Дешёвый трюк, чтобы рассеять внимание и волю ничего не подозревающего гостя. Слишком предсказуемо для Картмана, слишком банально. Залитый красно-жёлтыми волнами света, парень на диване казался статуей. Ни единого движения, ни вздоха. Полностью оторванный от реальности, он не дышал или дышал так незаметно, что это пугало. Чем его накачал Картман? Впрочем, сейчас это не имело значения. Я здесь для работы. Только для работы. — Кхм, — я закашлял, насильно выжимая из гортани звук повыше, неестественно звонкий. Малейшая хрипота могла выдать грубую истину: под этим платьем и париком скрывается парень, загнанный в ловушку ролевой игры садиста-психопата с манией величия. Фигура у столика не дрогнула. Это заставило мои брови невольно взметнуться вверх, смещая тени на лбу. Молчание в ответ стало изощрённой пыткой, издёвкой, растянутой до предела. Нервы запели тонкой струной. Нужно было убедиться, не передоз ли, не отключился ли он в этой нелепой позе? Тишину комнаты разрывало лишь моё неровное, чуть присвистывающее дыхание и навязчивое шуршание ткани платья при каждом шаге. Оно будто наливалось тяжестью, обжигая кожу невидимыми пятнами. Фантомная боль, острая и липкая, разъедала тело изнутри. — О, прости, пожалуйста, не заметил тебя! Ты, должно быть, Кэтти? — Голос ударил по барабанным перепонкам. Мелодичный, с нотками смущения, неестественно высокий, девичий. И до жути знакомый. Я знал его. Тысячи невидимых игл впились в ладони, безжалостно напоминая о жизни, о боли, о реальности. В голове, словно испуганные тараканы, закопошились отчаянные, жуткие мысли, сбиваясь в клубок ужаса. Вся искусственная уверенность, весь настрой, созданный этой комнатой и ролью, растворились мгновенно, как кубик сахара в горячем чае. Я резко зажмурился, пытаясь стереть мрачные картинки, всплывающие под веками. Эрик вёл двойную игру. Этот вызов был не случаен. Он узнал, что я ночевал у другого? Баттерс медленно повернулся. Его лицо озаряла снисходительная, до тошноты добрая улыбка. Мягкие, почти детские черты приглашали расслабиться, успокоиться. Но глаза... Голубые, как лёд под зимним солнцем, они были полны такой бездонной тоски и немой грусти, что казалось, в них утонул целый мир. Я ловил его взгляд, пытаясь проникнуть в тайну, спрятанную в этой глубине, но не мог даже коснуться её края пальцами мысли. Блондин казался озадаченным. Об этом кричали резкие складки на лбу, надломленные дугой брови, губы, плотно сжатые в тонкую ниточку. Я видел, как каждое слово давалось ему с усилием, как если бы он вытаскивал их из трясины. Почему же он не ушёл? Зачем вообще пришёл сюда? Заставили? Прохладная струйка воздуха из приоткрытого окна лениво проползла по моей бледной коже, взъерошив искусственные пряди парика. Тишина между нами сгущалась, наливаясь звоном в ушах, становясь почти осязаемой. — Картман... он говорил, что ты придёшь. И что ты сорвала голос... — Он запнулся, мелодичный фальцет дрогнул. — Но это ведь... ничего страшного, верно? — Риторический вопрос повис в воздухе. Он не ждал ответа, ему нужно было лишь проверить правдивость слов Картмана. Я кивнул, кротко, едва заметно, подрагивая локонами парика. Подтверждение было лишним, но оно добавляло ложной, такой необходимой сейчас... человечности. Без этого кивка я бы просто стоял и смотрел немым, жутким памятником. Я опустился на диван, подальше, стараясь утопить лицо в защитной тени, отбрасываемой ненастоящими светлыми прядями. От них тянуло сладкими духами. Приторно, фальшиво, как вся эта ситуация. — Ты... ты очень похожа на моего друга, — заговорил Баттерс, глядя куда-то в пространство перед собой, будто бы ведя беседу с призраком, а не со мной. — Он супер крутой... прямо как Бэтмен... Он и представить не мог, что никакой я не герой. Я бросил на него взгляд украдкой, через плечо. В красно-жёлтом свете лампы его кожа казалась тёплой, атласной. Выражение лица задумчивым, отрешённым. В этом взгляде, устремлённом в никуда, была какая-то странная, щемящая влюбленность. Та самая, которая могла прорасти лишь в одиночестве, среди теней и монстров. Я всё ещё чувствовал на коже их липкие, влажные прикосновения. Руки, которые трогали, гладили, сжимали... Чтобы отогнать наваждение, я нервно провёл ладонью по коленке, ощущая скользкую, маслянистую фактуру шифона платья. — Я знаю... зачем ты пришла, — его голос был тише, но твёрже. — Но прежде чем... всё случится... можно я... выговорюсь тебе? Немного? — Он не поворачивался, но всем своим существом ощущал моё присутствие рядом, как магнит чувствует железо. Я медленно кивнул, поворачивая голову вбок, подражая собачьему жесту любопытства. Боясь, что тяжесть тишины раздавит, я нарочито зашуршал платьем, постучал подушечкой пальца по коленке, поправил парик, зацепив ногтем локон. — Мне кажется... что я неправильный, — он начал, слова выходили с трудом. — Мне нравится парень. Люблю... довольно давно. Не первый год. Он... он хоть и кажется холодным, колючим, нелюдимым... но... — Баттерс нахмурился сильнее, прикрыв глаза длинными, влажными от нахлынувших чувств ресницами. Голос его сорвался в шёпот, полный самоистязания, — но зачем ему такой? Такой никчёмный... такой грешный... такой... испорченный? Внезапная боль, острая, как удар тонкого кинжала под рёбра, сжала мою грудную клетку так сильно, что я невольно согнулся, подавшись вперёд. Губы искривились в гримасе. Я зажмурился, пытаясь услышать этот внутренний катаклизм. Пульсацию страха, стук растерянного сердца, шелест сомнений, клубящихся в темноте за веками. Каждая клетка моего тела, каждый нерв выдавали сокровенное, эту мучительную, запретную тягу к тому, кто сидел напротив, застывший в своей хрупкой скорби. Мгновение тишины между нами растянулось в вязкую вечность. Она обволакивала холодом, пробиралась под кожу, заставляя съёжиться. Нужно ли было что-то сказать? Какие слова могли быть уместны в этом кошмаре откровений? Это ли и есть та самая влюбленность? Колючая, ядовитая, всесжигающая? Почти бессознательно, гонимый порывом сильнее страха, я придвинулся по скрипучему дивану ближе. Моя рука тяжёлая, неуклюжая в этой роли, опустилась ему на колено, поверх ткани брюк. Он вздрогнул всем телом, словно коснулся оголённого провода. Мелкая, неконтролируемая дрожь пробежала по его ноге под моей ладонью. Ему страшно. И этот страх, как зеркало, отражался в моей собственной глотке. Мне страшно. — Тем более... — его голос был едва слышен, шёпотом исповеди, обращённой больше к темноте, чем ко мне. — ...я ведь тоже парень. Мне... мне просто запрещено любить кого-то своего пола. — Он замолк, проглотив ком. — Мама... мама говорила, я буду гореть в аду. Что дьявол... каждый день... будет сдирать с меня кожу... — Каждое слово он выталкивал из себя, как занозу, с таким самоистязанием, будто каялся в непростительном грехе перед незримым судией. Пальцы мои на его ноге непроизвольно сжались чуть сильнее. Не больно, а скорее, ища опоры. Затем, оставшись во власти глубинного, неведомого импульса, я медленно подвинул ладонь чуть выше, к бедру. Меня захлестнула волна чувств, абсолютно новых, чужеродных. Это было похоже на щекотку где-то глубоко в животе, сладкую и тошнотворную одновременно, от которой подкатывала рвота и возникало дикое желание вонзить лезвие в собственную плоть, чтобы болью заглушить эту невыносимую слабость, эту предательскую нежность. Я всегда бежал от этого тепла, этого света, прятался за броней цинизма. Но сейчас... Сейчас оно настигло. И я был напуган до оцепенения. — Но ради Кенни... — голос Баттерса окреп, в нём пробилась странная решимость сквозь слёзы. — ...я готов попасть в ад. — Он поднял голову, и в его заплаканных глазах вспыхнул огонёк. — Мне хочется... снова испытать эту бурю. Снова... ощутить себя живым. — Слёзы, крупные и солёные, беззвучно катились по его щекам, бледным, как мел. — Существование по правилам... под маминым надзором... такое... такое однообразное. Такое убийственно скучное... Я смотрел на эти слёзы, и ком в моём горле рос, грозя разорваться рыданием. Рука сама потянулась смахнуть эти бусинки отчаяния, обнять, прижать к себе, шепнуть, что всё будет хорошо, что он не один, что это... нормально. Но слова застревали. Я сам не верил в эту норму. Мои собственные сомнения, моя собственная грязь и страх кричали внутри громче любого утешения. Я был таким же потерянным, таким же «неправильным», как и он. Старая, знакомая истерия, та самая, что годами грызла изнутри, подняла своё уродливое лицо. Мои плечи дёрнулись в судорожном рывке. Я надрывно, с присвистом втянул воздух, пытаясь наполнить им онемевшие лёгкие. И почувствовал, как только что собранные осколки моего «я» снова разлетаются по комнате. Всего один шаг к человеку, который не считал меня куском дерьма и вот я снова рассыпаюсь. Что я здесь делаю? Это жестоко. Это неправильно. — Только этого не хватало... — прошипел Баттерс сквозь стиснутые зубы, яростно вытирая мокрые щёки грубым рукавом кофты. Всхлип вырвался наружу, предательский и жалкий. В его голубых глазах, помимо тоски, вспыхнула яростная злость на себя, на слабость, на эти проклятые слёзы. Он не должен плакать. Только не из-за меня. Не из-за того, кем я стал для него. Моё солнце не должно погаснуть в этой тьме. Мысли, дикие и противоречивые, забились в черепной коробке с бешеной силой, сталкиваясь, кроша друг друга. Они были оглушительными, невыносимыми. Темнота вокруг, казалось, ожила. Она протянула свои липкие, холодные щупальца, с издёвкой погладила его по светлым волосам, запачкав их невидимой сажей. Дотронулась пальцем до хрупких, выпирающих позвонков на его шее. Я должен был убежать. Вырваться из этого удушающего кокона собственных мыслей, из болота жалости, страха и запретного влечения. Но вместо того, чтобы отпрянуть, сделать хоть что-то разумное, я наклонился. Медленно, неотвратимо, как загипнотизированный. Ближе. Ещё ближе. Я ощутил на своих губах прерывистое, прохладное дуновение его дыхания. Слабый, солоноватый бриз. Он смотрел на меня, глаза, расширенные от испуга, всё ещё за пеленой целлофановых слёз. Но он не отстранился. В этом взгляде читалось не только потрясение, но и... глухое согласие. Отчаянная жажда забытья. Именно поэтому он здесь. Именно поэтому согласился на грязную сделку с дьяволом. на сделку с Картманом. Он умел находить самые больные, самые уязвимые места и тыкать в них грязным пальцем, предлагая ложное спасение. Кому как не мне это знать. Его губы оказались неожиданно мягкими, бархатисто-прохладными. Сначала это было лишь лёгкое, неуверенное соприкосновение. Но затем, с едва уловимым трепетом, он ответил робким движением, полным вопросительной надежды. Когда я отстранился, прервав этот мимолётный контакт, он издал раздосадованное сопение, почти детский звук обиды. Это крошечное проявление желания ударило в виски, как дистиллят. Оно вышибло последние жалкие остатки моего самообладания, превратив их в прах. Я впился взглядом в его губы, слегка припухшие, влажные от только что прерванного поцелуя. В пронзительном, красно-жёлтом свете лавовой лампы глаза Баттерса казались бездонными омутами, их голубизна приобрела глубину и напряжённость холодного океанского льда. Чёрт возьми. Впервые в этой проклятой, исковерканной жизни я ощутил настоящую, всепоглощающую жажду. Не похоть, не любопытство, а голод, способный смести все преграды. — Пожалуйста... — Слово сорвалось с его приоткрытых губ едва слышным шелестом. Он покачал головой, не в силах вынести паузу, и потянул меня к себе с неожиданной силой отчаяния. — Пожалуйста, пожалуйста... Спаси меня... от этого кошмара... Но я спасал не его, не этого маленького, дрожащего, но отчаянно смелого мальчика, готового распять себя на синем, как пучина, пледе дивана. Я спасал себя. Зарываясь пальцами в шелковистую паутину его светлых волос, я искал в них якорь, точку опоры в собственном крушении. Наши поцелуи потеряли робость. Они стали глубже, требовательнее, настойчивей. Его руки, сначала неуверенно лежавшие на моих плечах, ожили. Пальцы скользили по лопаткам, цеплялись за ткань платья, исследовали изгибы с жадностью. Казалось, даже целуя девушку в моём лице, он представлял перед собой парня. Представлял меня. Кровь зашумела в висках, превратившись в раскалённую лаву под кожей. Воздух в комнате сгустился до консистенции патоки, каждое движение давалось с усилием. Касания Баттерса оставляли на моём теле невидимые, но мучительно реальные следы, фантомные ожоги третьей степени. Его неумелые, робкие прикосновения к моей спине, талии, шее были невыносимо обжигающими, опьяняющими до головокружения. — Г-горячо... — прошептал он, и алая волна залила его щёки и уши. Он дрожал под моими руками, как лист на ветру. Длинные ресницы трепетали, полуприкрывая глаза, в которых читалось одновременно и потрясение, и полная отдача этому новому, запретному чувству. Он жаждал забыться, раствориться, сбежать. И я был его спасительной лодкой в этом бегстве. Я начал медленно покусывать его мочку уха, чувствуя, как под пальцами учащённо бьётся тоненькая ниточка пульса на шее. Он пытался сохранить тень рассудка, откинув голову назад, но эти жалкие попытки лишь мучили его сильнее. Его грудная клетка вздымалась в коротких, прерывистых рывках, будто вот-вот не выдержит напора изнутри. Мои пальцы нашли путь под мягкую ткань его кофты. Кожа под ней была невероятно нежной, бархатистой. Стоило лишь легонько провести подушечкой большого пальца по соску и его тело вздрогнуло всем корпусом, глаза захлопнулись, губы сжались, сдерживая стон. Но стон всё же вырвался. Тихий, похожий на всхлип, он прозвучал прямо над моим ухом, обдав его горячей волной дыхания. Я почувствовал, как его губы прижались к моей шее. Не поцелуй, а скорее, безвольное падение, невесомое прикосновение усталого человека к подушке. — Ты... ты очень вкусно пахнешь… — Его шёпот, влажный и срывающийся, пробежал по моему позвоночнику электрическим разрядом, достигнув самого затылка. Лёгкая, предательская дрожь выбила меня из колеи на мгновение. Сдался. Не справился. Мы оба падали в эту бездну. Я почувствовал, как его пальцы судорожно впились в мою руку, цепляясь, как утопающий. В уголках его сомкнутых глаз заблестели предательские влажные бусинки. Он плакал? … За спиной раздался настолько громкий хлопок. Он был настолько оглушительным, что на долю секунды мир погрузился в вакуумную тишину, а в ушах завыл пронзительный звон. Пальцы, только что ласкавшие тёплую кожу, мгновенно одеревенели, потеряв всякую чувствительность. Картман. Стены комнаты, прежде казавшиеся просто старыми и пропахшими сыростью, вдруг ожили. Они сжались, стали ледяными, склизкими, как перегородки склепа, грозя раздавить, перемолоть кости в труху. Я кожей ощутил его взгляд. Тяжёлый, хищный, насыщенный грязным торжеством. Перед внутренним взором, с бешеной скоростью кинопленки, пронеслись все последние минуты: сплетённые пальцы, дрожь под моими руками, его прерывистый стон, шёпот, слёзы на ресницах... Кадры позора и предательства, запечатленные незримым оком Эрика. Воздух вырвался из лёгких свистящим звуком, оставив за собой пустоту и вкус медной монеты на языке. — Баттерс, а что ты застыл? — Голос Картмана за спиной впился в затылок сапожным шилом. Он был резким, нарочито слащавым и до глубины души мерзким, словно слизь, сочащаяся из трухлявого пня. Каждое слово обвилось вокруг шеи невидимой удавкой. Я судорожно втягивал кислород через сжатое горло, но он не доходил до лёгких, только беспомощный, сиплый звук вырывался наружу. Прямо передо мной замерло перепуганное лицо Баттерса. Его голубые глаза, ещё минуту назад полные слёз и странной нежности, метались как затравленные птицы от моего лица к торжествующей фигуре Картмана и обратно. Дыхание его участилось, превратившись в короткие, поверхностные вздохи. Брови надломились, сомкнувшись над переносицей в болезненной складке. — Ч-что?.. — Выдохнул он. Голос был безжизненным, плоским, как стук камешка по пустой консервной банке. — А ты, оказывается, у нас с парнем сосёсешься? — Картман растягивал слова, наслаждаясь эффектом. — Интересно, что об этом подумает твоя чокнутая религиозная мамаша? А? — Каждая буква била точно в солнечное сплетение, вышибая остатки воздуха. Я оцепенел. Не мог пошевелиться. Слова Картмана долетели до меня не сразу, пробиваясь сквозь вату и кровь, стучавшую в висках Баттерс резко дёрнулся назад, как от удара током. Его губы, ещё влажные от наших поцелуев, задрожали мелко, неконтролируемо. Он отполз на самый край дивана, вжавшись в синий плед, пытаясь раствориться в его складках. — Не въезжаешь? — Картман фыркнул, и в этом звуке слышалась чистая, неразбавленная издёвка. — А так? — Резким, грубым движением он схватил меня за волосы под париком и с силой дёрнул вверх. Искусственные светлые пряди сорвались с головы, унося с собой клок моих собственных волос. Острая, жгучая боль пронзила кожу головы. Я невольно зашипел, скрючившись, прижимая ладонь к растревоженному месту. Вдох споткнулся о ком в горле, смешался с выдохом и застрял где-то в верхней части пищевода, создавая мучительное ощущение удушья. Воздух стал редким, ядовитым. Его взгляд, бегающий по моему лицу, теперь лишённому прикрытия, замер. На секунду в его голубых глазах не было ни ярости, ни страха. Лишь пустота абсолютного, всесокрушающего понимания. Я заметил, как в этой пустоте гаснет последняя искра того доверия, той надежды, что он мне только что исповедовал. Лишь когда эта искра погасла окончательно, её место занял чёрный, кипящий ужас. И в этой тьме окочурившихся зрачков я увидел своё отражение. Баттерс стиснул зубы с такой силой, что по его челюсти пробежала сухая, отрезвляющая боль. Потом он выдохнул. Коротко, резко. Звук был похож на сдавленный крик, лишённый громкости, но полный абсолютного, животного ужаса. Он разрушил последние остатки тишины. Вязкое чувство отвращения, к себе, к ситуации, к Картману, медленно поползло по рёбрам, заливая трещины в душе смолой. Пульс глухо, тяжело бил в висках, заглушая все другие звуки мира. — Баттерс, послушай... — Я попытался заговорить, голос сорвался, хриплый и чужой. Но договорить так и не успел. Его рука мелькнула в периферийном зрении коротким замахом. Кулак со всей силой врезался мне в переносицу. Раздался глухой, влажный хруст. Прикосновение его костяшек к коже отозвалось в воздухе коротким, звенящим гулом. Мир резко накренился, взгляд поплыл, сместившись в сторону. Я качнулся, инстинктивно зажмурив один глаз, поражённый вспышкой белой, обжигающей боли. Тёплые струйки крови хлынули из ноздрей, заливая губы, подбородок, капая на шёлк платья. Я застонал низко, животно, когда новая волна боли накрыла с головой. Воздух уподобился льду, крошился морозными иглами и ронял себя на кожу. Таял, становясь меньше, и опускался остриём ниже, глубже, до сокращающихся в боли мышц. Лился по венам, смертельно холодный, до самого сердца, и растворился в участившихся ударах. Заслуженно. Так и должно было закончиться. Пусть болит. Пусть будет хуже. Баттерс вскочил с дивана, как ошпаренный. Он бросился к выходу, расталкивая гогочущую стаю подпевал Картмана, столпившихся у двери как воронье у падали. Их смех резал слух, сливаясь в один гнусный хор. Я пришёл в себя лишь тогда, когда входная дверь оглушительно захлопнулась где-то в глубине дома за широкой спиной Эрика. Среди шавок Картмана мой затуманенный болью взгляд выхватил знакомое лицо рыжего парня, с которым недавно делился дурью в вонючей школьной уборной. В его глазах сейчас читалось неловкое сочувствие и беспомощная жалость. Он быстро отвёл взгляд. Прошло несколько секунд или минут? Время сплющилось, потеряло смысл. Комната опустела. Давящая тишина сгустилась, нарушаемая только моим хриплым дыханием и мерзким чавканьем Картмана, жующего что-то. Остались только мы двое. — Умничка, котёнок, — Картман развалился на диване, его голос был маслянисто-ласковым. — Почти всё сделал на пятёрочку... Вот только... — Он намеренно тянул паузу, его маленькие свиные глазки блестели от удовольствия. Он приблизился, его тень накрыла меня. Мой взгляд всё ещё барахтался в водянистой реальности, в глазах двоилось от боли и унижения. — Что? — Я помотал головой, пытаясь стряхнуть туман, ощущая, как кровь растекалась по губам и вместо слов, получалось что-то булькающее и неразборчивое. — Ты испачкал мое дорогущее платье, гадёныш, — Он указал жирным пальцем на алые пятна на ткани. Довольная ухмылка расползлась по его заплывшему лицу, как трещина по гнилому плоду. — Придётся как-нибудь... расплатиться. — Да... — Я сокрушённо опустил голову. Колени сами подогнулись, ударившись о пыльный пол. Я опустился перед диваном, где только что сидел Баттерс, где была минута ложной близости. — Послушный мальчик... — Картман удовлетворенно крякнул, удобно разваливаясь на синем покрывале, как паук в центре паутины. — Давай же, твоему хозяину нужно хорошенько расслабиться после такого спектакля. — Его голос опустился на полтона, став густым, властным. Мои руки, окровавленные и ледяные, предательски дрожали, когда я потянулся к его ширинке. Пальцы скользили по металлической молнии, не слушаясь, будто чужие. Запах застарелого одеколона, пота и чего-то нездорово-сладкого ударил в ноздри. Каждый сантиметр кожи кричал от отвращения, но тело уже двигалось на автомате, как хорошо заведённая марионетка. Губы обжигало солёной кровью. Той самой, что была на платье. Я закрыл глаза. В темноте под веками не осталось ни красно-жёлтых волн лавы, ни голубых омутов. Только ровная, беспросветная чернота. Спасение не удалось. Ни ему. Ни мне. Осталась только работа. Только работа.