Урод.

Спасение не удалось. Ни ему. Ни мне. Тёплая, медная на вкус кровь продолжала своё неумолимое путешествие из разбитого носа, упрямо сочась через разорванные ткани. Я сидел на холодном паркете, ощущая ледяную твердь сквозь тонкий шёлк платья, как пальцы Картмана снова властно впились в мои волосы, привычно направляя. Отстранённость, в которую я пытался нырнуть, треснула, как первый лёд на лужах поздней осенью, не выдержав тяжести реальности. Каждый прерывистый, хриплый вдох заставлял давиться её металлической тяжестью, заполнявшей гортань. Каждый мучительный выдох выплёвывал на некогда безупречно сияющий паркет алые капли. Они растекались звёздами, зловещими созвездиями моего грехопадения, и уже начинали темнеть по краям, превращаясь в бурые, въедающиеся пятна. Мир плыл и сжимался в болезненном, пульсирующем тумане. Лампа на столе продолжала своё гипнотическое шоу: её красно-жёлтые пузыри теперь казались не абстрактными каплями, а клочьями расплавленной плоти, пляшущими в маслянистой жире. Дешёвый кошмар, меркший перед тем, что творилось внутри. Я зажмурился, но и под веками не было спасения. Там, как фотография на сетчатке, выражение лица Баттерса в момент моего разоблачения. Пустота абсолютного понимания в его глазах, а затем чёрный, кипящий ужас, обратившийся в бегство. Отчаянно хотелось собрать рассыпающиеся мысли, унять бешеный стук сердца, рвущегося из груди, но проклятая комната не отпускала. Её стены, теперь казались тесными, сколоченными наспех досками гроба. Давящая пустота, воцарившаяся после ухода Баттерса и шавок Картмана, была хуже их гогота. В ней оставались только смрад: едкий, звериный запах пота, исходящий от Картмана, висел в воздухе тяжёлым облаком, разъедая ноздри, как концентрированная кислота, и сладковато-приторный аромат духов, смешавшийся теперь с чем-то нездоровым, гниющим. Я задерживал дыхание до ломоты в лёгких, до рези в диафрагме, пока чёрные точки не начинали свой мерзкий танец перед глазами, сливаясь в клубящиеся пятна. Но удержать его надолго было нельзя. Тело, предательское и послушное инстинкту выживания, требовало кислорода. С очередным вдохом в легкие врывался и запах Картмана, и осознание того, что это ещё не конец. Это только начало расплаты. Пальцы, холодные и негнущиеся, нашли застёжку его брюк, но не ширинку. Это были дорогие слаксы, застёгивающиеся на пуговицу и крючок. Отстёгнуть их одной дрожащей рукой было неудобно, почти невозможно. Я возился, пытаясь попасть пальцем под тугую пуговицу, и это его мгновенно вывело из себя. — Что, котёнок, разучился? — Картман рывком оттолкнул мою руку и расстегнул всё сам, одним резким движением, с характерным щелчком расходящегося крючка. — Видишь, как всё просто, когда не тупишь. Он сам спустил брюки до середины бёдер. Движение было грубым, лишённым даже намёка на эротику, лишь демонстрацией того, что он может делать с моим телом что угодно. Ткань его красных боксеров под моими скользящими пальцами оказалась влажной, тёплой от его возбуждения. Рвотные позывы подкатили горькой, кислой волной. Страх, злоба, леденящее непонимание и бездонная тоска. Всё это вбивало последние гвозди в крышку моего личного ада. — Не копайся, — голос Картмана прозвучал сверху, густой и маслянистый. Челюсть свело судорогой, зубы стиснулись до боли. Горло саднило от сдавленных, рвущихся наружу рыданий. Я замер, как парализованный, не в силах заставить мышцы повиноваться, продолжить этот ритуал унижения. Моё промедление стало искрой, упавшей на порох. Эрик, раздражённый, резко схватил мою руку выше запястья, ту самую, где под рукавом платья прятались свежие, ещё не зажившие красные полосы. Его грубые пальцы впились прямо в надрезы. Острая до вспышки боль промелькнула перед глазами и вырвала у меня короткий, сдавленный вскрик. Он ослабил хватку, но лишь для того, чтобы с наслаждением снова впиться ногтями в воспалённую кожу. Неровная корка струпьев с хрустким звуком треснула, и свежая бурая влага выступила наружу, пачкая его пальцы и рукав платья густыми, тёмными подтёками. — Снова режешься, котёнок? — Он приподнял лохматые брови в театральном удивлении, но в его маленьких глазах не было ни капли искренности, лишь мерзкое любопытство охотника. Он знал. Всегда всё знал, подглядывал, вынюхивал. — Только сегодня, — пробормотал я сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как его горячее дыхание обдает макушку. Запах крови, моей крови, витал в воздухе, и он явно втягивал его ноздрями, как наркотик. Это был его допинг, его красная тряпка. Не зря я «любимчик». — Жалко тебя, жутко досталось сегодня, — его голос звучал фальшиво-сочувственно. — Но знаешь что? Ты это заслужил. Правда решил, что можешь изменять мне с этим пидором? Я тупо моргнул. Непонимание в глазах было настоящим. Пальцы второй руки обхватили его не слишком внушительный член. Кожа там была неприятно тёплой, тёмной, словно старая замша. Я начал водить вверх-вниз, механически, стараясь мысленно отстраниться, уйти вглубь себя, куда его голос и прикосновения не достигали. Он любил болтать во время секса, наслаждаясь звуком собственного голоса и моей немотой. — Изменить? — Слово сорвалось с губ странно, неуверенно, упав на пол, затерявшись среди бурых пятен. — Ну конечно, — Картман нахмурился, предвкушая мой следующий вопрос. — Мне кое-кто проболтался, что ты бегал к нему домой. Не по «делам», котёнок. Просто так. — Сладковато-ядовитая интонация капала с каждого произнесенного им слова. — Это моя работа, я просто зарабатывал деньги, — ответил я ровно, монотонно, увеличивая темп движений, надеясь заглушить слова действием. Подушечка большого пальца скользнула по влажной головке, вызвав у меня новый, судорожный приступ тошноты, сжавший желудок в тугой узел. Что мы делали с Баттерсом несколько минут назад – тихие разговоры в полумраке, слёзы, которые он вытирал, тот неуклюжий, невинный поцелуй, казалось сейчас куда более интимным и чистым, чем вот это... мерзкое, постыдное обслуживание. Вот бы вернуться во времени и снова его увидеть. Снова погрузиться в приятные, хоть и пугающие меня чувства. — Кеннет, ты можешь сосать кому угодно, — его голос стал жёстким и холодным, как сталь. — Но ходить на свиданки с какими-то жалкими оборванцами? Это нет. Ты обязан мне своей сраной жизнью, ты обязан мне всем, что ты вообще имеешь, — Его рука легла мне на макушку многотонной тяжестью, пальцы запутались в моих светлых волосах. Он нежно, почти ласково взъерошил их. Жест, притворяющийся заботой, но таящий когти. — Не понимаю, о чём ты. Тебя моя личная жизнь вне работы не касается, — я поднял взгляд, встретившись с его глазами, стараясь удержать в них пустоту. Безразличие в моём голосе было настоящим, как и усталость. Какое ему дело до чего-то за пределами его владений? Ласковая игра мгновенно сменилась грубостью. Его пальцы впились в волосы у самых корней, дёрнули с такой силой, что искры боли брызнули из глаз, ослепляя на миг. Я зашипел, но не дернулся, не подал вида. Сопротивляться Картману всё равно что играть в русскую рулетку с полным барабаном. — Ошибаешься, котёнок, — прошипел он, его лицо стремительно приблизилось, заполнив всё поле зрения собой. Запах чужого дыхания кислый, гнилостный ударил в ноздри, как пощёчина. — Ты моя игрушка. Моя. И я не позволю какому-то дворняге–сосунку играться с тобой. Думаешь, я зря устроил сегодняшний спектакль? — Глаза Картмана горели грязным, ликующим торжеством палача. — Прямо сейчас, в почтовом ящике его мамаши, фанатичной сектантки, лежит флешка с видео, где твой Баттерс так трогательно, со слезами на глазах, признается в любви к мальчикам... и где очень, очень хорошо видно, как он сосётся с тобой. — Удовольствие расплылось по его лицу жирной, самодовольной маской. Член под моими пальцами дёрнулся, стал каменным, будто подтверждая его наслаждение своей победой. И все это в день рождения Баттерса. Отвращение, острое и жгучее, скрутило желудок, выворачивая его наизнанку. Я поморщился, чувствуя, как скулы напряглись, но рука продолжала своё мерзкое движение по инерции страха. — Блефуешь... — выдавил я сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как волосы рвутся у корней, посылая новые иглы боли в кожу головы. — Не успел бы ты... Он резко схватил меня за подбородок, сжал костяшками пальцев, заставляя челюсть разжаться с болезненным щелчком. Сухие, потрескавшиеся уголки губ разошлись. После надавил пальцами второй руки на разбитый нос и свежая струйка крови потекла по трещинам на губах. Тёплая и солёная, прямиком на язык. Медный, ржавый привкус заполнил рот, смешиваясь со слюной. Это все, что у меня осталось от Баттерса. Это все, что я от него получил и Эрик любезно мне это решил продемонстрировать. — Неужели блефую? — Шёпот Картмана обжёг ушную раковину. Он наклонился ещё ниже. Массивная тень поглотила меня целиком, заслонив всё дышащей ненавистью тьмой. — Давай проверим завтра? Уверен, его благочестивая мамаша сойдет с ума от праведного гнева. Может, снова попробует прибить своего пидорка сыночка? Как в прошлый раз? Как в прошлый свой приступ? — Последние слова он выдохнул с наслаждением, смакуя. Он снова дёрнул за волосы у корней. Резко, выворачивая кисть и вырывая клочья, одновременно сдавив челюсть костяшками пальцев так, что та затрещала под натиском, угрожая сместиться с болезненным хрустом. Боль пронзила череп. Потом отпустил для того, чтобы с переместить руку на мою шею. Пальцы толстые, липкие и сильные легли на горло. Не просто сдавили. Впились. Ладонь вдавилась в кадык, указательный и большой пальцы пережали сонные артерии с боков, остальные сомкнулись на трахее сзади. Воздух перекрыло мгновенно. Гортань сжалась в мучительном спазме, пытаясь втянуть хоть глоток, хоть ничтожную струйку, но безуспешно. В ушах зашумело. Сначала как далёкий прибой, потом грохот нарастал, превращаясь в оглушительный рёв падающего поезда, смешанный с высоким, пронзительным звоном. Тёмные пятна заплясали перед глазами, сливаясь в сплошную, пульсирующую черноту, прорезаемую лишь искрами: красными, белыми, ядовито-зелёными. Мурашки, ледяные и противные, пробежали по спине, как полчище маленьких пауков, вгрызаясь под кожу, и вызывая судороги. Я мотал головой, отчаянно, бессильно отрицая, пытаясь вырваться из стальных пут его пальцев, но его хватка была невыносимо крепкой. Я знал. Вся глубина моей никчемной души, та самая беспросветная бездна, знала, что его угрозы не были пустыми. Он всегда держал слово. Особенно самое мерзкое, самое разрушительное. — З-зачем?.. — Хрип вырвался из пережатого горла. Нечеловеческий, булькающий звук, больше похожий на предсмертный стон утопленника или лопнувшего кузнечного меха. Слюна, смешанная с кровью, выступила на губах. Картман лишь сильнее вдавил пальцы в хрящи, наслаждаясь хрустом и моей немой агонией. Его губы растянулись в зверином, триумфальном оскале, обнажая желтые, похожие на гнилые доски, зубы. — Кеннет, котенок, ты сам виноват, — прошипел он, его голос был густым, довольным. — Решил, что имеешь право на личную жизнь? На что-то за пределами меня? Ошибся. Глубоко и так наивно ошибся. А теперь... извинись. Хорошенько. От всего своего предательского сердечка. Скажи, что ты никчемная шлюха, что ты моя шлюха. Сознание начало плыть. Давление в висках стало невыносимым, будто череп вот-вот лопнет. Грудь горела огнем, легкие, лишенные кислорода, лихорадочно сжимались в пустых конвульсиях, пытаясь найти хоть каплю воздуха. Мышцы шеи и плеч онемели от напряжения, пытаясь противостоять сокрушительной силе, но зрение сузилось до туннеля, в конце которого светилось его лицо – расплывчатое, искаженное садистским блаженством. Я почувствовал, как влага стекает по щекам. Слезы, вызванные не болью, а чисто физиологической реакцией тела на удушье. Внезапно давление ослабло. Не отпустило совсем, но позволило крошечной, жгучей струйке воздуха просочиться в спазмированное горло. Это было мучительно, как влить кислоту в гниющую рану. Я надрывно, с хриплым всхлипом втянул этот глоток, тут же закашлявшись так сильно, что казалось, выплевываю собственные легкие прямо ему в ладони, выворачивая наизнанку все свое существо. Кашель рвал глотку, сотрясал все тело. Слезы текли ручьями, смешиваясь с кровью и слюной. Я задыхался даже теперь, когда воздух был, но диафрагма, словно застывшая от предыдущего бескислородного шока, отказывалась нормально опускаться и подниматься Сгорбившись, дрожа всем телом, я опустил взгляд на паркет, испачканный моей кровью. Его властный, маслянистый взгляд ползал по моим согнутым плечам, по измученной шее с уже проступающими багровыми отпечатками пальцев, по позе полной, животной покорности. Он пожирал мое унижение, мою сломленность, впитывал их, как губка, насыщаясь каждым моим судорожным вздохом, каждым хрипом, каждым признаком распада. — Я... твоя ш-шлюха… — Голос сорвался, превратившись в сиплый, разбитый шепот, едва различимый над моим собственным тяжелым, свистящим дыханием. Каждое слово давалось бесконечной мукой, как будто горло было усеяно мелким битым стеклом. — Что... что я могу сделать... чтобы ты оставил его в покое? Забрал флешку? Забыл... забыл про него? Картман замер. Тишина повисла густая, звонкая, наполненная лишь непрекращающимся шумом в ушах, похожим на пчелиный рой под черепом и моим собственным прерывистым дыханием. Он глубоко втянул воздух раздувшимися ноздрями, его грудь поднялась медленно, величественно. Его маленькие, глубоко утопленные в жировых складках глаза сузились, выцеживая из меня каждую крупицу боли, страха, унижения. Жадный, алчный блеск в них вспыхнул с новой, почти физической силой. Это был не взгляд. Это было прикосновение. Липкое, влажное, ползучее. Он пожирал меня глазами, скользя по острым углам ключиц, по багровым отпечаткам своих же пальцев на моей шее, по знакомой карте старых шрамов и свежих синяков. Его взгляд буравил, впитывал, присваивал. Уголки мясистых, бледных губ поползли вверх. Медленно, с невозмутимой, ритуальной торжественностью. Это была улыбка не радости, а абсолютной, садистски-удовлетворенной власти. Улыбка диктатора, раздавившего последнее сопротивление. Он победил. Как и всегда. — Если исчезнешь из его жизни, — его голос внезапно стал низким, бархатным, почти певучим, и от этого в тысячу раз отвратительнее. Он протянул руку. Не для удара. Для «ласки». Его пухлый, влажный палец с коротко остриженным ногтем медленно, с преувеличенной нежностью, провел по моей щеке, смазав соленую дорожку слезы. — Полностью. Навсегда. Ни слова. Ни взгляда. — Палец задержался у уголка моих дрожащих губ, надавил. — Тогда… может быть, подумаю. Его глаза, еще секунду назад полные ярости, теперь сияли странной, извращенной лаской, будто ничего не произошло, будто он не душил меня минуту назад. Эта внезапная перемена очень пугала и настораживала. Я почувствовал, как внутри что-то отключается. Гул в ушах нарастал, превращаясь в сплошной белый шум. Остался только один примитивный, животный ритм, отстукивавший в висках: сделать-покончить-пережить. Не думать. Не чувствовать. Двигаться по накатанной колее позора, самой короткой дороге к передышке, которая никогда не будет искуплением. Медленно, через боль и сжавшую диафрагму тошноту, поднял руки к плечам. Пальцы, холодные и нечуткие, нашли застежку. Шелк заскользил под подушечками. Я дернул. Лёгкий, едва слышный звук разорвавшейся нити и один рукав соскользнул с плеча, обнажив ключицу, покрытую тонкой плёнкой холодного пота. Второй рукав. Движение стало резче, отчаяннее. Ткань, лишённая опоры, сползла вниз, обнажая грудь, живот, паутину старых жёлто-зелёных синяков и свежих, багровых полос. Его трофеи, карта его власти на моей коже. Воздух комнаты, тяжёлый от смрада и духов, коснулся обнажённого тела. Он был терпким, как дыхание самого помещения. Мурашки побежали не от температуры, а от этого прикосновения, от осознания своей наготы перед ним. Я наклонился, чтобы стащить платье ниже талии. В позвоночнике щёлкнуло. Боль от свежих ушибов на рёбрах вспыхнула ярко и чётко. Это была хорошая боль. Реальная. Она отвлекала. Я люблю эту боль. Ткань зацепилась за бедро, за резинку боксеров. Я дернул снова, с тупым упрямством. Шёлк с треском поддался, соскользнул на пол бесформенным, светлым озером вокруг моих ног. Я стоял теперь в центре этого озера, в одном нижнем белье, дрожа от напряжения и холода, которого на самом деле не было. Я знал, почему Кармтан любит, когда я без одежды. Он наблюдал. Молча. Его взгляд ползал по каждому сантиметру обнажённой кожи, выискивая новые детали для своей коллекции. Он смотрел не с похотью, а с собственническим удовлетворением коллекционера, который видит, как экспонат сам занимает предназначенное ему место в витрине. Оставался последний шаг. Самый простой и самый невозможный. Резинка боксеров впивалась в кожу. Я провёл большими пальцами под ней, ощутил тепло тела, контрастирующее с ледяным онемением кончиков пальцев. Медленно, будто преодолевая сопротивление не ткани, а самого закона физики, оттянул её вниз. Ткань соскользнула. Упала поверх платья, завершив картину. Всё. Больше нечего снимать. Не за что спрятаться. Я стоял обнаженный не просто физически. Душа была вывернута наизнанку, выставлена на этот спертый, пыльный воздух. Не было даже тени выбора, искры мысли о сопротивлении. Мозг отключился, оставив после себя вакуум, залитый густым, липким стыдом, и одно-единственное, четкое понимание: нужно все это закончить. Просто потому, что таков порядок. Таков прописанный мне сценарий. Сделал мелкий, прерывистый вдох, наполняя лёгкие тем самым запахом и начал опускаться. Колени подогнулись сами, предательски мягко, будто давно знали дорогу к испорченному паркету. Он сидел передо мной, монументальный и довольный. Его тень, искажённая прыгающим светом лавовой лампы, накрыла с головой. Я больше не видел его лица, только массивный живот и тот самый член, твёрдый и требовательный, на уровне моих глаз. Мир сузился до этого куска плоти, до жжения в горле, до гула в ушах, который глушил все. Оттянув штаны Эрика еще ниже, я освободил его окончательно. Сознание поплыло, отделилось, зависло где-то под потолком, наблюдая за этим телом, совершающим заученные движения. Губы, холодные и онемевшие, безвольные, нашли свою цель. Наклониться было физически тяжело, а шея, сведенная недавней хваткой, ныла. Позвоночник будто окаменел. Я зажмурился на миг, в этой крошечной, украденной у времени паузе, пытаясь вдохнуть ртом, но воздух был тем же густым, удушающим, принадлежащим ему. Потом медленно заставил себя наклониться ниже. Лицо приблизилось к лобку, к темным, жестким, вьющимся и слипшимся волосам. Мой нос, все еще забитый свернувшейся кровью, но чувствительный к этой вони, невольно уткнулся в эту грубую, неприятную щетину. Волосы кололись, впивались в кожу щеки, вызывая новый, более сильный рвотный позыв. Я отодвинулся и сжал зубы до боли, сдерживая конвульсивный спазм желудка. Глаза застилала влага. Я открыл рот. Челюсть щёлкнула, всё ещё ноющая от его хватки. Я сделал то, что от меня требовалось. Погрузился в эту влажную, удушающую темноту, где не было воздуха, только его вкус и запах, въедающиеся в слизистую, в нёбо, в самое нутро. Движения были отработанными до автоматизма годами такой же «работы». Вверх-вниз. Ритмично. Монотонно. Мысли утонули в белом шуме. Чувства отключились, оставив лишь базовые сигналы: боль в сведённой шее, судорогу в челюсти, тошноту, подкатывающую каждый раз, когда я заходил слишком глубоко и задняя стенка гортани сжималась в протестующем спазме. Сверху доносилось его тяжёлое, прерывистое дыхание. Потом голос, глухой, доносящийся будто из-под воды: — Вот так… вот так, котёнок… Знаешь своё место. Его рука снова легла мне на голову. Не держала, не направляла, просто лежала, как ярмо, как печать собственности. Его пальцы перебирали мои волосы, то сжимая их в кулак и дёргая в такт движениям, то почти нежно расправляя пряди. Я сосредоточился на дыхании. Короткие, жадные вдохи носом, когда был шанс. Воздух был тем же спёртым, вонючим. Я считал эти вдохи. Раз. Два. Десять. Двадцать. С каждым числом я всё глубже уходил в себя, в ту внутреннюю камеру, где не было ни Картмана, ни этого кошмара, только холодная, беззвучная пустота. Туда, где когда-то жили надежды. Внезапно его движения стали резче, хватка в волосах жёстче. Он тянул меня на себя, контролируя глубину, темп, всё. Его дыхание перешло в хриплые, короткие всхлипы. Я знал, что это приближается конец. Физический конец этому акту. Последний рывок. Я напрягся, готовясь, мысленно отстроив плотину против рвотного рефлекса, против паники, против всего. Он издал низкий, животный стон, и его тело затряслось в судорогах. Рука на моей голове впилась мёртвой хваткой, пригвоздив меня на месте. Горло сжалось. Я замер, глаза снова зажмурились от напряжения, ожидая, пока пройдут последние толчки, пока его хватка ослабнет. Когда это случилось, он оттолкнул меня от себя. Не грубо, а просто убрал руку, и я отпрянул, потеряв равновесие, и опустился на пол, на спину, в ту же лужу из платья. Я лежал, не в силах пошевелиться, задыхаясь. Воздух, наконец свободно врывавшийся в лёгкие, обжигал. Я закашлялся, судорожно, рвуще, пытаясь очистить горло, выплюнуть горечь и слюну. Слёзы текли из глаз ручьями, но я даже не пытался их смахнуть. Надо мной возвышалась его фигура. Он поправлял одежду, застёгивал брюки с тем же деловым, озабоченным видом. Его дыхание постепенно выравнивалось. Он посмотрел на меня сверху вниз, и в его взгляде не было ни злобы, ни удовольствия, лишь привычное, спокойное удовлетворение от завершённого дела. — Неплохо, — сказал он просто, голос его снова стал обыденным, будто он комментировал погоду. — Можешь идти. Если хочешь, одежду найдешь там, где и обычно. Он повернулся и зашагал к выходу из комнаты, не оглядываясь. Его тяжёлые шаги отдавались в тишине гулко, словно удары молота по крышке гроба. Дверь открылась и закрылась с тихим щелчком. Я остался лежать на полу. Холод от паркета просачивался через тонкий шелк платья, на котором я лежал, в спину, в бёдра. Я смотрел в потолок, в потёмки, где плясали отсветы от лавовой лампы. Красные и жёлтые пузыри всё так же лениво поднимались и опускались. Бессмысленно. Гипнотически. Баттерс теперь навсегда останется в том моменте, где его предал единственный, кому он, по своей наивности, мог довериться. Его мир, и без того хрупкий, теперь будет раздавлен. А я? Эта комната, этот пол, этот вкус во рту, это и есть я. Больше ничего нет. Я медленно, с тихим стоном, поднялся на локти. Каждый мускул ныл. Я откашлялся, сплюнул на паркет рядом с уже почерневшими пятнами своей крови. Потом поднялся на ноги, пошатываясь. Поднял скомканное, испачканное платье и боксеры. Не глядя, натянул их обратно. Ткань прилипла к влажной коже, вызывая дрожь. Подошел к комоду, где он обычно оставлял для меня вещи и накинул сверху кофту. Я подошёл к зеркалу на стене. Отражение было размытым, но я узнавал черты. Разбитый нос, запёкшаяся кровь на губах и подбородке, красные, опухшие глаза. Багровые отпечатки пальцев на шее. Пустой, остекленевший взгляд человека, который только что похоронил последнюю иллюзию. Я повернулся и побрёл к двери. Ноги подкашивались. Рука нащупала холодную латунную ручку.

***

Целый час протек сквозь пальцы, как тяжелая, вязкая смола. Не просто время, сама реальность здесь, в этом доме, казалась густой и липкой. Я сидел, вжавшись в угол гостиной так плотно, что узоры обоев отпечатались на моей спине сквозь ткань кофты Картмана. Моим укрытием служила щель за массивной портьерой, поглотившей крики и хохот безумной вечеринки. Сюда доносился лишь приглушенный, монотонный гул баса, музыки, разговоров и редкие, неуверенные шаги за тканью. Они звучали так, будто призраки бродили по краю моего сознания, искали кого-то. Меня? Люди, мелькавшие в редких просветах между складками, казались мятыми, бесформенными тенями в стробоскопе угарного света. Их размытые лица, блестящие от пота и жирного блеска, кривились в пьяных, беззубых улыбках или гримасах животной усталости. Они были безмолвными свидетелями бурно прожигаемого времени, а я гвоздем, на котором это время застряло и начало гнить. В голове стояла не тишина, а пустота. Звенящая, леденящая, как в заброшенном соборе после отзвучавшего реквиема. Мысли рассыпались в песок, едва успев сформироваться. Картины последних часов проносились с калейдоскопической, обезумевшей скоростью, выхватывая обрывки: вспышку боли, едкий запах алкоголя и немытого тела, скрипучий голос Эрика... Я разрушил что-то хрупкое и чистое одним своим грязным присутствием. Я чудовище. Картман... Фамилия вызвала немедленный, болезненный спазм где-то глубоко под рёбрами, сжав внутренности в тугой, тошнотворный узел. Эрик злится. Он кипит, как ядовитый котёл. И он будет мстить. Его месть... Мысль обрывалась, не в силах даже облечь ужас в форму. Я прижал ладонь к груди, пытаясь нащупать пульс. Глухие, отчаянные удары. Слишком быстрые, неровные. Убедиться. Да, жив. К сожалению, чертовски жив. Сердце колотилось тупым, навязчивым стуком, отдаваясь в пластиковых рёбрах и стянутых до предела висках. Стеклянным, заплаканным взглядом, лишённым фокуса, я уставился в одну точку на обоях. Скучный, повторяющийся узор из переплетённых линий стал единственным якорем. Механически, пальцами, которые мелко дрожали, я поднёс к губам косяк, «любезно» подаренный Картманом. Плата за моё временное невмешательство или часть изощрённой пытки? Горький, едкий дым заполнил рот, обволок лёгкие тяжёлой пеленой, но не принёс ни желанного оцепенения, ни забвения. Лишь подчеркнул вкус крови и горечи на языке. Ненавижу курить. Тревога и страх извивались под кожей. Зуд, жуткий и неуловимый, пробегал по венам на запястьях, шее, заставляя пальцы судорожно сжиматься в кулаки, оставляя на ладонях полукруглые отметины от ногтей. Каждый нерв был оголён, каждая клетка вибрировала от пережитого шока. Порой дыхание замирало, и я ловил себя на том, что забываю дышать. — Паршиво выглядишь, — прозвучало совсем рядом, пробив толщу воды под которой я находился. Я медленно повернул голову. Шея ныла. Рыжий парень. Тот самый, что до этого наблюдал за мной со странной смесью жалости и клинического интереса. Он выпрямился, опершись лопаткой о стену, и глубоко, с присвистом выдохнул. Звук усталости и, возможно, смутного отвращения ко всему этому цирку. Он отвел взгляд, будто с внезапным интересом изучая невидимую трещину в паркете. — Решил поделиться фактом или подкатить, чтобы отыметь в туалете за пару баксов? — отозвался я. Голос звучал плоско, безжизненно, как стук камешка о жесть. Незнакомец усмехнулся коротко, беззвучно, лишь уголки его губ дрогнули. Не ожидая приглашения, он опустился рядом, его колено почти коснулось моего. От него пахло тёплым, ореховым ароматом дорогого коньяка, смешанным с цитрусом. Запах был неожиданно... человечным, земным, грубым контрастом стерильному химическому страху, что висел вокруг меня. — Мне жаль, что так вышло у вас с тем пареньком, — произнёс он тихо, будто обращаясь не ко мне, а к клубам дыма, застрявшим под потолком. Его пальцы нервно перебирали, костяшки стучали по собственному колену. Быстрый, отрывистый барабанный бой, выдававший скрытое напряжение. — Неважно, — выдохнул я, и выдох сорвался на сиплый хрип. Я уставился в пыльную щель между половицами, где копился мусор вечеринки: окурки, крошки, чей-то разорванный браслет. — Он заслуживает... другого. Чего-то светлого. Чего угодно, только не... — Голос снова подвёл, стал хриплым шёпотом. — ...никчемной шлюхи. Картман... — имя обожгло язык, — ...он, в принципе, прав. ...он прав. Лучше... даже не пытаться. Только хуже сделаю. Мне показалось, что незнакомец смотрит на меня теперь иначе. Его взгляд скользил по лицу, задерживаясь на синяке на скуле, на запёкшейся у уголка рта крови, на тусклых, будто выгоревших глазах. Но это не была липкая, оценивающая проверка товара. Это было изучение. Как будто он разглядывал сложный, дорогой, но катастрофически сломанный механизм, пытаясь понять, какие именно шестерёнки вышли из строя и есть ли шанс их починить. — Ты бы мог... измениться. Ради него. Завязать со всем этим, — сказал он осторожно, взвешивая каждое слово, будто ступая по хрупкому насту. Я устало, почти бесшумно выдохнул. Звук вышел сдавленным, как скрип ржавой пружины. Снова заставил себя поднять тяжёлую голову, встретив его зелёные, не по-вечернему ясные глаза. В них читалось не только сочувствие, но и упрямое, докучливое любопытство. — Думаешь, я для души это делаю? Для кайфа? — спросил я. Голос оставался плоским, но в словах прозвучала обнажённая, циничная прямота. Как если бы я сорвал с гниющей раны повязку и сунул ему в лицо. — Если я перестану зарабатывать... я потеряю крышу над головой. Останусь на улице. Или того хуже. Это не хобби, понимаешь? Это цена за то, чтобы просто существовать. Мои слова, высказанные с убийственной ясностью, явно ошеломили его. Он резко отвел взгляд, уставился в потолок, затянутый сизой дымкой, и задумчиво нахмурился. Пальцы снова задвигались, теребя мятую ткань кофты на груди. Он провёл рукой по щетине на подбородке в жесте растерянности. Молчание повисло между нами, плотное, неловкое, наполненное гулом баса и моим сиплым дыханием. — Слушай... — начал он наконец, и в его голосе появилась новая, твёрдая нота. Взгляд вернулся ко мне, и в зелёных глазах теперь горел решительный, почти вызовный блеск. — Есть одно место. Кафе на углу Пятой и Мейн. Отец моего друга, Твика... ему срочно нужен работник. Официант. Разносить заказы, убирать столы. Работа честная. Не блеск, но... нормальная. Не хочешь попробовать? Сходить, поговорить? Они люди... адекватные. Я замер. Мысль о «нормальной работе», о белой рубашке, о клиентах и чаевых, о простых будничных проблемах показалась настолько абсурдной, пришедшей из другой, параллельной, светлой вселенной, что мозг на секунду отказался её обрабатывать. Она не вписывалась в реальность, залитую неоном страха, звоном пустых бутылок и холодным прищуром Картмана. — Меня? — выдавил я наконец, и голос предательски дрогнул. — Возьмут? С моей-то... биографией? Она же, как клеймо. Кто захочет, чтобы... чтобы такой, как я, подавал им сэндвичи? Это же дурная слава на весь район. А если Эрик прознает? Он просто сожрёт это место вместе со мной. — Попробовать стоит, — отрезал он твёрдо, почти властно. В его тоне не осталось места для обсуждений. — Ты всё равно ничего не теряешь. А с Эриком... мы как-нибудь разберёмся. Хуже уже не будет, согласись. Кстати... — он вдруг протянул руку вперёд — не для формального рукопожатия, а скорее как жест доверия, предложение контакта на равных, — я Кайл. Кайл Брофловски. В его мягкой, чуть кривоватой улыбке вдруг появилось что-то неуловимо тёплое и обнадеживающее. На бледных, густо усыпанных веснушками щеках, казалось, заплясали отсветы от где-то мелькнувшего света. Этот свет, крошечный и далёкий, на секунду дрогнул в кромешном мраке внутри. — Кенни, — прошептал я в ответ. Голос был тихим, хриплым, но это было имя. Моё имя. Не «котенок», не «милый», не «шлюха». Кенни. Машинально, я поправил спутанные, влажные от пота пряди волос на лбу. Медленно, преодолевая скованность в спине, выпрямился, оторвавшись от стены. Теперь это была не грань пропасти, а просто стена. Возможно... точка опоры. Крошечная, шаткая, почти неосязаемая. Дрожь в руках не утихла, пустота в голове не заполнилась, но где-то в самой глубине, под грудой осколков и страха, шевельнулось что-то новое. Слабая, робкая вибрация. Похожая на тень надежды.