Урод.

Конец дня встретил меня приглушенным скрипом ворот. Их старые петли пропели тонкую, уставшую ноту, будто и металл утомился от моих бесконечных возвращений. Двор слишком сильно зарос. Лопухи, тяжелые и бархатистые, возвышались над ковром чертополоха с его сухими, цепкими соцветиями. Воздух висел густой субстанцией, пропитанной сыростью остывающей земли и терпким дыханием ржавчины, исходившим от скелета велосипеда Карен. Его покореженное колесо символом забытого детства, навечно застыло в крапиве. Дверь поддалась под нажимом плеча с тихим треском рассыхающейся древесины, будто в этом теле «дома» лопнула последняя, натянутая жила. Я втиснулся в щель прихожей, и за мной вползла не прохлада осеннего вечера, а иное, тягучее и невесомое бремя. Легкие инстинктивно замерли: вдруг сегодня родители снова не пришли? Но нет. Из кухни, сквозь эту гробовую завесу, пробивалось тяжелое, булькающее дыхание, знакомое до каждой паузы между вдохом и выдохом. Всё на своих местах. Шарить рукой по стене в поиске выключателя казалось довольно бессмысленным занятием. Да и глаза, затуманенные долгой дорогой и внутренней измотанностью, видели мир сквозь сероватую, усталую пелену. Я двинулся навстречу тускло-желтому прямоугольнику кухонного проема, единственному бледному отсвету уличного фонаря, ворвавшемуся сквозь грязное стекло. Ладонь скользнула по стене, шершавой от вздувшихся и лопнувших обоев, подсознательно отсчитывая знакомый маршрут по трещинам и шероховатостям. Пальцы на мгновение коснулись холодного, гладкого стекла фотографии в рамке и отдёрнулись, будто обожглись прикосновением к прошлому. Нет, точно не сегодня. Под ногой, на третьей от входа половице, должен раздаться тот самый предсказуемый, скрипучий звук. Я предусмотрительно переступил через нее, с выверенной годами легкостью, избегая лишнего шума. И вот она предстала передо мной. Картина, вписанная в интерьер, как неотъемлемая часть уродливого пейзажа. Мать. Её фигура безвольно обрушилась на стол, голова утонула в сгибе локтя, из ослабевшей руки выпала и покатилась по полу пустая бутылка, издав глухой, характерный стук. От неё, от мятого платья, от всей этой неподвижной массы тянуло кисловатым перегаром, смешанным с затхлостью немытого тела. В сознании, беззвучно и устало, щёлкнуло: «опять». Не гнев, не жалость. Просто усталое, бесконечно повторяющееся «опять». И сразу вслед, низко подползло другое, мерзкое, постыдное облегчение. Горькое, как полынь. Сегодня не будет её нескончаемых слёз, переходящих в истерический вой. Не услышу этого хриплого, изодранного голоса, выкрикивающего одни и те же проклятия, въевшиеся в память глубже, чем шрамы на коже. Сегодня тишина. Она просто спит. И это единственная, убогая милость за эти сутки. Взгляд, скользнув по столу, нашёл другую точку в полосе тусклого света. Карен. Сидела, свернувшись над раскрытой тетрадью, карандашом выводя что-то на полях. Её худенькие ноги в носках, протертых до дыр на пятках, ритмично покачивались под стулом, отбивая тихий, живой такт. Этот звук был единственной мелодией, единственным доказательством жизни в этом тлене. Что-то болезненно дрогнуло где-то глубоко внутри. Невыносимая смесь боли и хрупкой нежности. — Ты пришёл! Она взметнулась со стула, который отчаянно взвизгнул по полу, и ринулась ко мне не шагами, а единым порывом, маленьким сгустком неистраченной энергии. Врезалась, обвила руками и уткнулась лицом в живот. Я ощутил под тканью тепло её щеки, тонкий, чистый запах детского шампуня, который отчаянно боролся с атмосферой «дома». И вдруг всё внутри, окаменевшее и сжавшееся в тугой узел, на мгновение, только на мгновение, дрогнуло и ослабло хватку. — Как твой день, бусинка? — Мой собственный голос прозвучал непривычно хрипло, как если бы им давно не пользовались. Ладонь легла на её голову, и под пальцами ожила шелковистая пушистость волос. Простое, спасительное прикосновение. — Я получила пятёрку по математике! И уроки почти закончила! — Она выпалила это, не отпуская, и её звонкие и чистые слова зазвенели в затхлой тишине, как хрустальные колокольчики. Она потянула меня к столу. — Смотри! Я позволил ей вести себя, стараясь в полумраке не наступить на разбросанные по полу тени-предметы. Наклонился. На странице, под тусклым светом, жили аккуратные ряды цифр, а на полях цвели неумелые, но выведенные с трогательным усердием разноцветные цветы. В горле встал ком. Вот он, единственный, настоящий источник света, который исходил не от фонаря за окном, а от неё. — Ты у меня умница, — прошептал я, и в этих словах не было ни капли фальши, только сокрушительная, горькая правда. — Я тобой горжусь. Ты кушала сегодня? Сияние на её лице померкло, сменившись очертаниями вины и настороженности. — Нет, — выдавила она негромко. — Я просила маму... она сказала не приставать по глупостям... и заснула. Как по сигналу, мать не громко, с булькающим хрипом, всхлипнула во сне, прижимая к себе невидимую бутылку. В груди закипела знакомая, едкая волна. Не на неё. На всю эту безвыходность, на эту порочную клетку. — Ладно, — выдохнул я, засучивая рукава. Оголились тонкие предплечья, синеватые пятна старой гематомы и край белого бинта. Карен видела, но молчала. Она научилась не задавать вопросы. — Давай я нам что-нибудь приготовлю. А ты доделаешь уроки, поешь и спать ляжем. Договорились? Она кивнула, уже без прежнего блеска в глазах, и покорно склонилась над тетрадью. Я обернулся к спящей фигуре. Самая тяжёлая часть ритуала только начиналась.

***

Все замерло в пронзительной, неподвижной тишине. Воздух в ванной был леденящей, сырой плотью, липкой пеленой приставшей к коже. После удушливого марева кухни это пронизывающее касание ощущалось почти как блаженство. Острым, обжигающим и болезненным. Я втащил мать внутрь. Её тело, лишённое не только воли, но и малейшего подобия тонуса, сползло по стене бесформенно и тяжело. Пальцы мои скользнули по плитке, цепляясь за швы, пытаясь удержать эту оседающую массу. Я повернул кран. Из ржавой губы смесителя с надсадным плевком сначала вырвалась струя ледяной воды. Она ударила по эмалированному дну ванны с таким свирепым напором, что колючие брызги, точно осколки стекла, впились в лицо. Потом где-то в глубине труб прогрохотало, древняя система внезапно захлебнулась и полилась тёплая вода, окрашенная в густой, рыжеватый оттенок. Мысль мелькнула с горькой иронией: воду оплатил Картман. Снова, хотя я снова и снова просил так не делать. В любом случае это значит, что сегодня можно смыть хоть часть этой внешней, налипшей грязи. Борьба с последствиями. Не с причиной. Никогда с причиной, но с их видимым, осязаемым слоем. Щелчок выключателя разрезал сырой воздух. Свет не зажёгся, он взорвался. Безжалостный, фосфоресцирующий, мертвенно-синеватый свет люминесцентной лампы, под которым не оставалось ничего живого, ничего тёплого. Он выжег все потаённые тени, обнажив каждую деталь. И в этом свете я увидел не человека. Увидел разлагающийся сосуд. Глубокие глазницы, словно выдолбленные и высушенные, тонули в сине-лиловых, почти чёрных провалах. Кожа на лице, серая и пористая, как старая, отсыревшая губка, была испещрена тончайшей сетью лопнувших капилляров. Резкие, грязные складки у почти беззубого рта, запечатанного подсохшей, белесой слюной. Застиранное до прозрачности платье, пропитанное потом, мочой и чем-то ещё неопределимо кислым, прилипло к телу жутковатыми, рельефными пятнами, обрисовывая запавшую грудь, костлявые бёдра. Ничего нового. Я видел это сотни раз. Но сегодня это было не просто лицо. Это было наглядное пособие по медленному, неуклонному распаду всего человеческого. И меня это тоже ждет в недалеком будущем. — Мама, давай, — выдавил я. Голос прозвучал как скрежет камня по металлу. Плоский, безжизненный, лишённый обертонов. Пальцы впились в мокрый, засаленный воротник. Она замычала, слабо забарахталась, пытаясь отбиться трясущимися, с искривлёнными, как корни, суставами пальцами. Ткань, сдираемая с её тела, издала не просто шорох, а отвратительное, чавкающее звучание, будто отдирали пластырь от мокрой, незаживающей раны. Запах хлынул осязаемой, почти вязкой волной. Концентрированная, прогорклая кислота перегара, смешанная с затхлым, сладковато-гнилостным духом давно немытого тела, запахом испорченного куска мяса. Воздух в лёгких стал густым и ядовитым. Я судорожно сглотнул, почувствовав, как слюна во рту сгущается от подступающей тошноты, стиснул зубы до боли и продолжил. Руки двигались сами. Теперь она стояла передо мной во всей своей жалкой, осквернённой наготе. Дряблая, обвисшая кожа желтовато-серого оттенка болталась складками на костлявых руках, на впалом животе. Рёбра выпирали так резко и четко, что казалось, вот-вот прорвут этот тонкий, безжизненный слой плоти. На боках, на бёдрах цвели огромные, жутковатые цветы гематом. От свеже-лиловых до гнилостно-жёлтых, багрово-зелёных. Между грудей, в каждой складке, везде лежали залежи серой, катышковатой пыли, смешанной с отмершими, шелушащимися чешуйками кожи. Не отвращение, не сострадание, лишь абсолютная пустота, в которой шевелилось только одно: необходимость закончить процесс. Как прочистить забившийся, зловонный канализационный сток. Я обхватил её за торс, чувствуя под ладонями холодную, липкую влажность кожи, и почти втолкнул в наполняющуюся ванну. Она рухнула в воду с глухим, мокрым шлепком, подняв волну, которая хлынула через край, унося с собой первые, маслянистые разводы грязи. Вода вокруг её тела мгновенно помутнела, превратившись в серовато-жёлтый, непрозрачный бульон. Руки автоматически нашли кусок дешёвого, грубого мыла, которое почти не давало пены, и жесткую, истёртую до дыр мочалку. И я начал мыть её. Спокойно. Методично. Абсолютно везде. Сначала взял её руку. Кожа под мочалкой была странно податливой, неживой, будто верхний, ороговевший слой уже отделился от тела и лишь держался на честном слове. Я тер ладонь, тыльную сторону, каждый палец в отдельности, проходился между пальцами, выскребая чёрную, забившуюся в щели грязь. Она сходила липкими комочками, растворяясь в мутной воде. Потом поднял её безвольную руку и прошёлся по подмышке, где кожа была особенно дряблой, испещрённой тёмными точками волосяных луковиц и застарелой, въевшейся грязью. Мыльная вода, стекая, обнажала синеватые, извилистые прожилки на её запястьях, похожие на карту высохших, мёртвых рек. — Отвяжись... ублюдок, — просипела она, не открывая слипшихся, отёкших век, и сплюнула мутной слюной прямо в воду у своих ног. Я молчал. Перешёл на вторую руку. Повторил ту же процедуру. Ладонь, пальцы, подмышка. — Весь в него... вся гадость его в тебе, — её голос, хриплый от алкоголя и немыслимой, копившейся годами ненависти, прорезал шум воды и впился в мозг, как ржавый гвоздь. В горле встал ком, сухой и колючий. Я встал на колени на мокрую, холодную плитку, положил ладонь на плечо и вдавил мочалку ей в лопатки. Водил ею вверх-вниз с такой немой, сосредоточенной силой, что на безжизненной коже тут же проступили красные, воспалённые полосы. Я тер спину, доходя до поясницы, до впадин по бокам, где налипли целые пласты омертвевшей, шелушащейся кожи. Я старался стереть не только грязь. Я пытался стереть этот голос. И само это биологическое, неотвратимое сходство, ставшее проклятием. Потом пересел, чтобы вымыть обвисшую грудь, с тёмными, сморщенными ареолами. Живот впалый, с дрожащими, водянистыми складками. И вдруг перелом. Тончайшая трещина в каменной поверхности бытия. Голос изменился. Стал тонким, слабым, потерянным и испуганным писком ребёнка, который заблудился во тьме. — Кевин?.. Что-то в самой глубине, под толщей онемения и льда, содрогнулось и замерло от бездонного ужаса. Это переключение, эта мгновенная метаморфоза была страшнее любой ругани, любого проклятия. Я молчал. С тем же механическим, неостанавливающимся усердием продолжил. Опустился ниже. Вымыл её бёдра, каждую гематому, каждое старческое, коричневое пятно на коже. Раздвинул колени и промыл с внутренней стороны, где кожа была особенно тонкой, почти пергаментной, и воспалённой из-за грязных рук ее нескончаемых приятелей. Прошёлся мочалкой по всем складочкам, смывая следы недержания и простого, физического разложения. Она не сопротивлялась больше. Просто сидела, обмякшая, безвольно, и лишь изредка её сотрясал глухой, влажный, беззвучный кашель. Я взял шланг душа. Струя, даже смягчённая ладонью, была жёсткой. Я направил её на её тело, смывая серую, невзрачную мыльную пену. Вода хлестала по рёбрам, по выступающим ключицам, сбегала в ванну быстротечными потоками. Потом я намылил ей волосы. Пальцы втирали пену в жирные, спутанные в колтуны, скользили по липкой коже головы, чувствуя подушечками жесткие, отросшие на несколько сантиметров тёмные корни. Я массировал, выскребал ногтями сальную, въевшуюся грязь у корней. Потом снова шланг. Струя ударила в макушку, и вода хлынула по лицу, заливая впадины глаз, стекая с острого подбородка. — Я ведь умерла, — сказала она просто, ровно, без единой интонации, глядя куда-то сквозь стену, сквозь время, сквозь саму себя. — Да, мам, — тихо ответил я, и мой собственный голос прозвучал из какой-то далёкой, чужой, абсолютно пустой галактики. — Я знаю. Она ничего не ответила. Просто сидела, подставляя потоку воды своё безвольное, отрешённое тело. Последние слова пришли уже шепотом, едва отличимым от шипения струи, от бульканья воды в стоке: — Всё пусто... одна пустота... — Да, мам, — снова автоматически, как эхо, согласился я, поворачивая ручку и выключая воду. Тишина, навалившаяся после, была физически давящей, плотной, как вата в ушах. Лишь тяжёлое, клокочущее на вдохе дыхание и монотонный, навязчивый, бесконечный стук тяжёлых капель с края ванны в лужу на полу — «кап... кап... кап...». Я накинул на неё грубое, жёсткое полотенце, ворс которого уже слежался, закостенел и почти не впитывал влагу. Напрягая каждую мышцу спины, чувствуя, как ноют и протестуют старые, неизлечимые травмы, я почти выволок её из ванны, волоча за собой по мокрому, холодному полу, и дотащил, полунеся, полутаща, до спальни. Свалил на неубранную, смятую кровать. Простыня под ней была влажной на ощупь и испещрена пятнами неясного, но однозначно биологического происхождения. Одевать её не было ни сил, ни желания, ни самого призрачного смысла. Я стоял в дверном проёме, глядя на это тело, закутанное в грубую ткань, которое уже не дышало, а лишь хрипело, с присвистом втягивая в себя отравленный воздух комнаты, и чувствовал, как окончательная, всепоглощающая усталость заливает меня, поднимается изнутри, как тот самый грязный, остывающий кисель из ванны. Она заполняла каждую клетку, вымывая последние, призрачные следы чего-то человеческого, оставляя лишь голый, отполированный до болезненного блеска инстинкт долга. Просто двигаться дальше. Выполнять следующий, предписанный пункт бесконечной программы. Я развернулся. Мои босые ноги хлюпнули по остывшей луже на полу, оставили влажные, быстро темнеющие следы на потрескавшемся, вздувшемся линолеуме коридора. Побрёл обратно на кухню, в удушливый полумрак, на который уже наползали вечерние тени. Нужно было готовить ужин. Просто следующий шаг. Очередной виток в этой бесконечной, замкнутой петле, в этом ежедневном, исчерпывающем ритуале под названием «дом», который давно, необратимо превратился в процедуру по обслуживанию медленно умирающего трупа. Единственное, что не дало мне сломаться окончательно, это моя младшая сестра.