погоня за несущественным

      Слава чувствует себя пятым колесом: Вани так ладят между собой, что аж тошно, хотя поначалу, помнится, оба чувствовали себя неловко, просто стоя рядом, — и Слава вздыхает, делая ещё глоток. Пивас нормальный такой, не из дешёвых. Как же, блять, Ваньку изменил ебучий мироновский прихвостень.       — Не впервые ссоритесь ведь, — кивает Ванёк, поправляя очки, пока Ваня чешет бороду и согласно мычит, — так что помиритесь ещё.       — Да бля, — протестует Слава и трёт переносицу, — щас вообще другое. Он написал новую поебень, снова сборник рассказов, но если его первый ахуенный, то этот мешанина какая-то, шаришь? Сори, бро.       Слава машет рукой Ване; всё-таки это друг Мирона, а слышать, как хуесосят друзей, приятно не то чтобы очень. Хотя Слава ржёт обычно, но это ж Слава. Ай, похуй. Ещё глоток — и становится попроще не запариваться. Как же так вышло? Пять лет жили душа в душу, Мирон отъебался от него со своим поганым огородом после того, как АСТ издали жалкую антиутопию-однодневку, а потом Мирону Янычу вздумалось написать ебливый сборник «Красота и уродство», который Слава прозвал просто — уродство. А как ещё? Никакого смысла, сплошное графоманское дрочево, даже поугарать не с чего.       Вспоминается какой-то особенно неприятный рассказ из несчастного уродства, и Слава кривится; он-то, наивный, думал, что спустя столько лет Мироша привык и что можно говорить правду так же прямо, как тогда, с огородом, но ведь нет — Мироша обиделся, сука такая, и из дома погнал чуть ли не ссаными тряпками.       — Зазнался мой Мироша, — горестно тянет Слава, — ой как зазнался.       Ваня согласно хмыкает, помешивая пельмеши в кастрюле, пока Ванёк стоит у него за спиной, уложив подбородок на плечо, и внимательно наблюдает, будто пытается найти в бульоне ответы на волнующие вопросы. Ну вот и почему они с Мироном не могут так же? Вани успели даже написать вместе не слишком длинный, не слишком фантастический, но роман, который выпустился в Антихайпе и знатно так хайпанул, а они с Миром, сколько бы ни пытались, понять друг друга в творчестве никак не могли. Ну, то есть, могли, но не могли — вот так.       — А ты надолго у нас? — вежливо интересуется Ваня, выключая газ и поворачиваясь к Славе, который опять присасывается к стакану с пивом.       Вопрос можно перевести как: «а ты долго собираешься мешать нам трахаться и наслаждаться счастливой семейной жизнью?»       Слава обречённо вздыхает — который раз за вечер.       — Как его величество Мирон Янович решит, — отвечает он.       — Надолго, — кивает Ванёк с кривой ухмылкой, за что получает от Вани тычок.       На троих пельменей маловато, да и пивас кончается быстрее, чем хотелось бы, но по крайней мере Вани не пытаются выставить его за дверь и даже тактично не трахаются за соседней стенкой, чтобы не смущать Славу, который остаток ночи ворочается на диване в гостиной, осознавая, что ужасно скучает по своей еврейской карлице.

***

      Утром следующего дня, когда Слава всё-таки отрубается ближе к пяти часам, звонит телефон, но не его — Ваня, растрёпанный и сонный, а ещё с засосами по всей шее, что за мерзость, выходит из спальни в одних семейниках и передаёт трубку Славе с многозначительным кивком. Слава, конечно, не дурак, но всё равно секунды две сомневается: может, и не Мирон это.       — Привет, — хрипит знакомый голос, когда Слава подносит мобилу к уху, и в нём угадываются нотки выкуренной пачки сигарет, хотя им обоим надо бы бросать.       С этим всегда проблема какая-то, ей-богу.       Слава машет рукой Ване, чтобы он съебался подальше и не мешал личному разговору, хотя вообще-то это не совсем честно, учитывая, что айфончик-то его, но щас совсем не до лишних размышлений: Слава только крепче перехватывает трубку и стискивает челюсти, пытаясь придумать, что такого сказать, чтоб не проебаться. Сложновато. Проще сиги бросить.       — Чего не мне позвонил? — ляпает Слава сдуру.       Вопрос неплохой, но не то чтобы важный.       — Я тебя в чёрный список закинул, — поясняет Мирон, а на фоне щёлкает колёсико зажигалки. Ещё одна? Так и до рака лёгких недалеко. Слава тоже встаёт с дивана, чтобы нашарить по столу чью-то из Ванек пачку, в которой уже спрятана зажигалка, и закуривает прям тут. — Ещё не знаю, буду ли доставать.       — Зато честно, — кивает сам себе Слава, — я не хотел тебя обидеть.       — Ты два часа выносил мне мозги с тем, что этот сборник не мог написать человек, а потом пытался выяснить, когда я успел создать свою нейросеть. Слав, ты конченый, просто наглухо отбитый. Я так и не понял, где ты шутил, а где правду говорил.       — Ну так правда же…       — Ещё одно слово про Нейромирона — и я выкидываю все твои шмотки из окна.       Слава затыкается.       Он и сам не слишком чувствует, когда начинает заносить, а то ведь бывает: заиграется в шутки и постиронию, а Мирона с его вечно серьёзным ебальником вообще не поймёшь — так и выходит, что один перегибает, пока второй молчит. За пять лет они оба привыкли как-то, но Мирон всегда был особенно чувствительным, когда дело касалось его творчества, а Славу это только больше подогревало.       — Я люблю тебя, — глупо признаётся Слава, ощущая свинцовую тяжесть где-то в области грудной клетки, будто там всё тисками пережали, ещё и в глотку ваты успели напихать. Не нравится. — Помнишь, как я испугался, когда оказалось, что у тебя не биполярка, а пограничка?       Мирон хмыкает, затягиваясь, и Слава подтягивает колени к подбородку. Сигарета тлеет прямо на покрывало. Он ещё откупится от Вань, а пока есть дела поважнее.       — Я пизда испугался. Ты столько лет лечился от одной хуйни, а потом оказалось, что это вообще что-то другое. Я ещё подумал: а вдруг от тех таблеток, которые я тебя сам же и заставлял пить каждый день, только хуже было?       — Не пытайся увести тему, — просит Мирон, но Слава, забываясь, качает головой, будто они сидят лицом к лицу.       — Я не увожу тему. Бля, Мирон, я так боялся, что делал тебе хуже, а щас понял, что хуй с этим таблетками, там не слишком-то отличался курс. Ты же, типа, весь такой холодный и борзый снаружи, а внутри пупсик-пупсик…       — Подбирай слова, прошу тебя.       В голосе слышен не то смешок, не то раздражение, не то всё сразу; Слава делает затяжку, выигрывая себе время.       — Ну, короче, я тебя как облупленного знаю, а всё равно накинулся с этими тупыми шутками про Нейромирона, — заканчивает мысль Слава.       Мирон замолкает где-то там, на другом конце Санкт-Петербурга, и дышит в трубку: Слава может с лёгкостью представить, как он прикрывает глаза, подставляя лицо утреннему ветерку — точно ведь вышел на балкон — с желанием успокоить нервы. Он так всегда делал, когда назревали очередные бытовые ссоры, а потом возвращался в квартиру посвежевшим и спокойным, усаживал Славу на кровать, чтобы как маленькому объяснить ему на пальцах элементарные вещи. Вот бы щас тоже так. Что имеем — то не ценим… Слава нервно смеётся, когда думает, насколько же подходит слово «имеем», а Мирон в это время вздыхает.       — Мне было смешные первые два раза, — говорит он, — но остальные сто тридцать два — нихуя.       — Я больше не буду, — пытается Слава.       — Мне нужно время, — Мирон не даёт и шанса.       Время? Правда? Как будто Славе щас не нужно время: чтобы обдумать произошедшее, чтобы понять себя и Мирона, чтобы перечитать «Красоту и уродство» — тут и всего времени мира не хватит, но он покорно молчит, находясь у Мирона под огромным каблуком.       — Я тоже тебя люблю, — спокойно добавляет Мирон и снова не даёт вставить и слова, потому что тут же сбрасывает трубку.       Слава подрывается с дивана, желая разъебать мобилу, но вовремя вспоминает, что она чужая, и, вздыхая, падает обратно на диван. Тут же орёт — и на его крик сбегаются Вани вместе с Гришей.       — Будешь знать, как курить в квартире, — хмыкает Ванёк, когда видит мелкую дыру прямо на жопе и ровный кругляшок ожога.       — У нас где-то был хлоргексидин, — сжаливается Ваня и скрывается в ванной.       Слава раздосадован — и даже больше.

***

      С Ваньком удаётся выбраться на прогулку только через пару дней: Слава сорок восемь часов просто валяется на чужом диване, не пытаясь дотянуться до телефона или пульта от телека, даже не спит, а просто — лежит, думает. Мирона он любит слишком сильно, это на грани нездорового, поэтому он не уверен, что сможет пережить разрыв без потери части своего рассудка — лучшей части вообще-то, потому что Мирон всегда уравновешивал и помогал не переходить какие-то границы, если они были на публике.       Его депрессивное валяние заёбывает обоих Вань, так что Ванёк чуть ли не силком тащит Славу в бар — проставиться, как бывало раньше, ещё в Хабаровске, — где они заказывают самое дешёвое пиво. Несколько кружек спустя все тупые шутки Ванька кажутся ещё более уморительными, а на пивко тянет всё больше.       Тогда-то и появляется Мирон.       В модном дорогом пальтишке и с ароматом гуччи он совсем не вписывается в бар питерской окраины, но люди здесь слишком пьяные, чтобы пялиться, и Слава рад этому, потому что он точно не хочет делиться красотой — уродства в Мироне вообще нет — своего парня. Возможно, уже бывшего.       Наклюканный Слава с шатающейся походкой идёт к Мирону, цепляясь за его пальто, пока Ванёк где-то позади хлопает этой картине и ржёт, хотя смеяться не над чем — алкоголь вскрывает ящик Пандоры и захлопывает его прямо перед тем, как вместе со страхом успевает выскользнуть надежда.       — Бросишь меня? — заплетаясь в словах, спрашивает Слава, уже не замечающий того, как входит Ваня, чтобы забрать Ванька и увести к такси.       — А ты курить бросил?       — Сравниваешь меня с вредными привычками? — даже объёбанный вусмерть Слава умел выстраивать предложения целостно и понятно, что уж говорить об обычном опьянении.       Мирон кивает:       — Самая вредная из всех.       — Надо бросать, — вздыхает Слава и тянется обнимать, забив хуй на толпу вокруг.       — Пойдём домой, а, — устало просит Мирон, не давая себя обнять, и тянет Славу к выходу.       Домой? А есть ли дом без Мирона?

***

      Башка раскалывается больше, чем после вписки в честь открытия Антихайпа, — возраст-таки берет своё, и Слава печально вздыхает этому открытию, о чём тут же жалеет, потому что от каждого лишнего жеста, даже такого простого, как вздох, голова начинает болеть сильнее, — и он уже готовится отдать Богу душу, когда рядом чувствует шевеление чужого тела и обнаруживает, что это Мирон. Не на диване!       — На тумбочке таблетки и боржоми, — сонно лепечет Мирон, не размыкая век, и начинает сопеть по-новому, а Слава вслепую нашаривает блистер вместе с бутылкой, наскоро запивая обезбол, чтобы отрубиться вместе с Мироном, но не забывает обрадоваться возможности обнять его.       Всё-таки дом есть — раз с Мироном.

***

      Второй раз просыпается с желанием хорошенько проблеваться и бежит к толчку; Мирон лениво плетется за ним, но из кухни, откуда тянется аромат кофе, перебивающий тошноту.       — Стареешь, — хмыкает Мирон, когда Слава поднимается с колен, сплёвывая остатки желчи.       — Старею, — печально подтверждает Слава, — мне искать новую квартиру?       Мирон поднимает брови, хотя и не выглядит удивлённо. Ох уж этот его ебальник. Как же Слава его любит.       — Ну, если тебя эта не устраивает, можем поискать новое жильё.       — Так мы не расстаёмся? — Слава тянется снова обнять, но Мирон брезгливо отпихивает, заставляя вспомнить о том, что неплохо бы почистить зубы. И помыться, а потом ещё раз почистить зубы и выпить анальгин. — За что ты мне такой…       — Вот и я задаюсь тем же вопросом. Ваня вчера приехал, сказал, что ты их заебал. Пришлось забирать.       Слава мычит.       — Дашь поцеловать, когда я буду пахнуть поприличнее?       — Дам, — улыбка Мирона слабая и печальная.       Слава выдыхает.       Может, это не последняя их ссора, но теперь он хотя бы может быть уверен в том, что Мирон не бросит его — даже несмотря на то, какой Слава конченый.